Линия разлома

Иван Петрович отвел взгляд.

— Возможно, она считает это неприемлемым… Она стыдится…

Стас быстро взглянул на отца.

— Напрасно ей стыдиться. Во-первых, ты знаешь о моих убеждениях (Стасу было приятно произнести эти слова), а во-вторых — я не позволю своей жизнью или привычками ограничивать ее свободу. К тому же уверен, что выбор ей был сделан правильно; если ты позволил ей жить с тобой под одной крышей, значит она этого заслуживает: в любом случае, сын не должен судить отца.

Голос Стаса дрожал сначала, но потом его слова стали более уверенным и решительным.

— Спасибо за понимание, Стася, — глухо сказал Иван Петрович. Его пальцы опять начали тереться по бровям и лбу. — Твои предположения действительно справедливы. Конечно, если бы эта девушка не стоила того… Это не легкомысленная прихоть. Мне нелегко говорить об этом с тобой; но ты понимаешь, что ей было трудно прийти к вам в первый день твоего приезда.

— В таком случае, я сам пойду к ней и объясню, что ей нечего стесняться меня, — воскликнул Стас с новым приливом великодушных чувств и вскочил со стула.

Иван Петрович тоже встал.

— Стас, сделай одолжение… как же это можно… Я не предупреждал тебя об этом раньше…

Денис уже не слушал отца и быстро покинул веранду. Николай Петрович смотрел ему вслед и чувствовал смущение, опускаясь на стул. Сердце бешено колотилось… Возможно ли было представить себе будущие отношения между ним и сыном? Может быть, он осознавал, что Денис мог бы проявить больше уважения к нему, если бы тот не вмешивался в эту ситуацию? Или же сам Николай Петрович обвинял себя за слабость — сказать трудно; все эти мысли переплетались в его голове, но оставались смутными. На лице сохранялась краска, а сердце продолжало биться.

Внезапно послышались торопливые шаги, и Денис вернулся на веранду.

– Мы познакомились, отец! – воскликнул он с радостной улыбкой. – Федосья Николаевна сегодня не совсем в порядке и придет попозже. Но зачем ты мне не сказал о том, что у меня есть брат? Я бы давно его обнял, как сейчас.

Николай Петрович хотел было что-то сказать, подняться и обнять сына… Денис кинулся ему на шею.

– Что это вы опять объятиями занимаетесь? – раздался голос Павла Петровича сзади них.

Отец и сын были рады появлению его в этот момент; бывают такие ситуации, когда хочется быстрее их преодолеть.

– Что же ты удивляешься? – весело сказал Николай Петрович. – Я редко дожидаюсь Дениску… Я уже весь день смотрю на него и не успеваю насмотреться.

– Я вовсе не удивляюсь, – заметил Павел Петрович, – я даже сам не прочь его обнять.

Денис подошел к дяде и снова почувствовал прикосновение его усов. Павел Петрович присел за стол; на нем был изящный английский костюм с маленькой феской, намекающей на свободу деревенской жизни, но воротнички рубашки все равно упирались в выбритый подбородок.

– Где же твой новый приятель? – спросил он Дениса.

– Его дома нет; обычно он рано встает и куда-то отправляется. Главное, не обращай на него внимания: он церемоний не любит.

– Да, это заметно. – Павел Петрович начал намазывать масло на хлеб. – Долго он у нас задержится?

– Как придется. Он заехал сюда по пути к отцу.

– А где живет его отец?

– В нашей же губернии, восьмидесяти верстах отсюда. У него небольшое имение там. Был раньше полковым доктором.

– Тэ-тэ-тэ… То-то я все спрашивал себя: где же я слышал эту фамилию — Петров?.. Николай, помнится, в батюшкиной дивизии был лекарь Петров?

– Кажется, был.

– Точно. Так этот лекарь его отец. Гм! – Павел Петрович повел усами. – Ну а сам господин Петров, собственно, кто такой? – спросил он с расстановкой.

– Что такое Петров? – Денис улыбнулся. – Хотите, дядюшка, я вам расскажу, что он собой представляет?

– Сделай одолжение, племянничек.

Дмитрий был человеком нового поколения, который часто вызывал недоумение у более старшего поколения. В этот вечер в доме Ивана Петровича собрались для семейного обеда.

— Что значит «нигилист»? — спросил Иван Петрович, нахмурив брови.

