Линия разлома

— Опять иностранное слово! — перебил Игорь. Он начал злиться, и его лицо приняло грубый оттенок. — Во-первых, мы ничего не пропагандируем; это не наши обычаи…

— А что же вы делаете?

— Вот что мы делаем: раньше, совсем недавно, мы говорили о взятках чиновников, об отсутствии дорог и торговли, о неразумных судах…

— Да, да, вы критики, — так, кажется, это называется. Я согласен с многими из ваших критиканских замечаний, но…

— Потом мы поняли, что говорить об этих проблемах бесполезно; это приводит только к пошлости и догматизму;[45 - Догматизм – узкая, упрямая защита какого-либо учения (доктрины), даже если наука и жизнь противоречат ему.] мы заметили, что наши так называемые передовые люди и критики никуда не годятся; они занимаются вздором, толкуют о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, парламентаризме, адвокатуре, когда речь идет о насущных проблемах. Когда грубейшее суеверие душит людей, когда акционерные общества лопаются из-за недостатка честных людей, когда самая свобода, которую правительство пытается внедрить, едва ли принесет пользу, потому что мужик рад самого себя обокрасть, чтобы напиться в кабаке.

— Так вот как! — перебил Сергей Петрович. — Вы все это поняли и решили ничего не делать?

— И решили ничего не делать, — угрюмо повторил Игорь.

Ему стало досадно на самого себя за то, что он так много говорил перед этим человеком.

— А только ругаться?

— И ругаться.

— Это называется нигилизмом?

— Да, это называется нигилизмом, — повторил опять Игорь с особым вызовом.

Сергей Петрович слегка прищурился.

— Так вот как! — промолвил он странно спокойным голосом. — Нигилизм должен помочь всему горю, и вы считаете себя избавителями и героями. Но за что же вы других осуждаете? Не болтаете ли вы так же, как все?

— Мы не грешим этим грехом, — произнес сквозь зубы Игорь.

— Так что ж? Вы действуете, что ли? Собираетесь действовать?

Игорь ничего не ответил. Сергей Петрович дрогнул, но тотчас же овладел собой.

— Гм!.. Действовать, ломать… — продолжал он. — Но как это делать, если вы даже не знаете зачем?

«Мы разрушаем потому что мы сила», — заметил Сергей. Дмитрий Петрович посмотрел на своего племянника и усмехнулся.

— Да, сила никогда не дает отчета перед другими, — проговорил Сергей и выпрямился.

— Боже мой! — воскликнул Дмитрий Петрович; он уже не мог скрывать свое раздражение. — Почему бы тебе хотя бы подумать о том, что в России ты поддерживаешь своей пошлой фразой совершенно неприемлемую идею? Нет, это может измотать даже ангела! Сила! И у калмыка есть сила, и у монгола — но нам нужна цивилизация, да-с, цивилизация. Ее плоды важнее всего для нас. Не говорите мне, что эти плоды ничтожны: последний пачкун[50 - Писака], которому платят пять копеек за вечер, полезнее вас, потому что они являются представителями цивилизации, а не грубой монгольской силы! Вы считаете себя передовыми людьми, но вам только в калмыцкой юрте сидеть! Сила! Помните же наконец, господа сильные, что вас всего четыре человека, а тех — миллионы, которые не позволят вам попирать свои священные верования и раздавят вас!

— Если раздавят, так тому и быть, — сказал Иван. — Но бабушка еще надвое скажет. Нас не так мало, как вы полагаете.

— Как? Вы серьезно думаете справиться с целым народом?

— Из копеечной свечки Москва горела, — ответил Иван.

— Так-так. Сперва высокомерие почти сатанинское, потом насмешка. Вот чем увлекается молодежь, вот чему покоряются неопытные сердца мальчиков! (Сергей отвел взгляд и нахмурился.) И эта зараза уже далеко распространилась. Мне сказывали, что в Риме наши художники Ватикан даже ногой не ступят.[51 - Молодые русские художники отказываются от традиционного академизма и устремляются к созданию самобытного искусства.] Рафаэля[52 - Известный итальянский художник эпохи Возрождения] считают чуть не дураком, потому что это авторитет; а сами бессильны и бесплодны до глупости. Их фантазия дальше «Девушки у фонтана» не достигает. А девушка написана прескверно. По-вашему, они молодцы, не правда ли?

