Линия разлома

– Кого теперь поселили на ваше место?

– Теперь там прачки живут.

– А!

Алексей замолчал. «Он сейчас уйдёт», — подумала Анна, но он не спешил уходить и стояла перед ним как вкопанная, слабо перебирая пальцы.

– Почему вы приказали вашего ребёнка вынести? – спросил Алексей. – Я люблю детей: покажите-ка мне его.

Анна вся покраснела от смущения и радости. Она боялась Алексея: он почти никогда не разговаривал с ней.

– Дуня, – позвала она, – принеси Мишу (все в доме звали её на «вы»). А лучше подожди; нужно ему одеться.

Анна направилась к двери.

– Не важно, – заметил Алексей.

– Я сейчас вернусь, – ответила Анна и быстро вышла из комнаты.

Алексей остался один. Он внимательно осмотрелся вокруг. Маленькая комната была очень чистой и уютной. В ней пахло свежим лаком для пола, ромашкой и мелиссой. По стенам стояли стулья с лировыми спинками; они были куплены покойным генералом во время похода в Польшу. В одном углу под кисейным пологом виднелась детская кроватка, рядом с ней – старинный железный сундук с круглой крышкой. С противоположной стороны горела лампадка перед большим тёмным образом Николая Чудотворца; на груди святого висело маленькое фарфоровое яичко, прикрепленное к светящемуся ореолу. На окнах стояли банки с прошлогодним вареньем, завязанные тщательно; сквозь них просвечивал зелёный свет. Сама Анна крупными буквами написала на крышках «кружевное» – это любимое варенье Сергея Петровича. Под потолком на длинном шнурке висела клетка с короткохвостым чижом, который без устали пел и прыгал; каждое его движение вызывало дрожь всей клетки: конопляные зерна стучали о пол. В простенке над небольшим комодом висели довольно плохие фотографии Сергея Петровича в разных позах, сделанные заезжим художником; тут же – безуспешная фотография самой Анны: какое-то безглазое лицо напряжённо улыбалось в черной рамке; больше ничего нельзя было разобрать. Над Анной висел портрет Ермолова, в бурке и с шляпой на лбу, он грозно смотрел на дальние Кавказские горы из-под шляпы.

Прошло пять минут; из соседней комнаты доносился шепот и легкий шелест бумаг. Сергей Васильевич поднял со стола потрёпанный том романа "Стрельцы" К. П. Масальского, перевернул несколько страниц, задумчиво глядя на текст. В дверь постучали, и вошла Анна с маленьким Сашей в руках. Она одела его в яркую рубашку с вышивкой и аккуратно уложила волосы мальчика; он был немного расстроен, но красная рубашка быстро вернула ему хорошее настроение.

Анна сама привела себя в порядок: пригладила волосы и надела платок. Она могла бы остаться такой же простой, как была, но её вид с ребёнком был неотразимым.

– Видишь, какой красавец, – улыбнулась Анна, слегка встряхивая мальчика и прижимая к себе. В это время Дуняша поставила на окно зажженную свечку для курения.

– Сколько ему месяцев? – спросил Сергей Васильевич.

Анна ответила:

– Шесть, скоро уже семь, одиннадцатого числа.

Дуняша с некоторой робостью вмешалась:

– Не восемь ли?

– Нет, седьмой. Как же!

Саша засмеялся и внезапно потянулся к матери за носом и губами.

– Такой ловкий! – улыбнулась Анна, не отстраняясь от его пальцев.

– Он похож на брата, – заметил Сергей Васильевич.

Анна подумала: «Кого же ещё ему быть похожим?»

Сергей продолжал:

– Да, очень похож.

Он внимательно взглянул на Анну с некоторой грустью.

– Это дядя, – повторила она тихо.

Вдруг раздался голос Николая Васильевича:

– Сергей! Ты здесь?

Сергей быстро обернулся и нахмурился. Но когда увидел радостное выражение лица брата, не мог сдержать улыбки.

– У тебя замечательный мальчик, – сказал он и посмотрел на часы, – я зашёл попить чай…

С этими словами Сергей Васильевич вышел из комнаты.

Николай Васильевич спросил Анну:

– Тебе самой пришло в голову сюда зайти?

Анна ответила:

– Мне и Саше захотелось.

– А больше не приходил?

