Криминальные истории. Магазин у дороги

— Продолжайте.

— Оделся, вышел потихоньку. Обувь надел городскую, кроссовки, — сапог-то резиновых у меня нет, я не рыбак. — Он невесело усмехнулся, и Горецкий мысленно отметил: вот они, следы гладкой подошвы на росистом песке, что заметил тогда Кораблёв. — Спустился к воде, к седовским мосткам. Казанка его там привязана была, к колышку. Я верёвку отвязал, столкнул лодку на воду, сам залез, весло взял и грести начал. Тихонько так, чтоб не плескать. К дальнему берегу правлю, к камышам у болота — там осока в человеческий рост, спрячу, думаю, концов не найдут.

— И тут появился Седов, — подсказал следователь.

Лицо Корчагина исказилось, будто от физической боли.

— Появился. — Он сглотнул. — Я уж почти до середины догрёб. И слышу — с берега ор: «Стой! Стой, ворюга! Куда лодку потащил?!» Гляжу — Пашка. С удочкой стоит, на свою зорьку вышел, как всегда. И увидел меня. А я ж на середине, деваться некуда. Он в воду — и за мной. Здоровый был мужик, плавал как рыба. Догнал быстро, за борт ухватился обеими руками, лодку к берегу разворачивает, на мелководье тянет. А сам орёт, не унимается.

— Что именно он кричал? Постарайтесь вспомнить дословно.

— Да чего он только не кричал, — Корчагин зажмурился, словно снова всё это слыша. — «Я тебя посажу, говорит, мало тебе земли, ты воровать удумал! Нищеброд, неудачник! Я тебя по миру пущу, в тюрьме сгниёшь!» И про суд: «Что, проиграл, утёрся? Так теперь ещё и за решётку пойдёшь, ворюга!» Тянет лодку, а сам в лицо мне всё это плюёт. И так мне горько стало, так обидно. Два года он надо мной измывался, а тут — последняя капля. Опять он сверху, опять победитель, а я — грязь под ногами.

Корчагин замолчал, тяжело дыша. Горецкий не торопил — пусть выговорится сам, до конца.

— Мы за лодку схватились, — продолжил тот глухо. — Он за один борт, я за другой. Качаемся, вода через край хлещет. Я кричу: «Отстань, отцепись!» А он не отстаёт, ещё пуще лезет, кулаком уж замахнулся. И весло у меня в руках было, я ж грёб им. И вот тут… тут у меня в голове будто щёлкнуло. Темно стало в глазах. Я и сам не понял, как весло вскинул, да и…

— Ударил, — тихо закончил Горецкий.

— Ударил, — эхом отозвался Корчагин, и по серому лицу его снова поползли слёзы. — Сзади, по затылку. Он как раз в тот миг наклонился, за борт перехватывался. Я думал — отпугнуть, чтоб руки разжал, чтоб отстал. А вышло… вышло, что прямо по голове, со всей дури. Он и охнуть не успел. Обмяк весь. Руки разжались, и — под воду. Лицом вниз.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь дробным стуком машинки. Адвокат сидел, опустив голову. Машинистка на миг замерла, потом снова застучала.

— Что было дальше? — спросил следователь.

— Дальше… — Корчагин вытер лицо ладонью. — Я сперва опешил. Сижу в лодке, а он рядом качается, не шевелится. Я его за плечо — тормошу, зову: «Паша! Паш, ты чего? Вставай!» А он молчит. И вода вокруг головы темнеть начала. Кровь. Я понял — всё, конец. Убил.

Он судорожно вздохнул.

— И вот тут, гражданин следователь, я самую подлость и совершил. Самую страшную. — Голос его задрожал. — Надо было его на берег тащить, людей звать, спасать. Может, живой ещё был, может, откачали бы. А я… я перепугался за свою шкуру. Подумал: все знают, как мы враждовали, как я ему смертью грозил при свидетелях. Скажут — убил из-за земли. Посадят навечно. И вместо того, чтоб спасать… я грести начал. Прочь от него. К дальним камышам.

