Криминальные истории. Магазин у дороги

Лицо Гордеева на мгновение застыло. Он заморгал, облизнул губы.

— Я… я не знаю. Может, я ошибся. Может, я ему отдал расписку раньше. Не помню точно.

— Не помните, отдавали ли вы должнику единственный документ, подтверждающий долг в несколько миллионов? — Завьялов чуть подался вперёд. — Сергей Аркадьевич, такие вещи не забывают. Это всё равно что не помнить, отдал ли ты кому-то ключи от своей квартиры.

Гордеев молчал, и молчание это становилось всё более красноречивым. Завьялов выждал паузу, потом сменил тон — мягче, доверительнее.

— Послушайте. Я не обвиняю вас в нападении. У нас есть человек, который выбросил Власова из поезда, — рецидивист, его отпечатки, его кровь на куртке, деньги при нём. Это его рук дело, и тут сомнений нет. Но мне нужна полная картина. И эта расписка не даёт мне покоя. Расскажите правду — как было. Вам же лучше.

Гордеев тяжело вздохнул, ссутулился. Маска уверенности сползла с его лица.

— Ладно, — глухо проговорил он. — Чего уж теперь. Расписку я и вправду Власову переслал. Заранее. С курьером, неделю назад.

— Зачем? — насторожился следователь.

— Затем… — Гордеев замялся. — Затем, что мы переоформить хотели. Понимаете, в той, старой расписке сумма была указана меньше, чем он фактически взял. Мы по-дружески оформляли, наспех. А потом я добавил ему ещё, и общая сумма выросла. Вот я и хотел, чтоб он привёз все деньги, мы старую расписку порвём, а он мне новую напишет, на правильную сумму, — если вдруг всю сумму сразу не отдаст, остаток-то под новый документ. Я ему старую расписку и переслал — чтоб он её при себе имел, на встрече вернул, и мы всё переоформили чисто.

Завьялов медленно кивнул. Деталь прояснилась, и притом вполне правдоподобно. Гордеев не был похож на заказчика — скорее, на человека, который темнил из-за собственных полузаконных денежных схем и боялся, что его впутают.

— То есть Власов вёз и деньги, и старую расписку, — подытожил следователь. — Всё в одном портфеле. А Корнев, ограбив его, прихватил всё разом — и наличные, и бумагу, не разбираясь, что к чему. Просто выгреб портфель подчистую.

— Видать, так, — кивнул Гордеев и вдруг с надеждой посмотрел на следователя. — А деньги-то? Деньги мои… то есть Власова… они нашлись? Целы?

— Целы, — сухо ответил Завьялов. — И являются вещественным доказательством по делу об убийстве. Или о покушении — это уж как сложится. Так что о деньгах, Сергей Аркадьевич, пока забудьте. Будет суд — будет и решение, кому и что причитается.

Гордеев сник, но Завьялов видел: человек не врёт. Алиби его, к слову, Лапин уже проверил — в ночь нападения Гордеев был дома, в Заозёрске, что подтверждали и домашние, и камеры у подъезда. К поезду он отношения не имел. Просто незадачливый кредитор с не вполне чистыми денежными делишками, чей должник попался по дороге грабителю.

Когда Гордеева отпустили, в кабинет вошла Марина с заключением.

— Кирилл Дмитриевич, по крови готово. Кровь на куртке Корнева, кровь на манжете, кровь в купе и мазок на раме снаружи — всё одной группы. И эта группа — Власова, я сверила с образцом, что взяла с его бритвы и зубной щётки. Совпадение полное. Окончательное подтверждение даст ДНК, но и так картина железная.

Завьялов удовлетворённо откинулся на спинку стула. Цепь замкнулась. Власов вёз деньги и расписку Гордееву, чтобы погасить долг. Корнев, рецидивист по чужим документам, подслушал ночной телефонный разговор о деньгах, дождался, пока сойдут студенты, и напал. Драка, удар, кровь. Ограбленного, оглушённого Власова он вытолкнул в окно на полном ходу — избавиться от свидетеля. Деньги, расписку и всё прочее сгрёб в свою серую сумку и утром сбежал с поезда первым, пряча лицо, чтобы тут же раствориться на электричке. Не учёл только одного — что отпечатки на оконной раме, волокна с куртки и кровь на манжете расскажут всё за него.