– Не приходил. Может, мне переехать во флигель на время?

– Нет, лучше оставайся здесь, – произнёс Николай Васильевич с запинкой и потер лоб.

Затем он обернулся к Саше:

– Привет, малыш! – поцеловал мальчика в щеку. Потом прикоснулся губами к ручке Анны, которая была бела как снег на фоне красной рубашки Саши.

Сергей Васильевич быстро вышел из комнаты, оставив за собой чувство непонятного напряжения. Николай Васильевич же смотрел на Анну и её ребёнка с глубоким уважением и любовью, стараясь понять, что происходит между ними и Сергеем.

В один вечер Дмитрий Иванович встретился с Анной Петровной и сразу почувствовал что-то особенное, но не мог понять, что именно. Она спокойно улыбнулась ему, опустив глаза, и он заметил, как ее лицо светилось мягким смехом.

Встреча Дмитрия Ивановича с Анной Петровной произошла случайно три года назад в небольшом городке на юге. Он остановился ночевать в местном гостинице и был приятно удивлен чистотой комнаты и свежестью постельного белья. «Неужели хозяйка немка?» — подумал он, но вскоре выяснилось, что владелицей была русская женщина лет пятидесяти, опрятная и с умным выражением лица. Они начали разговаривать за чаем, и Дмитрий Иванович сразу почувствовал к ней расположение.

В то время Дмитрий Иванович только что переехал в новый дом на окраине города и искал надежных работников для усадьбы. Женщина рассказала ему о своих трудностях с малым количеством проезжающих и предложила работу, если он сможет помочь ей и ее дочери Анне. Дмитрий Иванович согласился. Оказалось, что муж хозяйки давно умер, оставив только дочь.

Через несколько недель Анна приехала вместе с матерью в дом Дмитрия Ивановича. Она жила тихо и скромно, редко выходя на глаза хозяину. Ему нравилось наблюдать ее улыбку в церкви по воскресеньям.

Прошел год, и однажды утром Анна пришла к Дмитрию Ивановичу с просьбой помочь дочери: ей попала искра в глаз. Он был знаком с основами медицины и тут же вызвал девушку. Увидев хозяина, Анна была очень смущена, но пришла вместе с матерью.

Дмитрий Иванович осмотрел ее глаз и прописал примочку, которую сам сделал из своих запасов. Он показал ей, как правильно накладывать лекарство на рану. Когда Анна собралась уходить, мать попросила ее поцеловать руку хозяина. Дмитрий Иванович не смог протянуть руку и сам поцеловал девушку в голову.

Через несколько дней глаз Анны полностью выздоровел, но впечатление от встречи осталось у Дмитрия Ивановича надолго. Он часто думал об этой юной девушке с чистым лицом и невинными глазами. Ему казалось, что он все еще чувствует мягкие волосы на своих руках и видит блестящие зубки девушки в лучах солнца.

В один из прохладных осенних дней Иван Сергеевич начал внимательно наблюдать за Анной, стараясь завязать с ней беседу. Сначала она держалась от него на расстоянии и однажды вечером, встретив его на узкой тропинке, которая проходила через пшеничное поле, спряталась в высокую жатву, поросшую полынью и васильками. Он заметил её головку сквозь золотистые колосья и ласково крикнул:

— Привет, Анна! Я не собираюсь тебя обидеть.

— Здравствуйте, — прошептала она, оставаясь в своей укрытии.

С течением времени она стала привыкать к нему, но все еще чувствовала себя неловко при его появлении. Внезапно её мать, Мария Петровна, скончалась от холеры. Что было делать Анне? Она унаследовала от матери любовь к порядку и рассудительность; но она была так юна, так одинока; Иван Сергеевич был добрый и скромный человек…

— Так он просто вошел в твою комнату? — спрашивал её Иван Сергеевич. — Постучался и вошел?

— Да-с.

— Ну, это хорошо. Дай-ка мне покачать Митю.

И Иван Сергеевич начал подбрасывать мальчика почти до потолка, что доставляло ему большое удовольствие, но вызывало беспокойство у матери, которая каждый раз протягивала руки к его обнажённым ножкам.