— Вы бросили его тонуть, — без выражения произнёс Горецкий.

— Бросил, — выдохнул Корчагин, и плечи его затряслись. — Догрёб до осоки, лодку в камыши загнал, ветками закидал. Весло, окровавленное с собой прихватил — то, которым ударил. Думал — спрячу, отмою, никто не догадается. Скажут — сам Пашка спьяну утоп. А пока я лодку прятал да назад через болотину пробирался — весь в тине вымазался, штаны, кроссовки. Машину свою я ещё затемно за посёлок отогнал, в лесок, чтоб не светиться, — потому соседи и решили, что я уехал. А я пешком возвращался, кружным путём, через лес. Чтоб не увидел никто.

— А машину зачем прятали? — уточнил следователь. — Вы же лодку угонять шли, а не уезжать.

Корчагин горько усмехнулся.

— Сам не знаю. Запаниковал. Думал, заметут — пусть хоть машина в стороне будет, может, отопрусь, скажу — уезжал, меня и не было тут вовсе. Глупо всё. Преступник из меня — никакой. Каждый шаг — улика. Наследил везде, как телёнок.

Горецкий перелистнул страницу дела, достал несколько фотографий и разложил перед задержанным.

— Виталий Андреевич, для протокола предъявляю вам результаты экспертиз. Вот заключение судебно-медицинской экспертизы: смерть Седова Павла Игнатьевича наступила в результате утопления, которому предшествовала черепно-мозговая травма от удара тупым предметом по затылочной области. — Он выложил следующий снимок. — Вот заключение трасологической экспертизы: щепка, извлечённая из раны покойного, по структуре древесины и составу лакокрасочного покрытия идентична веслу, изъятому в вашем сарае, и точно совпадает со сколом на его лопасти. — Ещё снимок. — Вот дактилоскопическая экспертиза: отпечатки пальцев на борту лодки и на вёслах принадлежат вам. И, наконец, биологическая: кровь на весле и в лодке принадлежит Седову. Вы подтверждаете, что всё изложенное вами согласуется с этими выводами?

Корчагин даже не взглянул на фотографии. Он смотрел в одну точку перед собой.

— Подтверждаю, — прошептал он. — Всё так и было. Всё против меня. И поделом.

Горецкий молча собрал снимки обратно в папку. Дело было закрыто — плотно, без единой щели, без единой зацепки для будущей защиты. Признание ложилось на гранитный фундамент улик, и каждое слово подследственного лишь скрепляло этот фундамент намертво.

— Виталий Андреевич, — после паузы заговорил следователь, и в голосе его уже не было ни напора, ни хитрости — только тяжёлая, человеческая усталость. — Я обязан вам сказать. Вам будет предъявлено обвинение в убийстве. Но я как следователь отмечу в материалах дела ряд обстоятельств. Что удар был нанесён в ходе внезапно возникшей ссоры, в состоянии сильного душевного волнения. Что прямого умысла на лишение жизни у вас, судя по всему, не было. Что вы дали чистосердечное признание и активно способствовали следствию. Это не оправдание — человека вы погубили, и расплата неизбежна. Но суд эти обстоятельства учтёт. Скрывать их я не стану.

Корчагин поднял на него влажные, измученные глаза.

— Спасибо, гражданин следователь. Хоть за то спасибо. — Он помолчал, потом тихо добавил: — А только знаете, что меня изнутри жжёт сильнее всего? Не тюрьма. Не суд. А то, что я его тонуть бросил. Ведь он, может, жив ещё был. А я — грести прочь. Из-за земли проклятой, из-за лодочной станции, которой и не было никогда, одни мечты. Вот это мне теперь по ночам видеться будет. До самой смерти. Как он лицом вниз качается, а я — вёслами от него прочь.

Горецкий ничего не ответил. Да и что тут было ответить? Он повидал немало раскаявшихся убийц, но искреннее раскаяние, как он давно усвоил, мёртвого не воскрешает и убитого не вернёт. Оно нужно лишь самому убийце — чтобы дожить остаток дней, не сойдя с ума.