— Что ж, — проговорил следователь, поднимаясь. — Мотив есть. Деньги. Самый древний, самый банальный мотив на свете. Человек вёз чужой долг, чтобы поступить честно, расплатиться, по совести. А другой человек решил, что чужие миллионы стоят чужой жизни.

— Теперь к Корневу? — спросила Марина.

— Теперь к Корневу. — Завьялов собрал бумаги в папку. — У меня на руках всё: его отпечатки на раме, его волокна, кровь Власова на его куртке, деньги и расписка в его сумке, банковские ленты, что сойдутся номер в номер. Показания попутчиков. Бегство по чужому паспорту. Этого хватит, чтобы он заговорил. А мне нужно, чтобы он заговорил, — и не только ради протокола.

Он остановился у двери, и лицо его посуровело.

— Мне нужно, чтобы он сказал, где именно вытолкнул Власова. На каком километре, у какого ориентира. Потому что человек до сих пор не найден. Поисковые группы прочёсывают сотни километров вслепую. А Корнев знает точное место. Он один знает. И если Власов ещё жив — а я всё ещё надеюсь, — то его жизнь сейчас зависит от того, как быстро я вытяну из этого мерзавца правду.

Лапин, ожидавший в коридоре, шагнул навстречу.

— Кирилл Дмитриевич, есть новость! С насыпи. Поисковики на сорок седьмом километре, у моста через речку, нашли след — клок ткани на кустах под откосом и примятую траву, будто что-то тяжёлое скатывалось. Собака след взяла, ведёт вдоль речки. Туда стянули все группы. Если там кто-то есть — найдут в ближайшие часы.

Завьялов сжал папку. Сорок седьмой километр. Мост через речку. Место, где поезд, по графику, как раз сбавлял ход на подъёме перед мостом, — он помнил это из расписания. Всё сходилось.

— Едем, — коротко бросил следователь. — Сначала — на сорок седьмой. А потом — к Корневу. И, видит бог, я заставлю его рассказать всё. От первого слова до последнего удара веслом… то есть до последнего толчка в окно. — Он на миг запнулся, поправился и шагнул в коридор. — Привычка. Всё дела путаются. Но это, Игорь, я доведу до конца. Как и все остальные.

За окном уже смеркалось, а дождь всё лил и лил над Заозёрском, над стальной колеёй, над сорок седьмым километром, где под мокрым откосом, среди примятой осенней травы, поисковики шли по следу, ведущему к человеку, которого минувшей ночью выбросили из поезда за чемодан чужих денег. Развязка была совсем близко. И следователь Кирилл Завьялов знал: завтра он сложит все куски этой ночной трагедии воедино — и предъявит их тому, кто сидел сейчас в холодной камере, всё ещё веря, что молчание его спасёт.

Глава 5. Ночное нападение

Сорок седьмой километр встретил Завьялова низким серым небом и запахом мокрой земли. Поезд здесь и вправду замедлял ход — длинный подъём, потом поворот, а за ним старый железнодорожный мост через узкую, но быструю осеннюю речку. Именно тут поисковая группа с собакой и взяла след. Завьялов, спустившись по скользкому откосу к самой воде, увидел их издалека — кинолога, медиков с носилками, людей в оранжевых жилетах, столпившихся у зарослей ивняка под мостом.

— Кирилл Дмитриевич! — окликнул его старший поисковой группы, махнув рукой. — Сюда! Нашли! Живой!

Сердце следователя ёкнуло. Он почти бегом, оскальзываясь, преодолел последние метры. Там, в густой траве, у самой кромки воды, лежал человек. Грязный, мокрый, с запёкшейся кровью на лице, в разорванной одежде. Но — дышащий. Медики уже хлопотали над ним, накрывали термоодеялом, ставили капельницу.