— По-моеммому, — возразил Иван, — Рафаэль ничего не стоит, да и они не лучше его.

– Прекрасно! Прекрасно! Слушай, Максим… Вот как должны современные молодые люди выражаться! И подумать только, им не нужно стараться учиться; раньше они боялись казаться невеждами и вынуждены были трудиться. А теперь достаточно сказать: все на свете вздор! – и всё в порядке. Молодые люди обрадовались. И правда, прежде они просто были глупцами, а теперь внезапно стали нигилистами.

– Вот как изменилось ваше хваленое чувство собственного достоинства, – флегматично заметил Сергей, в то время как Максим весь вспыхнул и засверкал глазами. – Наш спор зашел слишком далеко… Кажется, лучше его прекратить. А я тогда соглашусь с тобой, – добавил он, поднимаясь, – когда ты представишь мне хоть одно постановление в современном нашем быту, семейное или общественное, которое не вызывает полного и беспощадного отрицания.

– Я тебе миллионы таких постановлений представлю, – воскликнул Дмитрий Петрович, – миллионы! Да вот хоть община, например.

Холодная усмешка скривила губы Сергея.

– Ну, насчет общины, – промолвил он, – поговори лучше с твоим братцем. Он теперь, кажется, изведал на деле, что такое община, круговая порука и тому подобные штучки.

– Семья, наконец, семья, так как она существует у наших крестьян! – закричал Дмитрий Петрович.

– И этот вопрос лучше для тебя не разбирать в подробности. Вы, чай, слыхали о снохачах? Послушай меня, Дмитрий Петрович, дай себе денька два сроку, сразу ты едва ли что-нибудь найдешь. Перебери все наши сословия да подумай хорошенько над каждым, а мы пока с Максимом будем…

– Надо всем глумиться, – подхватил Дмитрий Петрович.

– Нет, лягушек резать. Пойдём, Максим; до свидания, господа!

Оба приятеля вышли. Братья остались наедине и сперва только посматривали друг на друга.

– Вот вам нынешняя молодежь! – начал наконец Дмитрий Петрович. – Вот они – наши наследники!

– Наследники, – повторил с унылым вздохом Иван Петрович. Он в течение всего спора сидел как на угольях и только украдкой болезненно взглядывал на Максима. – Знаешь, что я вспомнил, брат? Однажды я с покойницей матушкой поссорился: она кричала, не хотела меня слушать… Я, наконец, сказал ей, что вы, мол, меня понять не можете; мы, мол, принадлежим к двум различным поколениям. Она ужасно обиделась, а я подумал: что делать? Пилюля горька – а проглотить её нужно. Вот теперь настала наша очередь, и наши наследники могут сказать нам: вы, мол, не нашего поколения, глотайте пилюлю.

– Ты уже чересчур благодушен и скромен, – возразил Дмитрий Петрович, – я, напротив, уверен, что мы с тобой гораздо правее этих господчиков, хотя выражаемся, может быть, несколько устарелым языком, vieilli, и не имеем той дерзкой самонадеянности… И такая надутая эта нынешняя молодежь! Спросишь иного: «Какого вина вы хотите, красного или белого?» – «Я имею привычку предпочитать красное!» – отвечает он басом и с таким важным лицом, как будто вся вселенная глядит на него в это мгновение…

— Не нужен ли вам еще чай? — спросила Анна, заглянув в дверь кабинета. Она стеснялась входить, пока внутри продолжался разговор.

— Нет, можно подать самовар, — ответил Сергей и встал навстречу ей. Петр Петрович коротко сказал ему на прощание: «Бонсюр»[1] и ушел к себе в комнату.

Через полчаса Сергей вышел во двор, направившись к своей любимой беседке. На душе у него было тяжело. Впервые он осознал, что разошелся с сыном. Он предчувствовал, что их расхождение будет только усиливаться с каждым днем. Так значит, все его попытки понять молодежь были напрасны? Зимой в Петербурге он целыми днями просиживал над новыми книгами и статьями, стараясь уловить их идеи и мысли. Он радовался, когда ему удавалось сказать свое слово в их горячих дискуссиях.