Допрос закончился. Корчагин расписался на каждой странице протокола дрожащей рукой, не читая. Конвойный увёл его — сгорбленного, постаревшего за одну ночь на десять лет. В дверях задержанный обернулся и бросил последний взгляд на следователя — без злобы, без мольбы, с одной лишь бездонной тоской. И вышел.

Горецкий ещё долго сидел один в опустевшем кабинете, листая дело. Потом собрал бумаги, спустился во двор Центра, где его уже поджидали Вероника Сташевская и Денис Кораблёв.

— Ну что, сознался по всем пунктам? — спросила Вероника, отрываясь от стаканчика с кофе.

— Сознался, — кивнул следователь. — От первого шага до последнего. Лодку угнать хотел, назло. Седов застукал, кинулся отнимать. Сцепились в воде. Корчагин не выдержал, ударил веслом. А потом — бросил тонущего и сбежал. Вот и вся история. Мелкая злоба, минутная вспышка — и два года тяжбы из-за клочка берега обернулись трупом и сломанной жизнью.

— Классика, — вздохнул Денис, разворачивая жвачку. — Не из-за миллионов убивают-то. Из-за обиды, из-за гордыни, из-за межи на огороде. Самые страшные дела — они всегда из-за мелочи.

— Из-за неумения уступить, — поправила Вероника. — Двое здоровых мужиков не смогли поделить песчаный спуск. И один теперь в морге, а другой — в камере. А спуск так и остался — лежит себе у воды, никому теперь не нужный.

Горецкий молча смотрел вдаль, поверх крыш города, туда, где за много километров отсюда лежало в обрамлении сосен Сосновое озеро. Сейчас там, должно быть, снова тихо. Тает над водой утренний туман, перекрикиваются петухи, плещется у мостков мелкая рыбёшка. И никто из дачников, поливая поутру свои грядки, уже и не вспомнит, что у этой тихой воды разыгралась когда-то маленькая, никому не заметная трагедия.

— Поехали, — сказал он наконец, открывая дверцу машины. — Дело закрыто. А там, глядишь, и новое подоспеет. Они ведь не кончаются никогда, дела наши.

— Это точно, — хмыкнул Денис, забираясь на заднее сиденье. — Покой нам только снится.

Машина выехала за ворота ЦКР и влилась в утренний поток. А Артём Горецкий, ведя автомобиль сквозь просыпающийся город, думал о том, что тихие воды и впрямь хранят самые мрачные тайны. Только вот вытаскивать эти тайны со дна — работа неблагодарная. Потому что под зеркальной гладью, сколько ни вглядывайся, почти всегда обнаруживается одно и то же: человеческая слабость, зависть да неумение вовремя остановиться. И ещё — холодная вода, что смыкается над головой и навсегда уносит чью-то жизнь в свою тёмную глубину.

Дело рыбака Седова было закрыто. Но Сосновое озеро осталось лежать на своём месте — тихое, гладкое, невинное с виду. И кто знает, какие ещё тайны таились до поры на его илистом дне.

Билет на поезд

Глава 1. Пропажа пассажира

Фирменный поезд номер двести семнадцать «Северная стрела» прибыл на конечную станцию Заозёрск с опозданием в сорок минут — и это опоздание, как вскоре выяснится, окажется не случайным. Серое осеннее утро едва занималось над перроном, моросил мелкий, въедливый дождь, и пассажиры, кутаясь в куртки и поднимая воротники, торопливо стекали по ступенькам вагонов на мокрый асфальт, спеша к зданию вокзала.

Проводница восьмого вагона, женщина лет пятидесяти с усталым лицом и крашеными в медный цвет волосами, по имени Раиса Степановна Голубева, стояла у входа в свой вагон, провожая пассажиров привычным механическим кивком. Состав почти опустел. Она уже прикидывала, что сейчас пройдётся по купе, соберёт постельное бельё, подметёт, сдаст вагон — и наконец-то домой, отсыпаться. Но что-то её беспокоило. Чувство было смутное, неуютное, как заноза под ногтем.