— Власов, — выдохнул Завьялов, опускаясь на колено рядом. — Артём Сергеевич. Вы меня слышите?

Веки раненого дрогнули. Губы, потрескавшиеся, синие от холода, шевельнулись.

— Он… — едва слышно прохрипел Власов. — Сосед… деньги… в окно меня…

— Тихо, тихо, не говорите, берегите силы, — мягко произнёс следователь, накрывая ладонью ледяную руку пострадавшего. — Мы всё знаем. Вы спасены. Теперь главное — выжить.

Врач, измеряя давление, бросил Завьялову через плечо:

— Чудо, что живой. Переохлаждение, перелом руки, рёбра, сотрясение, рваные раны. Но молодой организм, крепкий. Зацепился, видать, за кусты на склоне, скатился, не до самых рельсов долетел. Сознание то приходило, то уходило. Ещё бы ночь под дождём — и всё. Везём в реанимацию, немедленно.

Власова бережно уложили на носилки и понесли вверх по откосу, к карете скорой. Завьялов проводил их взглядом, потом выпрямился, оглядел место. Вот здесь, на этом самом склоне, под мостом, на сорок седьмом километре, и закончился ночной полёт человека, выброшенного из окна поезда. Удача, цепкие ветви ивняка да крепость собственного тела — вот что спасло Власова от верной гибели. Теперь он был главным, живым свидетелем. И теперь песенка Корнева была спета окончательно.

В Заозёрск Завьялов возвращался уже затемно — собранный, жёсткий, готовый к последнему разговору. Корнев ждал в комнате для допросов: ссутулившийся, с серым лицом, но всё ещё цепляющийся за свою линию. Рядом сидел адвокат — молодой, нервный.

— Мой подзащитный ничего не признаёт, — заявил тот с порога. — Он спал. Его сосед сам куда-то делся. Все ваши улики — косвенные.

Завьялов, не спеша сел напротив, разложил папку, включил запись. Посмотрел Корневу прямо в глаза — долго, молча. Тот отвёл взгляд.

— Дмитрий Павлович, — начал следователь ровным голосом. — Я не буду вас уговаривать. Я просто разложу перед вами то, что у меня есть. А вы слушайте. Первое. Вы ехали по чужим документам — на имя Терёхина Олега Николаевича. Паспорт краденый, мы уже установили потерпевшего. Это само по себе статья. Зачем честному человеку чужой паспорт в поездке? Незачем. А вот тому, кто заранее задумал преступление и не хотел светиться в ведомости, — очень даже нужно.

Корнев молчал, глядя в стол.

— Второе. — Завьялов выложил на стол снимок оконной рамы. — Ваши отпечатки. По всей раме. Особенно густо — по нижнему краю, который кто-то с силой опускал до упора и через который что-то тяжёлое протаскивали наружу. Не «что-то». Кого-то. Человека.

Он выложил второй снимок.

— Третье. Волокна с вашей ветровки — той самой, в которой вы выходили из поезда, пряча лицо, — найдены на этой раме. Зацепились, когда вы перекидывали тело через окно.

Третий снимок.

— Четвёртое. Кровь. На манжете вашей куртки, на рукаве, в купе на полу и снаружи на раме — всё это кровь Власова. Одной группы, экспертиза подтвердила, ДНК добьёт окончательно. Как кровь человека, который, по-вашему, «сам куда-то делся», оказалась на вашем рукаве?

Корнев сглотнул, дёрнул кадыком, но смолчал.

— Пятое. — Завьялов положил рядом фотографию вскрытой серой сумки, денег, расписки. — В вашей сумке — несколько миллионов наличными. Перетянуты банковскими лентами, чьи номера совпадают с лентами из опустошённого портфеля Власова и с банковской выпиской о снятии им этих денег. И там же — долговая расписка Власова. Чужие деньги, чужой документ. В вашей сумке. С которой вы не расставались и бежали на электричке прочь из города.