— Это человек, который не признает никаких авторитетов и принципов, — ответил Дмитрий с уверенностью в голосе.

— И как же это называется по-латыни? — уточнил Иван Петрович.

— Нигилизм происходит от латинского слова «nihil», что означает «ничего» или «ничтожно». Такие люди считают, что все предписания и принципы не имеют ценности, — объяснил Дмитрий.

— Интересно. А это хорошо? — поинтересовался Иван Петрович.

— Время покажет. Для одних это может быть освобождением от старых догм, а для других — утратой ориентиров и ценностей, — ответил Дмитрий.

— Вот как. Но я полагаю, что без определенных принципов жизни и ценностей невозможно двигаться вперед. Мы, люди старого поколения, верим в то, что мы называем «прынципы», — мягко произнес Иван Петрович.

— Да, вы, конечно, можете так думать, но мир меняется быстрее, чем это осознают многие. Вы ведь не против перемен? — спросил Дмитрий.

— Нет, я за прогресс и развитие, но без утраты основополагающих принципов, — ответил Иван Петрович, пожимая плечами.

— Позвони-ка мне братца Степана, дай ему знать, что можно подавать обед. А то ведь уже стемнело и не до бесед на такие темы, — сказал Иван Петрович, взглянув на часы.

Степан позвонил в колокольчик, и появилась Елена. Она была молодой женщиной лет двадцати пяти с светлыми волосами и голубыми глазами. В руках она держала поднос с чаем и закусками.

— Здравствуйте, Елена, — сказал Иван Петрович, слегка покраснев от смущения.

Елена улыбнулась и поставила поднос на стол перед ним. Она была немного растеряна, но все же нашла в себе силы улыбнуться.

— Спасибо вам за чай, Елена, — сказал Иван Петрович, когда она вышла из комнаты, оставив их с Дмитрием наедине.

Здравствуйте, — ответила она тихим, но уверенным голосом и, бросив взгляд в сторону Сергея, который с улыбкой наблюдал за ней, вышла из комнаты. Её походка была немного расслабленной, что придавало ей определённый шарм.

На террасе воцарилось несколько мгновений тишины. Дмитрий Петрович потягивал свой какао и внезапно поднял голову.

— Вот он, наш нигилист уже приближается, — прошептал он.

В самом деле, по аллее сада двигался Евгений. Его льняное пальто и брюки были испачканы грязью; болотная трава обвивала тулью его старой шляпы; в правой руке он держал мешок, где что-то шевелилось.

— Здравствуйте, господа. Простите за опоздание, сейчас вернусь домой, — произнёс Евгений и быстро приблизился к террасе. — Надо этих пленниц устроить на место.

— Что это у вас там? Пиявки? — спросил Дмитрий Петрович.

— Нет, лягушки.

— Вы их едите или разводите?

— Для опытов, — равнодушно ответил Евгений и вошёл в дом.

— Он скорее всего будет их резать, — заметил Дмитрий Петрович. — Не верит он в принципы, но верит в лягушек.

Сергей с сочувствием взглянул на дядю, а Николай Петрович невольно пожал плечами. Дмитрий Петрович понял, что его шутка не удалас。：

---

— Вот он, наш нигилист уже приближается, — прошептал он.

— Что это у вас там? Пиявки? — спросил Дмитрий Петрович.

— Нет, лягушки.

— Вы их едите или разводите?

— Для опытов, — равнодушно ответил Евгений и вошёл в дом.

Сергей с сочувствием взглянул на дядю, а Николай Петрович невольно пожал плечами. Дмитрий Петрович понял, что его шутка не удалась и решил поменять тему разговора.

— Как там управляющий? — спросил он, вспоминая недавний разговор с новым управляющим.

Евгений вернулся на террасу, сел за стол и начал быстро пить чай. Оба брата молча наблюдали за ним, а Сергей то взглядывал на отца, то на дядю.

— Вы далеко ходили? — спросил наконец Николай Петрович.

— Да, недалеко отсюда есть болотце возле осиновой рощи. Я взял там несколько бекасов.[23 - Бекас – небольшая птица, болотная дичь.] Ты можешь их убить, Сергей.

— А вы не охотник?

— Нет.

— Вы занимаетесь физикой? — спросил Дмитрий Петрович.

— Да, в основном физика и естественные науки.

— Говорят, германцы сильно продвинулись в этой области за последнее время, — заметил Дмитрий Петрович.