А Сергей Петрович вернулся в свой изысканный кабинет, украшенный красивыми обоями дикого цвета на стенах, с развешенным оружием на пестром персидском ковре, с мебелью из орехового дерева, обитой темно-зелёной тканью, с библиотекой в стиле Возрождения из старого черного дуба и камином. Он упал на диван, заложив руки за голову, и остался неподвижен, почти с отчаянием глядя в потолок. Хотел ли он скрыть свои чувства от стен или по другой причине — только вскоре подошёл к окну, отстегнул тяжёлые занавески и снова улёгся на диван.

В тот же день Дмитрий познакомился с Анной. Он вместе с Сергеем гулял по парку и объяснял ему, почему некоторые деревца, особенно дубки, плохо растут.

— Надо сажать больше серебристых тополей здесь, да елей, а также липы, добавив чернозём. Вон беседка прижилась хорошо, — заметил он, — потому что акация и сирень — деревья неприхотливые.

В беседке сидела Анна вместе с Дуняшей и Митей. Дмитрий остановился, а Сергей кивнул головой Анне как старому знакомому.

— Кто это? — спросил его Дмитрий, когда они прошли мимо. — Какая хорошенькая!

— Да ты о ком говоришь?

— Конечно же, о ней: одна только хорошенькая.

Сергей, не без смущения, объяснил ему кратко, кто такая Анна.

— Ага! — сказал Дмитрий. — У твоего отца, видимо, есть вкус. Он мне нравится, твой отец, правда-правда! Надо познакомиться с ней, — добавил он и отправился обратно к беседке.

— Евгений! — испуганно закричал ему Сергей вслед. — Будь осторожен ради бога.

— Не волнуйся, — ответил Дмитрий. — Мы люди искушенные, в городах жили.

Подойдя к Анне, он снял шляпу.

Позвольте представиться, — начал он вежливо кланяясь, — я друг и приятель Николая Петровича.

Людочка поднялась со скамейки и посмотрела на него молча.

— Какой у вас ребенок замечательный! — продолжил Евгений. — Не беспокойтесь, я ещё никого не сглазил. Почему у него щёчки такие красные? Зубы, что ли, прорезаются?

— Да-с, — ответила Людочка. — У него уже четыре зуба вылезли, а теперь вот десны опять воспалились.

— Покажите-ка… Не бойтесь, я врач.

Евгений взял ребёнка на руки; к удивлению Людочки и Дуньи, тот не сопротивлялся и даже не испугался.

— Вижу, вижу… Все хорошо: зубастый будет. Если что случится, скажите мне. А вы сами здоровы?

— Здорова, слава богу.

— Слава богу — это самое лучшее. И вы? — добавил Евгений, обращаясь к Дуне.

Дуня, строгая в доме и хохотушка за порогом, только фыркнула ему в ответ.

— Ну и прекрасно. Вот ваш богатырь.

Людочка приняла ребёнка на руки.

— Как тихо он сидел у вас, — прошептала она.

— У меня все дети тихо сидят, — отвечал Евгений, — я знаю такую штуку.

— Дети чувствуют, кто их любит, — заметила Дуня.

— Это точно, — подтвердила Людочка. — Вот Митя, к другому ни за что не пойдёт на руки.

— А ко мне пойдёт? — спросил Николай, который стоял в стороне и наблюдал за ними. Он поманил Митю к себе, но тот откинул голову назад и запищал, что очень смутило Людочку.

— В другой раз, когда привыкнет, — сказал Николай снисходительно, и оба приятеля удалились.

— Как её зовут? — спросил Евгений.

— Людочкой… Людмилой, — ответил Николай.

— А отчеством?.. Это тоже надо знать.

— Петровной.

— Bene.[39 - Хорошо (лат.).] Мне нравится в ней то, что она не слишком стесняется. Иной бы это осудил; зачем стесняться? Она мать — и права.

— Она права, — заметил Николай, — но мой отец…

— И он тоже прав, — перебил Евгений.

— Не согласен с тобой.

— Видно, лишний наследник нам не нужен?

— Как ты можешь так думать! — воскликнул Николай. — Я не это имею в виду; я считаю, что он должен жениться на ней.

— Эге-ге! — спокойно проговорил Евгений. — Вот мы какие великодушные! Ты ещё придаёшь значение браку; этого от тебя не ожидал.

Приятели прошли несколько шагов молча.