Четвёртое купе.

Из четвёртого купе вышли только трое. А ехало — четверо. Раиса Степановна это помнила точно, потому что билеты проверяла лично, да и за ночь не раз проходила по коридору. Нижнее место номер тринадцать занимал солидный мужчина средних лет — она ещё отметила про себя его дорогое пальто и кожаный портфель, который он ни на минуту не выпускал из рук. Артём, кажется. По документам — Власов Артём Сергеевич. Сел в Москве, билет до Заозёрска, до конечной. А вот вышел ли?

Проводница нахмурилась, припоминая. Двое верхних пассажиров — молодая пара, студенты — сошли ещё ночью, на какой-то промежуточной станции. Оставались Власов и сосед его, что ехал на нижнем месте напротив. Сосед сошёл только что, она его видела — высокий, в тёмной ветровке, с большой спортивной сумкой, прошмыгнул мимо неё быстро, голову опустил, буркнул что-то на прощание. А вот Власова с дорогим портфелем она при выходе не приметила. Совсем не приметила.

— Странно, — пробормотала Раиса Степановна себе под нос.

Она дождалась, пока последние пассажиры покинут вагон, и пошла по коридору, заглядывая в купе. Пусто, пусто, скомканное бельё, забытый кем-то журнал. Дошла до четвёртого, отодвинула дверь — и замерла на пороге.

В купе царил беспорядок. Нет, не просто дорожный беспорядок, какой остаётся после долгой ночи в пути. Тут было что-то другое. Нижняя полка справа, тринадцатое место, была смята так, будто на ней боролись. Матрас сбился к стене, простыня сползла на пол, подушка валялась в углу. Столик у окна был перевёрнут набок — точнее, не сам столик, он привинчен, а всё, что на нём стояло: пустая бутылка минералки укатилась под полку, два стакана в подстаканниках опрокинуты, чайные ложки рассыпаны по полу. А на полу, у самой двери, темнело пятно — небольшое, бурое, успевшее подсохнуть.

Но больше всего Раису Степановну поразило другое. Под нижней полкой, наполовину задвинутый, стоял дорогой кожаный чемодан. Тот самый. А рядом, на крючке у окна, висело дорогое пальто. Пальто Власова.

— Господи, — выдохнула проводница, прижав руку к груди. — Куда ж он делся-то?

Она ещё с минуту стояла, оглядывая разгром, а потом, как была, в форменном жилете, бросилась по коридору к выходу — звать начальника поезда.

Через полчаса перрон Заозёрска, ещё недавно пустынный, ожил. У восьмого вагона стояла белая «Газель» с синей надписью «Центр криминалистических расследований», рядом — две полицейские машины и карета скорой, вызванная на всякий случай. ЦКР подключили незамедлительно: исчезновение пассажира из движущегося поезда, следы борьбы, кровь в купе — обстоятельства, при которых о простой потеряшке речи не шло.

Из «Газели» выбрался следователь — мужчина лет сорока пяти, среднего роста, плотный, с коротко стриженными седеющими волосами и спокойным, чуть прищуренным взглядом человека, которого трудно чем-либо удивить. Звали его Кирилл Дмитриевич Завьялов. Двадцать лет в розыске, потом в ЦКР, и за эти годы он усвоил одну простую истину: люди не исчезают бесследно. Если человек был — значит, есть и след. Надо только уметь его прочесть.

За Завьяловым из машины выпорхнула эксперт-криминалист — миниатюрная женщина с собранными в тугой хвост тёмными волосами и цепким взглядом, Марина Алексеевна Ковалёва, гроза любых небрежностей на месте происшествия. Замыкал группу молодой оперативник Игорь Лапин — рослый, энергичный парень с открытым лицом и неуёмной любознательностью, недавно переведённый в отдел и оттого работавший с удвоенным рвением.