— Да, немцы наши учителя по этой части, — небрежно ответил Евгений.

Дмитрий Петрович использовал слово «германцы» для иронии, но никто не обратил на это внимания.

— Вы так высоко оцениваете немцев? — спросил Дмитрий Петрович с изысканной учтивостью. Он начинал чувствовать тайное раздражение. Его аристократическая натура возмущалась полным отсутствием почтения Евгения.

— Тамошние ученые дельный народ, — ответил Евгений.

— Так, так. Ну а о русских учёных вы, вероятно, не имеете столь лестного мнения?

— Пожалуй, что так.

---

，。

Владимир Иванович выпрямился и задрал голову, смотря на Алексея Сергеевича.

— Твое решение очень похвально, — произнёс он, — но разве ты не говорил мне вчера, что считаешь все авторитеты недостойными доверия?

Алексей пожал плечами:

— Я ведь уже сказал, что я верю только тому, что сам увижу и проверю. Мне скажут сделать что-то — я соглашусь, вот и всё.

Владимир Иванович на мгновение задумался, как будто погрузился в глубокие размышления:

— А как же немцы? Ты ведь уважаешь их?

Алексей зевнул:

— Немцев я не особо уважаю. Старые немецкие учёные ещё могли что-то сказать, но нынешние — это просто химики и материалисты.

Владимир Иванович посмотрел на Сергея Петровича:

— Твой друг, если честно, весьма неуважителен. Но давай вернёмся к теме. Я всегда слышал, что немцы — это образец для подражания.

Сергей Петрович вмешался:

— Давайте обсудим это позже подробнее, Алексей Васильевич. Может быть, вы расскажете нам о ваших научных интересах?

Алексей улыбнулся с презрением:

— Наука для меня — это всего лишь набор фактов и данных.

Владимир Иванович нахмурил брови:

— Ты считаешь, что искусство тоже не имеет значения?

— Искусство, как вы говорите? Это просто способ наживы и развлечения. Я в этом уверен, — ответил Алексей с усмешкой.

Владимир Иванович слегка побледнел:

— Ты отвергаешь всё старое?

Алексей задумался:

— Это как допрос. Но да, я не верю ни в одну из ваших традиций и постановлений.

Сергей Петрович заметил взгляд Владимира Ивановича и решил вмешаться:

— Алексей Васильевич, вы ведь занимаетесь наукой? Может быть, сможете помочь мне с моим проектом?

Алексей ответил:

— Я к вашим услугам, Сергей Петрович. Но нам нужно ещё многое изучить, прежде чем мы сможем сравняться с Либихом.

«Этот парень точно нигилист», — подумал Сергей Петрович.

Все же позвольте мне обратиться к вам при случае, — добавил он вслух. — Теперь нам с тобой, я полагаю, нужно пойти и обсудить дела с начальником отдела.

Павел Петрович поднялся со стула.

— Да, — сказал он, не глядя ни на кого, — беда в том, что год-два проведешь в деревне, оторванным от умных людей! Вот и станешь дураком. Ты стараешься помнить то, чему тебя учили, а там бац! — оказывается, все это вздор, и тебе говорят, что умные люди уже не занимаются такими пустяками, и что ты просто отсталый персонаж.

Павел Петрович медленно развернулся на каблуках и вышел; Николай Петрович последовал за ним.

— Так он всегда у вас такой? — спросил Евгений у Аркадия, едва закрылась дверь за обоими братьями.

— Послушай, Евгений, ты слишком резко с ним обходишься, — заметил . — Ты его оскорбил.

— Да что мне до этих уездных аристократов! Это все самолюбие и фатство.[1] Ну, пусть бы продолжал свои дела в Петербурге, если так ему хочется… А впрочем, да ладно. Я нашел интересный экземпляр водяного жука, Dytiscus marginatus, знаешь? Покажу тебе его.

— Обещал рассказать историю этого жука, — начал .

— История жука?

— Нет, полно. История моего дяди. Ты увидишь, что он не такой человек, каким ты его представляешь. Он заслуживает сочувствия, а не насмешек.

— Я не спорю; но почему тебе так важно это обсуждать?

— Надо быть справедливым, Евгений.

— Откуда это следует?

— Слушай…

И начал рассказывать ему историю своего дяди. Читатель найдет ее в следующей главе.