Адвокат заёрзал. Корнев побледнел ещё сильнее.

— И шестое, — медленно произнёс Завьялов, чуть подавшись вперёд. — Самое для вас неприятное, Дмитрий Павлович. Вы ведь рассчитывали, что тела не найдут. Нет тела — нет дела, так вы думали. Привычная логика. — Он сделал паузу. — Так вот. Власов жив.

Корнев вздрогнул всем телом, вскинул голову. В глазах его впервые мелькнул неподдельный, животный страх.

— Жив, — повторил следователь, чеканя слово. — Мы нашли его сегодня. На сорок седьмом километре, под мостом. Зацепился за кусты, скатился по откосу, выжил. Сейчас в больнице, в сознании. И он уже дал первые показания. Сказал ровно три слова, прежде чем его увезли: «Сосед. Деньги. В окно». Понимаете, что это значит? Он вас опознает. Он расскажет всё — как вы напали, как били, как выбрасывали. Ваше слово против слова живого потерпевшего, подкреплённого горой улик. У вас нет шансов, Дмитрий Павлович. Совсем.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Корнев смотрел в одну точку, и было видно, как рушится у него внутри последняя надежда на спасительное молчание. Плечи его обмякли. Адвокат что-то зашептал ему на ухо, но Корнев отмахнулся.

— Всё одно, — глухо проговорил он наконец. — Раз живой… раз говорить будет… — Он криво усмехнулся, и в усмешке этой было больше усталости, чем злобы. — Чёрт. Я ведь думал — насмерть. Думал, на таком ходу — гарантия.

— Рассказывайте, — спокойно сказал Завьялов. — С самого начала.

Корнев помолчал, потёр лицо ладонями в наручниках и заговорил — глухо, отрывисто, словно сбрасывая с плеч ношу, которую больше не мог нести.

— Я его не выслеживал. Случайно вышло. Сел в поезд — паспорт-то чужой, верно, по делам своим темным мотался, светиться не хотел. А он, сосед, сразу видный — пальто, портфель, не выпускает. Я по таким вещам глаз имею. Вечером чай пили, он по телефону говорить стал. Я будто дремал, а сам слушал. «Везу всё, до копейки, рассчитаюсь». Понял — деньги при нём. Большие. В портфеле. — Он сглотнул. — Студенты ночью сошли, в Кедровой. Остались вдвоём. Я выпить предлагал — он ни в какую. Ну, думаю, ладно. Дождался, когда задремлет. Полез за портфелем тихо. А он проснулся. Вцепился. Кричать начал. Я ему — по лицу, чтоб замолчал. Завязалась драка. Тесно, не развернуться. Я его сильнее оказался. Свалил, оглушил. Портфель забрал. А он, гад, в себя приходить стал, шевелится, стонет. Я и подумал — увидит лицо, опознает, на конечной шум поднимет. Поезд как раз ход сбавил, на подъём шёл. Окно я открыл. Перевалил его через раму и… столкнул. В темноту. Думал — конец ему. Ан нет.

Он замолчал. Завьялов кивнул, не отводя взгляда.

— Где именно столкнули? Какой ориентир?

— Перед мостом, — сказал Корнев. — Через речку мост. Перед ним подъём долгий, поезд еле полз. Там и столкнул. Перед самым мостом.

— Сорок седьмой километр, — тихо произнёс следователь. — Всё сходится. Именно там мы его и нашли.

Он выключил запись, собрал бумаги. Признание было полным, добровольным, в присутствии адвоката, подкреплённым всей цепью улик. Дело замкнулось окончательно — отпечатки, волокна, кровь, деньги, расписка, показания попутчиков, признание преступника и, главное, выживший потерпевший, готовый свидетельствовать.