— Видел я все твои угодья, — начал опять Евгений. — Скот плохой, лошади изношенные. Строения тоже ветшают, и работники выглядят ленивыми; а управляющий либо дурак, либо плут, я ещё не разобрался.

— Ты сегодня строг, Евгений Васильевич.

— И мужики тебя надуют непременно. Знаешь поговорку: «Русский мужик бога съест».

— Я начинаю соглашаться с дядей, — заметил Николай, — ты действительно думаешь плохо о русских.

Владимир стоял у окна своего небольшого офиса на третьем этаже в современном бизнес-центре Москвы и смотрел на пестрые огни города, освещенные уже невысоким закатом. Вдруг его взгляд упал на смартфон, засветившийся сообщением от Ивана.

"Что это?" — спросил Владимир, поднимая голову и с интересом глядя на друга.

"Это мой отец играет на виолончели," — ответил Иван, улыбнувшись.

"Твой отец играет на виолончели?" — удивился Владимир.

"Да."

"Сколько ему лет?"

"Он сейчас сорок восемь."

Владимир внезапно засмеялся, не скрывая своего неприязни.

"Что тебя так развеселило?" — спросил Иван.

"Так ведь в сорок восемь лет, отец семейства и уважаемый человек в своем кругу – играет на виолончели!"

Прошло около двух недель. Жизнь в квартире Ивана текла своим чередом: он проводил дни, занимаясь своими делами, а Владимир работал над проектами и исследованиями. Все в доме привыкли к нему, к его небрежным манерам и немногословной речи.

Фенечка, особо приходилась ему по душе: однажды ночью она просила разбудить Владимира, когда у Мити началась судорога. Он пришел к ней без лишних вопросов, сидел два часа и помог ребенку, как мог.

Павел Петрович всеми силами возненавидел Владимира: считал его гордецом, нахалом и циником. Он подозревал, что Владимир не уважает его, а может быть, даже презирает — ведь он был Павлом Кирсановым!

Николай Петрович тоже побаивался молодого "нигилиста", но охотно слушал его идеи и присутствовал при его экспериментах. Владимир привез с собой микроскоп и проводил часы за ним, изучая различные образцы.

Слуги также привязались к нему: хоть он над ними подтрунивал, они чувствовали в нем своего рода товарища, а не барина. Дуняша охотно смеялась вместе с Владимиром и искоса посматривала на него.

Петр, человек до крайности самолюбивый и глупый, всегда с напряженными морщинами на лбу, которому все достоинство состояло в том, что он глядел учтиво и часто чистил свой костюм, — ухмылялся и светлел, как только Владимир обращал на него внимание.

Дворовые мальчишки бегали за "дохтуром", как собачонки. Единственный старик Прокофьич не любил его: подавая еду за столом, он называл Владимира "живодером" и "прощелыгой". Но, по-своему, Прокофьич был аристократом не хуже Павла Петровича.

Лучшие дни года наступили — начало июня. Погода стояла прекрасная; правда, издалека угрожала холера, но жители города уже привыкли к ее посещениям. Евгений вставал очень рано и отправлялся за несколько верст собирать травы и насекомых. Иногда он брал с собой Сергея. На обратном пути у них обычно завязывался спор, и Сергей обыкновенно оставался побежденным, хотя говорил больше своего товарища.

Однажды они задержались на несколько часов; Алексей Петрович вышел к ним навстречу в сад. Он поравнялся с беседкой и услышал быстрые шаги и голоса обоих молодых людей, которые шли по ту сторону беседки и не могли его видеть.

— Ты отца недостаточно знаешь, — говорил Сергей.

Алексей Петрович замер в тени деревьев.

— Твой отец добрый малый, — промолвил Евгений, — но он человек отставной, его песенка спета.

Алексей Петрович прижал ухо к стене беседки. Сергей ничего не ответил.

«Отставной человек» постоял минуты две неподвижно и медленно поплелся домой.

— Третьего дня, я смотрю, он Пушкина читает, — продолжал между тем Евгений. — Растолкуй ему, пожалуйста, что это никуда не годится. Ведь он уже не мальчик: пора бросить эту ерунду. И охота же быть романтиком в нынешнее время! Дай ему что-нибудь дельное почитать.

— Что бы ему дать? — спросил Сергей.

— Да, я думаю, «Материя и сила» Бюхнера на первый случай.