VII

Алексей Смирнов вырос, как и младший брат Никита, сначала дома, а затем поступил в престижное военное училище. Он был известен своей необычайной красотой и самоуверенностью; его немного насмешливый характер делал его еще более привлекательным. Алексей быстро стал популярным среди всех кругов общества, где бы ни появлялся. Женщины в него были без ума, а мужчины называли его фатом и завидовали ему тайком.

Алексей жил вместе с братом Никитой в одной квартире, хотя между ними не было ничего общего по характеру. Никита хромал на одну ногу из-за ранения во время службы, его лицо выражало постоянную грусть; у него были темные глаза и мягкие волосы. Он предпочитал проводить время в одиночестве с книгами, хотя иногда ленился чрезмерно.

Алексей же был полной противоположностью: ни одного вечера он не проводил дома, славился своей смелостью и ловкостью. Он даже популяризировал гимнастику среди молодежи. Алексей прочитал всего пять-шесть французских книг за всю свою жизнь, но его карьера стремительно развивалась, и в двадцать восемь лет он уже стал капитаном.

Внезапно все изменилось.

В последние недели в Москве часто появлялась загадочная женщина по имени Анастасия Сергеевна. Ее муж — Иван Петрович, человек приличный, но слишком мягкий для того, чтобы противостоять ее странностям. Она внезапно исчезала на несколько недель, а затем возвращалась домой с новыми историями и переживаниями. Анастасия слыла за светскую даму с легкомысленным характером, предаваясь разным удовольствиям: танцевала до упада, шутила с молодыми людьми, которых принимала перед обедом в полумраке гостиной. Однако ночью она становилась совершенно иной — плакала и молилась, металась по комнате, не находя покоя.

Она была удивительно сложена; ее волосы золотого цвета и тяжелые, как золото, падали ниже колен. Лицом она не отличалась красотой — только глаза были хороши: быстрые и глубокие, беспечные до утонченной дерзости и задумчивые до тоски. Её взгляд был загадочным, даже когда язык лепетал самые пустые речи. Одевалась Анастасия изысканно.

Андрей Иванович встретил её на одном балу и протанцевал с ней несколько мазурок. Она не говорила ни слова, но взгляд её оставил глубокий след в его душе. Он влюбился страстно, хотя она ничего особенного ему не сказала. Привыкший к победам, Андрей быстро достиг своей цели; однако легкость успеха не успокоила его сердце. Наоборот: он еще больше привязался к этой женщине, в которой оставалось что-то заветное и недоступное.

Что гнездилось в душе Анастасии? Бог весть! Казалось, она находилась во власти каких-то тайных сил; они играли ею, как хотели. Её небольшой ум не мог справиться с их прихотью. Всё её поведение представляло собой ряд несообразностей: единственные письма, которые могли бы возбудить подозрения мужа, она отправляла почти чужому человеку. Её любовь отзывалась печалью; она уже не смеялась и не шутила с тем, кого избирала, а слушала его и глядела на него с недоумением.

Иногда, внезапно, это недоумение переходило в холодный ужас. Лицо её принимало мертвенное выражение; она запиралась у себя в спальне, и горничная могла слышать её глухие рыдания, припав ухом к замку. Не раз Андрей Иванович чувствовал на сердце ту разрывающую и горькую досаду после окончательной неудачи.

«Чего же хочу я еще?» — спрашивал он себя, а сердце все ныло. Однажды он подарил ей кольцо с вырезанным на камне сфинксом.

— Что это? — спросила она.

— Это сфинкс, — ответил он, — и этот сфинкс — ты.

– Я? — спросила она медленно, поднимая на него взгляд, полный загадки. — Вы знаете, это очень лестно, — добавила она с едва заметной улыбкой, а глаза её продолжали странно блестеть.