— Рассказывайте, — коротко бросил Завьялов, подходя к взволнованной проводнице, которую под локоть поддерживал начальник поезда.

— Так я ж говорю, товарищ следователь, — затараторила Раиса Степановна, комкая платок. — Четверо в купе ехало. Двое студентов ночью сошли, на Кедровой. Потом — двое мужчин оставались. Сосед на нижнем напротив и этот, Власов, с портфелем. Сосед вышел тут, в Заозёрске, я его видела. А Власова — нет. Не выходил он. А вещи его все на месте — и чемодан, и пальто. Куда ж человек без пальто, без вещей денется? Да ещё и кровь там, и всё перевёрнуто.

— Когда вы в последний раз видели Власова живым? — спросил Завьялов.

Проводница задумалась, наморщив лоб.

— Да вечером ещё. Часов в одиннадцать, может, в половине двенадцатого. Я чай разносила. Он чай брал, два стакана — себе и соседу. Сидели они, разговаривали. Мирно вроде. Я ещё подумала — попутчики разговорчивые попались, повезло им скоротать дорогу. А ночью я задремала у себя, чего скрывать. Под утро только встала, к прибытию готовиться. И больше его не видела.

— А сосед? Как он выглядел, этот сосед?

— Высокий. Лет тридцати пяти — сорока. В тёмной ветровке, с капюшоном. Сумка спортивная, большая такая, серая. Лицо… да я толком и не разглядела, он всё отворачивался, капюшон надвигал. Неразговорчивый со мной был, хотя с Власовым-то они вечером болтали. Билет у него до Заозёрска был, как и у Власова. Фамилия… вот сейчас не вспомню. В ведомости посмотреть надо.

— Посмотрим обязательно, — кивнул следователь. — Марина, в купе. Игорь, бери ведомость, список всех пассажиров вагона, кто где сидел, кто на каких станциях сходил. И записи камер с вокзала запроси — кто выходил из восьмого вагона. Особенно этот, в ветровке с сумкой.

Группа разошлась. Завьялов поднялся в вагон следом за Ковалёвой и прошёл в четвёртое купе. Эксперт уже натянула перчатки и склонилась над бурым пятном на полу.

— Ну, что скажешь? — спросил следователь, остановившись в дверях и оглядывая разгром цепким взглядом.

— Кровь, — не оборачиваясь, ответила Марина. — Точно кровь, не вино, не чай. Сейчас экспресс-тест сделаю, но и так вижу. Немного, правда. Не лужа. Пара капель да небольшой потёк. Будто человека ударили, разбили губу или нос, может, рассекли бровь. Или порезали слегка. Для смертельной раны маловато.

— Уже кое-что. — Завьялов прошёлся взглядом по смятой полке, по перевёрнутым стаканам. — Дрались тут. Боролись. Видишь, как матрас сбит? И стол. Не пьяная возня, нет. Серьёзная схватка. Двое мужчин сцепились в тесном купе.

— А вот это интересно. — Ковалёва указала пинцетом на оконную раму. — Окно. Гляньте, Кирилл Дмитриевич. Защёлки отщёлкнуты. Обе. Окно в купе открывается ведь только наполовину, для проветривания, и то с трудом — а тут кто-то его до упора опустил. И на раме, по краю, — вот, видите? — потёртость свежая. И ниточки зацепились. Тёмные. Будто протаскивали что-то. Или кого-то.

Завьялов подошёл ближе, наклонился к окну. По спине пробежал неприятный холодок — то самое чувство, что появлялось всякий раз, когда дело оборачивалось скверной стороной. Он высунулся в приоткрытое окно, глянул вниз, на колею, убегающую вдаль вдоль перрона. Поезд шёл всю ночь. Где-то там, на сотнях километров пути, в темноте, под стук колёс…

— Думаешь, в окно? — тихо спросил он.