— Дмитрий Павлович Корнев, — произнёс Завьялов, поднимаясь, — вы обвиняетесь в разбойном нападении и покушении на убийство Власова Артёма Сергеевича. То, что он выжил, — не ваша заслуга. Это случайность. Цепкие кусты да крепкое сердце. Но для суда это означает покушение, а не оконченное убийство. И поверьте — для вас же лучше, что человек остался жив. Хоть это снимет с вашей души один грех. Хотя их там, как я погляжу, накопилось немало.

Корнева увели. Завьялов вышел в коридор, где его ждали Марина и Лапин.

— Сознался? — спросил Игорь.

— Сознался. Полностью. — Следователь устало потёр глаза. — Всё, как мы и реконструировали. Подслушал разговор о деньгах, дождался, пока сойдут студенты, напал, ограбил, выбросил в окно перед мостом. Думал — концы в воду. А концы возьми да выживи.

— Как Власов? — спросила Ковалёва.

— Врачи говорят — вытянут. Тяжёлый, но стабильный. Через пару недель сможет давать развёрнутые показания. — Завьялов чуть улыбнулся, впервые за эти долгие сутки. — Знаешь, Марина, я ведь почти не верил. Выпасть из поезда на ходу, ночью, осенью, под дождём — и выжить. А он выжил. Зацепился за жизнь. Я ж говорил — люди иногда выживают там, где, кажется, невозможно.

Марина улыбнулась в ответ.

— А деньги? Те самые миллионы?

— Пойдут в дело как вещдок. А потом вернутся куда положено — разберётся суд, Власову ли, Гордееву ли. — Завьялов махнул рукой. — Не наша забота. Наше дело — найти правду. И мы её нашли. До последней капли крови на оконной раме.

Они вышли из здания ЦКР в ночь. Дождь наконец-то стих. Над Заозёрском, разрывая тучи, проглядывал бледный кусочек чистого неба, и где-то далеко, за городом, по той самой стальной колее, шёл очередной ночной поезд — россыпь жёлтых огней, уносящихся в темноту.

— Сколько таких поездов проходит каждую ночь, — задумчиво проговорил Лапин, глядя вслед огням. — И в каждом — десятки людей. Чужих друг другу. Запертых в тесных купе до самого утра. И никогда не знаешь, кто едет с тобой рядом, за тонкой стенкой.

— В том-то и дело, Игорь, — отозвался Завьялов, поднимая воротник. — Билет на поезд покупает каждый. А вот куда этот поезд привезёт — порой решает не расписание. А тот, кто оказался на соседней полке. — Он помолчал и добавил тише: — Власову повезло. Не с попутчиком — с попутчиком как раз не повезло страшно. А с тем, что выжил. Что мы успели. На этот раз — успели.

Он сел в машину. Дело «Северной стрелы» было закрыто. Преступник — в камере, с полным признанием. Потерпевший — жив, в больнице, на пути к выздоровлению. Деньги — найдены. Правда — восстановлена, по крупицам, по ниточкам, по каплям крови и отпечаткам на оконной раме.

А где-то впереди, в ночи, уже зрело новое дело — невидимое пока, неназванное, ждущее своего часа. Потому что преступления, как и поезда, никогда не кончаются. И всегда найдётся следователь Кирилл Завьялов, который выйдет на перрон под дождём, поднимет воротник и скажет своё неизменное:

«Люди не исчезают бесследно. Если человек был — значит, есть и след. Надо только уметь его прочесть».

И прочтёт. Как прочёл на этот раз.

Кухня ресторана

Глава 1. Повар мёртв

Ресторан «Серебряная устрица» считался одним из лучших в городе — заведение с лоснящимися чёрными стенами, приглушённым золотистым светом, белоснежными скатертями и ценами, от которых у обычного человека кружилась голова. Сюда приходили не столько поесть, сколько показать себя, заключить сделку за бокалом выдержанного вина, отметить юбилей с размахом. А сердцем этого храма высокой кухни был, без всякого сомнения, шеф-повар Лев Аркадьевич Гаврилов — человек-легенда, гроза поставщиков, мучитель подчинённых и кумир гурманов. Его блюда попадали на обложки журналов, его имя гремело на кулинарных конкурсах, а характер, по слухам, был под стать его таланту — взрывной, властный, не терпящий возражений.