Тяжело было Александру даже тогда, когда графиня С. его любила; но когда она охладела к нему, что произошло довольно скоро, он чуть не сошёл с ума. Он мучился и ревновал, не давая ей покоя, таскался за ней повсюду; ей надоело его преследование, и она уехала за границу. Он вышел в отставку, несмотря на просьбы друзей и увещания начальников, и отправился вслед за графиней; четыре года провёл он за рубежом, то гоняясь за ней, то намеренно теряя её из виду. Он стыдился самого себя, презирал своё малодушие… но ничего не помогало. Её образ, этот непостижимый, почти бессмысленный, но обаятельный образ слишком глубоко внедрился в его душу. В Бадене он как-то снова сошёлся с ней; казалось, никогда ещё она так страстно его не любила… но через месяц всё уже было кончено: огонь вспыхнул в последний раз и угас навсегда. Предчувствуя неизбежную разлуку, он хотел, по крайней мере, остаться её другом, хотя дружба с такой женщиной казалась невозможной… Она тихонько выехала из Бадена и с тех пор постоянно избегала Александра. Он вернулся в Россию, попытался зажить прежней жизнью, но уже не мог вернуться к старым привычкам. Как отравленный, бродил он с места на место; он ещё выезжал, сохранил все светские привычки; мог похвастаться несколькими новыми победами; но ничего особенного ни от себя, ни от других уже не ждал и ничего не предпринимал. Он состарился, поседел; сидеть вечером в клубе, желчно скучать и равнодушно спорить стало для него потребностью — знак, как известно, плохой. О женитьбе он, разумеется, не думал. Десять лет прошло таким образом, бесцветно, бесплодно и быстро, страшно быстро. Нигде время так не бежит, как в России; говорят, что в тюрьме оно бежит ещё скорее. Однажды за обедом, в клубе, Александр узнал о смерти графини С. Она скончалась в Париже, находясь почти в помешательстве. Он встал из-за стола и долго ходил по комнатам клуба, останавливаясь у карточных игроков; но вернулся домой как обычно. Через некоторое время он получил пакет с её адресом: внутри находилось кольцо, которое он когда-то подарил ей. Она провела на нём крестообразную черту и велела ему сказать, что крест — вот разгадка.

В начале 2026 года Дмитрий Сергеевич вернулся в Москву после смерти жены. С тех пор как его брат Игорь Сергеевич переехал в городскую квартиру, они практически не виделись. Встречи были редки и случайны: их пути расходились из-за разных жизненных обстоятельств.

Вернувшись из длительной командировки за границу, Игорь решил навестить Дмитрия на несколько дней, чтобы поделиться своими мыслями о жизни. Однако он провел у брата всего неделю — различия в их положении были слишком очевидны и глубоки.

В 2026 году ситуация изменилась: Дмитрий потерял свою жену, а Игорь — свои воспоминания о прежней жизни. После смерти жены Игоря он старался не думать о ней слишком много, но чувство утраты все равно преследовало его.

Для Дмитрия этот год был временем радости и печали: сын рос перед его глазами, а сам он находил смысл в жизни. Игорь же чувствовал себя одиноким холостяком, который оказался между молодостью и старостью — это было время сожалений, похожих на надежды, и надежд, которые казались сожалениями.

— Я больше не зову тебя в деревню, — сказал Дмитрий однажды. — Там ты будешь скучать без жены.

— Я был тогда глупым юношей, — ответил Игорь. — Сейчас я более спокойный и уравновешенный человек. Если позволишь, я готов навсегда остаться с тобой.

Вместо ответа Сергей обнял Дмитрия; но прошло уже полтора года с того момента, когда тот решил воплотить своё намерение. С тех пор как поселился в деревне, он не покидал её даже зимой, когда Виктор находился в Москве со своим сыном. Он начал читать книги на английском языке и стал жить так, как это принято у англичан; редко общался с соседями и выезжал только на выборы, где он обычно молчал, лишь изредка провоцируя старых помещиков своими либеральными выходками. И те, и другие считали его высокомерным человеком; но и те, и другие уважали его за отличные манеры, за слухи о его победах на скачках; за то, что он всегда одевался безупречно и обычно останавливался в лучших номерах лучших гостиниц. Его уважали за то, что он хорошо обедал, а однажды даже пообедал с Веллингтоном[35 - Артур Уэлсли] при Людовике-Филиппе;[36 - французский король (1830–1848)] за то, что он носил настоящий серебряный несессер и походную ванну; за то, что от него пахло какими-то необыкновенными духами; за то, что он мастерски играл в карты и всегда проигрывал. Его уважали также за его безукоризненную честность.

– Вот видишь ли, Никита, – сказал Егор, закончив свой рассказ, – как несправедливо ты судишь о дяде! Я уже не говорю о том, что он помогал отцу в трудные времена и всегда был готов помочь кому угодно; особенно крестьянам. Он защищает их интересы, хотя сам с ними редко общается…

– Вот так нервы, – перебил Евгений.

– Может быть, но сердце его предельно доброе. И он не глуп. Какие полезные советы он мне давал… особенно насчет отношений с женщинами.