— Думаю, что окно открывали не для того, чтоб подышать, — мрачно отозвалась Марина. — Осенью, ночью, на ходу. И ниточки эти, и потёртость. Нехорошее окно, Кирилл Дмитриевич. Очень нехорошее.

Следователь выпрямился, окинул взглядом купе ещё раз. Чемодан под полкой. Пальто на крючке. Дорогой человек, ехавший до конечной, со всеми вещами — и вдруг исчезнувший бесследно среди ночи. Перевёрнутый стол, кровь на полу, следы борьбы. Открытое настежь окно с подозрительными следами на раме. И сосед в надвинутом капюшоне, который сошёл с поезда первым, отворачивая лицо, с большой спортивной сумкой.

— Кирилл Дмитриевич! — В купе заглянул раскрасневшийся Лапин, размахивая бумагами. — Я по ведомости пробил. Сосед Власова — место четырнадцать, нижнее. Записан как Терёхин Олег Николаевич. Билет до Заозёрска, всё верно. Но я тут вокзальные камеры быстренько глянул — мне дежурный показал. И вот что странно: человек с большой серой сумкой, в тёмной ветровке, из восьмого вагона вышел, всё как проводница говорит. Но он не в город пошёл. Он сразу свернул к пригородным кассам и взял билет на электричку. Уехал. Двадцать минут назад. В сторону Сосновки.

Завьялов и Ковалёва переглянулись.

— Сбегает, — коротко произнёс следователь. — Не домой, не в гостиницу. Сразу на электричку, прочь из города. Человек, который ехал в одном купе с пропавшим. Который сошёл, пряча лицо.

Он шагнул к выходу, на ходу отдавая распоряжения:

— Игорь, ориентировку на Терёхина — немедленно. Электричку на Сосновку — встретить на ближайшей станции, где остановка. Пусть наряд проверит всех пассажиров, особое внимание — высокий мужчина в тёмной ветровке с серой спортивной сумкой. Не задерживать пока, только установить и не упускать из виду. Марина, тут всё отработай по полной — кровь, отпечатки, ниточки с окна, чемодан вскрой, посмотри, что внутри. Мне нужно знать, кто такой Власов и зачем ехал.

— А вы куда, Кирилл Дмитриевич? — спросил Лапин.

Завьялов остановился в тамбуре, глядя сквозь мутное стекло на серый, моросящий перрон Заозёрска.

— А я, Игорь, буду искать самого Власова. Точнее, то, что от него осталось. — Он помолчал. — Поезд шёл всю ночь. От Кедровой, где сошли студенты, и до Заозёрска — это часов семь пути. Семь часов, в течение которых в этом купе что-то произошло. И если я прав насчёт окна, то где-то на этом перегоне, вдоль путей, лежит человек. Поднимай железнодорожников, запрашивай график движения, все остановки, все перегоны между Кедровой и Заозёрском. Будем прочёсывать насыпь.

Он спустился на перрон, поднял воротник от дождя и ещё раз оглянулся на восьмой вагон «Северной стрелы» — обычный синий вагон, каких тысячи, в котором минувшей ночью бесследно растворился человек по фамилии Власов. Оставив после себя только дорогой чемодан, пальто на крючке, пятна крови на полу да распахнутое в осеннюю тьму окно.

«Люди не исчезают бесследно, — мысленно повторил Завьялов свою старую истину. — Особенно из запертого на ходу поезда. Кто-то очень хотел, чтобы Артём Власов исчез. И этот кто-то сейчас трясётся в электричке на Сосновку, прижимая к себе серую спортивную сумку. Интересно, что же в ней такого, ради чего стоило выбрасывать человека из окна на полном ходу?»

Ответа пока не было. Но следователь Кирилл Завьялов знал: он непременно его найдёт. Дорога к разгадке только начиналась — и вела она по стальной колее, сквозь дождь и туман, туда, где под насыпью, среди мокрой осенней травы, ждал своего часа главный свидетель этой ночной трагедии. А может, и сама жертва.