В то холодное ноябрьское утро Гаврилова нашли мёртвым на собственной кухне.

Обнаружила его молоденькая помощница повара, Катя Снегирёва, пришедшая раньше всех, чтобы начать заготовки. Она открыла дверь служебного входа своим ключом, прошла по тёмному коридору, толкнула тяжёлую распашную дверь в основной кухонный цех, щёлкнула выключателем — и закричала так, что крик её, говорят, слышали даже на улице.

Лев Аркадьевич лежал навзничь между разделочным столом и плитой, в своём белоснежном поварском кителе, который теперь был наполовину пропитан кровью. Глаза его были открыты и глядели в потолок, на котором поблёскивали ряды начищенной до зеркального блеска медной утвари. Под телом растеклась тёмная, уже подсохшая по краям лужа.

К девяти утра «Серебряная устрица» была оцеплена. У парадного входа, под золочёной вывеской, толпились перепуганные сотрудники, которых не пускали внутрь. А на кухне работала следственно-оперативная группа Центра криминалистических расследований.

Руководил группой следователь Андрей Викторович Темнов — высокий, сухощавый мужчина лет пятидесяти, с внимательными серыми глазами и неторопливой, обстоятельной манерой, за которой скрывался острый, цепкий ум. За двадцать с лишним лет работы он усвоил простую вещь: место преступления говорит само за себя, надо только уметь слушать. А кухня, считал он, — особое место. Тут полно ножей, огня, кипятка, тяжёлой утвари. Тут страсти кипят не хуже супа в кастрюле.

Рядом с ним колдовала эксперт-криминалист Вероника Павловна Жучкова — энергичная женщина с короткой стрижкой и неизменным скептическим прищуром, мастер своего дела, которую коллеги за глаза звали «рентгеном» за способность видеть то, что ускользало от других. Третьим в группе был молодой оперативник Семён Грачёв — крепкий, обстоятельный парень, дотошный в опросах и неутомимый в беготне.

— Ну, Вероника Павловна, что у нас? — спросил Темнов, остановившись на безопасном расстоянии от тела и оглядывая кухню цепким взглядом.

Жучкова, сидевшая на корточках возле трупа, подняла голову.

— Что у нас, Андрей Викторович… У нас покойник, и покойник не своей смертью. — Она указала затянутой в перчатку рукой. — Колото-резаная рана. Одна, но точная. В левую часть груди, под рёбра, снизу вверх. Удар нанесён с силой, уверенно. Похоже, задето сердце или крупный сосуд — смерть наступила быстро. Крови много, значит, какое-то время сердце ещё качало.

— Время смерти?

— Предварительно — вчера поздним вечером или ночью. Часов с десяти вечера до полуночи, точнее скажу после вскрытия. Трупное окоченение, температура тела, состояние крови — всё указывает на этот промежуток. Тело успело остыть и подсохнуть.

Темнов кивнул, медленно обвёл взглядом кухню. Огромное помещение, выложенное белой плиткой, сверкающее сталью. Несколько разделочных столов, плиты, духовые шкафы, ряды кастрюль и сковород на крюках, холодильные камеры вдоль стены. На одном из столов — недорезанные овощи, рядом доска. На другом — стопка чистых тарелок. Всё чинно, всё на местах. Кроме мёртвого тела посреди этого кулинарного великолепия.

— Орудие? — коротко спросил следователь.

— Пока не нашли, — отозвалась Жучкова. — Рана характерная — нанесена чем-то длинным, узким, очень острым. Однолезвийным. На кухне, сами понимаете, ножей — что иголок в стоге сена. Целые наборы. Буду осматривать каждый. Орудие либо унесли, либо — что вероятнее — поставили обратно на место, в общий ряд. Помыли и поставили. Хитро, если так. Поди потом разбери, какой из десятка одинаковых ножей был в деле.