– Ага! Сам на молоке обжёгся и другим воду подливает. Знаем мы это!

– Ну, словом, – продолжил Егор, – он глубоко несчастлив, поверь мне; презирать его – грех.

– Да кто его презирает? – возразил Евгений. – А я все-таки скажу, что человек, который всю свою жизнь поставил на карту женскую любовь и, когда ему эту карту убили, раскис и опустился до того, что ни на что не стал способен, такой человек – не мужчина. Ты говоришь, что он несчастлив: тебе лучше знать; но дурь из него не вся вышла. Я уверен, что он воображает себя дельным человеком, потому что читает книги и раз в месяц помогает крестьянам.

– Да вспомни его воспитание, время, когда он жил, – заметил Егор.

Воспитание? — перебил Серега. — Каждый человек сам себя должен воспитывать, как я, например. А что касается времени, зачем мне подчиняться ему? Лучше пусть время зависит от меня. Нет, браток, это все беспорядок и пустота! И какие же тут могут быть тайны между мужчиной и женщиной? Мы-то, как физиологи, знаем, что такое эти отношения. Ты бы лучше анатомию глаз изучил: откуда там может взяться загадочный взгляд? Это все романтическое балабольство, безделица, художественное вымысел. Пойдем лучше посмотрим на жуков.

И оба приятеля отправились в комнату Сереги, где уже успел установиться какой-то медицинско-хирургический запах, смешанный с дешёвым табаком.

***

Виктор Петрович недолго присутствовал при разговоре своего брата с управляющим — высоким и худощавым человеком с сладким чахоточным голосом и плутовскими глазами, который на все замечания Никиты Петровича отвечал: «Помилуйте-с, известное дело-с». Управляющий старался представить мужиков как пьяниц и воров. Недавно организованное хозяйство скрипело, как немазаное колесо, трещало, как домоделанная мебель из сырого дерева. Никита Петрович не унывал, но частенько вздыхал и задумывался: он чувствовал, что без денег дело не пойдет, а деньги почти все перевелись. Артур сказал правду: Виктор Петрович не раз помогал своему брату; видя, как тот мучился и ломал себе голову, придумывая, как бы извернуться, Виктор медленно подходил к окну и, засунув руки в карманы, бормотал сквозь зубы: «Mais je puis vous donner de l'argent» — и давал ему денег. Но сегодня у него самого ничего не было, и он предпочел удалиться. Хозяйственные проблемы наводили на него тоску; кроме того, ему постоянно казалось, что Никита Петрович, несмотря на все свое рвение и трудолюбие, не так принимается за дело, как следовало бы. Хотя указать конкретную ошибку он не мог: «Брат недостаточно практичен, — рассуждал Виктор сам с собой, — его обманывают». Никита Петрович, напротив, был высокого мнения о практичности Виктора и всегда спрашивал совета. «Я человек мягкий, слабый, век свой провел в глуши, — говорил он, — а ты недаром так много жил с людьми: у тебя орлиный взгляд». В ответ на эти слова Виктор только отворачивался, но не разубеждал брата.

Оставив Никиту Петровича в кабинете, он отправился по коридору, отделявшему переднюю часть дома от задней. Поравнявшись с низенькой дверью, Виктор остановился в раздумье, подергал себя усы и постучался.

— Кто там? — раздался голос Анечки.

— Это я, — проговорил Виктор Петрович и отворил дверь.

Анечка вскочила со стула, на котором сидела с ребенком. Передав его девице, которая тотчас вынесла его из комнаты, Анечка торопливо поправила свою косынку.

— Извините, если я помешал, — начал Виктор Петрович, не глядя на нее, — мне хотелось только попросить вас… сегодня в город посылают… велите купить для меня зелёного чая.

– Привет, – ответила Анна, – сколько вы хотите купить?

– Достаточно будет полкило, думаю. А здесь всё изменилось, – добавил он, оглядывая комнату вокруг. Его взгляд задержался на лице Анны.

– Да, занавеси. Сергей Петрович нам их подарил; они уже давно висят тут.

– Я давно не был у вас. У вас здесь очень хорошо теперь.

– За счёт Сергея Петровича, – прошептала Анна.

– Вам лучше здесь, чем в старом флигеле? – спросил Алексей вежливо, но без улыбки.

– Конечно, намного лучше, – ответила она.