— Я сам так думаю, — заметил одобрительно Сергей. — «Материя и сила» написано популярным языком.

— Вот как мы с тобой, — говорил в тот же день после обеда Алексей Петрович своему брату Павлу Петровичу, сидя у него в кабинете: — в отставные люди попали, песенка наша спета. Что ж? Может быть, Евгений и прав; но мне одно больно: я надеялся именно теперь тесно и дружески сойтись с Сергеем, а выходит, что я остался назади, он ушел вперед, и понять мы друг друга не можем.

— Да почему он ушел вперед? И чем он от нас так отличается? — воскликнул Павел Петрович. — Это все ему синьор этот вбил, нигилист этот. Ненавижу я этого лекаришку; по-моему, он просто шарлатан; я уверен, что со всеми своими лягушками он и в физике недалеко ушел.

— Нет, брат, ты это не говори: Евгений умен и знающ.

— И самолюбие какое противное, — перебил Павел Петрович.

— Да, — заметил Алексей Петрович, — он самолюбив. Но без этого, видно, нельзя; только вот чего я в толк не возьму. Кажется, я все делаю, чтобы не отстать от века: крестьян устроил, ферму завел, так что даже меня во всей области красным величают; читаю, учусь, вообще стараюсь стать в уровень с современными требованиями, — а они говорят, что песенка моя спета. Да что, брат, я сам начинаю думать, что она точно спета.

— Это почему?

Сегодня я сижу в своей квартире и читаю Достоевского… кажется, это была "Преступление и наказание"… Вдруг Иван подходит ко мне и молча, с ласковым презрением на лице, берет у меня книгу и кладет передо мной другую, немецкую… улыбнулся и ушел, оставив Достоевского.

— Вот как! Какую же он тебе дал?

— Вот эту.

И Сергей Петрович достал из заднего кармана брошюру Энгельса, девятого издания.

Василий Петрович повертел ее в руках.

— Гм! — промычал он. — Иван Сергеевич заботится о твоем воспитании. Что ж, ты пробовал читать?

— Пробовал.

— Ну и что же?

— Либо я глуп, либо это все вздор. Должно быть, я глуп.

— Ты по-немецки не забыл? — спросил Василий Петрович.

— Я по-немецки понимаю.

Василий Петрович снова повертел книгу в руках и исподлобья взглянул на брата. Оба помолчали.

— Да, кстати, — начал Сергей Петрович, видимо желая переменить разговор. — Я получил письмо от Иванова.

— От Александра Сергеевича?

— От него. Он приехал в город ревизовать губернию. Теперь он уже в топ-чиновники и пишет мне, что хочет повидаться с нами по родственному знакомству и приглашает нас всех в город.

— Ты пойдешь? — спросил Василий Петрович.

— Нет; а ты?

— И я не пойду. Очень нужно тащиться за тридцать километров, чтобы есть кисель. Александр хочет показаться нам во всей своей славе; черт с ним! Он обойдется без нас. И велика важность, что он теперь тайный советник? Если бы я продолжал служить, я бы сейчас был генерал-адъютантом. К тому же мы отставные люди.

— Да, брат; пора заказывать гроб и складывать руки крестом на груди, — заметил со вздохом Сергей Петрович.

— Ну, я так скоро не сдамся, — пробормотал его брат. — У нас еще будет схватка с этим лекарем, я это предчувствую.

Схватка произошла вечером за чаем. Василий Петрович сошел в гостиную уже готовый к бою, раздраженный и решительный. Он ждал только предлога, чтобы накинуться на противника; но предлог долго не представлялся. Дмитрий вообще говорил мало в присутствии "старичков Ивановых" (так он называл обоих братьев), а в тот вечер он чувствовал себя неважно и молча выпивал чашку за чашкой. Василий Петрович весь горел нетерпением; его желания сбылись наконец.

Речь зашла об одном из соседних помещиков. "Дрянь, аристократишко", — равнодушно заметил Дмитрий, который встречался с ним в Петербурге.

— Позвольте вас спросить, — начал Василий Петрович, и губы его задрожали, — по вашим понятиям слова "дрянь" и "аристократ" одно и то же означают?

— Я сказал: "аристократишко", — проговорил Дмитрий, лениво отхлебывая глоток чая.

Василий Петрович сидел в гостиной своего загородного дома, где собрались его родственники. Разговор шёл о современных ценностях и отношении к старым традициям.