Глава 2. Купе

Восьмой вагон «Северной стрелы» отцепили от состава и загнали на запасной путь в дальнем конце станции Заозёрск — чтобы не мешал движению, и чтобы криминалисты могли работать без спешки и посторонних глаз. Дождь к полудню зарядил по-настоящему, барабанил по крыше вагона мерной дробью, и в четвёртом купе, где трудилась Марина Ковалёва, было сумрачно и зябко, несмотря на включённый переносной прожектор, заливавший тесное пространство резким белым светом.

Завьялов вернулся с насыпи под вечер — продрогший, в забрызганных грязью ботинках, с лицом серым от усталости. Прочёсывание перегона между Кедровой и Заозёрском результатов пока не дало: семь часов пути, сотни километров колеи, и где именно на этом бесконечном стальном пути искать тело — оставалось загадкой. Железнодорожники подняли график, отметили все остановки, все замедления, но участок был слишком велик. Поисковые группы с собаками только начали отрабатывать самые вероятные отрезки — там, где поезд сбавлял ход на закруглениях и подъёмах.

— Ну, Марина, — следователь тяжело опустился на нижнюю полку напротив, стянул мокрую куртку. — Порадуй меня. У тебя тут хоть тепло и сухо. И, надеюсь, есть чем меня обрадовать. Потому что на насыпи — глухо. Как сквозь землю провалился наш Власов.

Ковалёва выпрямилась, отложила пинцет и стянула перчатки. Глаза её, несмотря на долгие часы работы, горели тем самым азартом, который Завьялов знал хорошо: эксперт нарыла что-то стоящее.

— Обрадую, Кирилл Дмитриевич. И не раз. Давайте по порядку, как я люблю. — Она присела на корточки у перевёрнутого столика и обвела рукой купе. — Начнём с картины боя. Тут была драка, и драка нешуточная. Я зафиксировала всё: смещение матраса, отпечатки на пыльной поверхности под полкой, царапины на пластике стен. Двое мужчин боролись на ограниченном пространстве. Один прижимал другого вот сюда, к стене у окна, — видите, на стеновой панели смазанный отпечаток ладони, крупной, мужской? А второй упирался, цеплялся за стол — на краю столешницы следы пальцев, будто человек хватался, пытаясь удержаться.

— Кто кого? — коротко спросил Завьялов.

— А вот тут самое интересное. — Марина указала на бурое пятно у двери. — Кровь, как я и говорила, подтвердилась — человеческая. Группу определю в лаборатории, но крови мало. И капли расположены характерно — вот, цепочкой от полки к двери. Будто раненый человек двигался или его двигали в сторону выхода. Но! — Она подняла палец. — Основная схватка была не у двери, а у окна. И финал её, судя по всему, разыгрался именно там. У окна.

Завьялов перевёл взгляд на оконную раму, всё ещё опущенную до упора. Снаружи по стеклу стекали струи дождя.

— Окно, — проговорил он. — Ты с утра на него грешила.

— И не зря грешила. — Ковалёва поднялась, подошла к раме. — Я его обработала полностью. Смотрите. На внутренней стороне рамы, по нижнему краю, — свежие глубокие потёртости. Лак содран, металл оголён. Что-то тяжёлое протаскивали через этот край, с силой. Ниточки, что я утром нашла, — отправила на анализ, но визуально это синтетика, тёмная, похоже на ту самую ветровку. Или на брюки. И вот ещё. — Она поднесла прожектор ближе. — На внешней стороне рамы, уже снаружи, — мазок. Бурый. Кровь. Понимаете, что это значит? Человек, истекающий кровью, контактировал с внешней стороной оконной рамы. Снаружи. Со стороны улицы. На ходу поезда.

В купе повисла тишина, нарушаемая лишь стуком дождя. Завьялов медленно встал, подошёл к окну, провёл пальцем в перчатке вдоль ободранного края рамы.

— То есть его вытолкнули, — глухо произнёс он. — Через это окно. Раненого, оглушённого. На полном ходу, ночью. И он, цепляясь, оставил кровь на раме снаружи.