— Разберёшься, — уверенно сказал Темнов. — Ты у нас «рентген».

— Польстили, — фыркнула эксперт, но в уголках губ мелькнула довольная усмешка. — Постараюсь. И вот ещё, Андрей Викторович. Признаков ограбления нет. Касса в зале цела, я проверила — там выручка за вчерашний вечер, никто не тронул. На покойном дорогие часы, на пальце перстень, в кармане кителя — бумажник с деньгами. Всё на месте. Грабитель так не работает.

— Значит, не ограбление, — задумчиво проговорил следователь. — Значит, личное. Кто-то пришёл сюда — или уже был здесь — именно к Гаврилову. И именно ради того, чтобы его убить.

Он присел, вглядываясь в лицо покойного. Грузный мужчина лет пятидесяти пяти, с породистым, властным лицом, седеющими бакенбардами, тяжёлым подбородком. Даже мёртвый, он сохранял выражение какого-то высокомерного недовольства, будто и на том свете собирался кому-то выговаривать за пережаренный стейк.

— Следов борьбы немного, — заметил Темнов. — Опрокинут вон тот табурет, рассыпаны какие-то приправы. Но в целом — не разгром. Будто всё произошло быстро. Один удар — и конец.

— Согласна, — кивнула Жучкова. — Я тоже думаю — он не ждал. Стоял, может, спиной или вполоборота, занимался чем-то. А нападавший подошёл и ударил. Резко, неожиданно. Гаврилов даже толком сопротивляться не успел. Видите, на руках нет порезов — он не хватался за лезвие, не защищался. Значит, либо знал нападавшего и не опасался, либо удар был исподтишка.

— Либо и то, и другое, — пробормотал следователь.

В этот момент в кухню заглянул Семён Грачёв, отрываясь от блокнота.

— Андрей Викторович, я тут с первичным опросом. Покойный — Гаврилов Лев Аркадьевич, пятьдесят шесть лет, шеф-повар и совладелец ресторана. Доля у него была в этом заведении. Личность известная, медийная даже. Характер, по отзывам персонала… мягко говоря, тяжёлый. Орал на всех, штрафовал за любую мелочь, выгонял людей пачками. Его тут, кажется, мало кто любил. Но боялись все.

— «Мало кто любил, боялись все», — повторил Темнов. — Прекрасное начало для списка подозреваемых. Кто обнаружил тело?

— Помощница, Снегирёва Екатерина. Пришла к восьми утра делать заготовки, открыла своим ключом, нашла. В шоке, отпаивают сейчас валерьянкой в подсобке. Говорит, вчера ушла около девяти вечера, Гаврилов оставался — он часто задерживался, экспериментировал с новыми блюдами, готовил один, никого не пускал.

— Значит, последним уходил поваром он сам, — отметил следователь. — А ключи у кого есть?

— Вот это интересно. — Грачёв заглянул в блокнот. — Ключи от служебного входа — у самого Гаврилова, у администратора, у Снегирёвой как у старшей помощницы и у управляющего рестораном. Но! Сигнализацию вчера на ночь не ставили. То есть после ухода Гаврилова кто угодно с ключом мог войти. Или Гаврилов сам кого-то впустил.

Темнов поднялся, прошёлся вдоль разделочного стола, заложив руки за спину.

— Картина вырисовывается такая, — проговорил он. — Вчера вечером, после закрытия, шеф-повар остаётся один на кухне. Занимается своими делами — готовит, экспериментирует. В промежутке с десяти до полуночи к нему кто-то приходит. Кто-то, кого он либо впустил сам, либо у кого был ключ. Кто-то из своих. Этот человек подходит к нему и наносит один точный удар ножом в грудь. Гаврилов умирает почти мгновенно. Убийца, возможно, моет орудие и ставит на место, в общий ряд ножей, чтобы запутать следствие. Ценности не трогает — ему не нужны деньги. Ему нужна была смерть Гаврилова. И уходит. А утром тело находит помощница.