— Я считаю своим долгом сказать, что я не разделяю ваше мнение об аристократах, — начал он, обращаясь к молодому Ивану Петровичу. — Меня знают как сторонника прогресса и свободы; но именно поэтому я уважаю настоящих аристократов. Вспомните английских аристократов: они не уступают своих прав ни на йоту, и потому они уважают права других людей. Они требуют исполнения обязанностей в отношении к ним, и поэтому сами исполняют свои обязанности.

— Это мы уже слышали много раз, — ответил Иван Петрович, с явным недовольством на лице.

— Я хочу доказать, что без чувства собственного достоинства нет прочного основания общественному зданию. Личность должна быть крепка, как скала, ибо на ней все строится. Мой образ жизни, мои привычки — это проявление самоуважения и чувства долга.

— Позвольте спросить, Василий Петрович, — вмешался Иван Петрович, — если вы так уважаете себя, то какая от этого польза обществу? Вы сидите сложа руки и ничего не делаете.

Василий Петрович побледнел.

— Это совершенно другой вопрос. Я хочу сказать, что аристократизм — это принцип, который сегодня необходим для сохранения порядка в обществе. Без таких принципов могут жить только безнравственные или пустые люди.

Николай Петрович кивнул головой в знак согласия.

— Аристократизм, либерализм, прогресс — сколько иностранных слов! Русскому человеку они даром не нужны, — продолжил Иван Петрович.

— Что же тогда нужно? Выходит, что мы находимся вне человеческих законов?

— Мы обходимся без этих логических рассуждений, — ответил Иван Петрович.

— Как это возможно?

– Вот как. Вы, надеюсь, не нуждаетесь в логике для того, чтобы положить себе кусок хлеба в рот, когда голодны. Куда нам до этих отвлеченностей!

Дмитрий Петрович развел руками.

– Я вас не понимаю после этого. Вы оскорбляете русский народ. Как можно не признавать принципов и правил! В силу чего же вы действуете?

– Мы не признаём авторитетов, – вмешался Сергей.

– Мы действуем по тому, что полезно, – ответил Дмитрий. – Сейчас самое полезное — это отрицание, мы всё отрицаем.

– Всё?

– Да, всё.

– Как? Не только искусство, поэзию… но и… страшно сказать…

– Всё, – повторил Дмитрий с невыразимым спокойствием.

Дмитрий Петрович уставился на него. Он этого не ожидал, а Сергей даже покраснел от удовольствия.

– Однако позвольте, – заговорил Николай Петрович. – Вы всё разрушаете… Но ведь нужно же и строить!

– Сперва нужно место расчистить, – ответил Дмитрий.

– Современное состояние народа этого требует, – с важностью добавил Сергей. – Мы должны исполнять эти требования, мы не имеем права предаваться удовлетворению личного эгоизма.

Эта последняя фраза явно не понравилась Дмитрию; от неё веяло философией, то есть романтизмом. Но он не сочтён за нужное опровергать своего молодого ученика.

– Нет, нет! – воскликнул с внезапным порывом Дмитрий Петрович. – Я не хочу верить, что вы точно знаете русский народ, что вы представители его потребностей и стремлений! Русский народ совсем не такой, каким вы его воображаете. Он чтит предания, он патриархален, он не может жить без веры…

– Я не стану против этого спорить, – перебил Дмитрий. – Я даже готов согласиться, что в этом вы правы.

– А если я прав?

– И всё-таки это ничего не доказывает.

– Именно ничего не доказывает, – повторил Сергей с уверенностью опытного шахматного игрока, который предвидел опасный ход противника и потому нисколько не смутился.

– Как ничего не доказывает? – пробормотал изумлённый Дмитрий Петрович. – Стало быть, вы идете против своего народа?

– А хоть бы и так? – воскликнул Дмитрий. – Народ полагает, что когда гром гремит, это Илья Пророк в колеснице по небу разъезжает. Что ж? Мне соглашаться с ним? Да притом — он русский, а разве я сам не русский?

– Нет, вы после всего, что вы сейчас сказали, мне как русский признаваться нельзя.

– Мой дед землю пахал, – ответил Дмитрий с надменной гордостью. – Спросите любого из ваших же мужиков, в ком из нас — в вас или во мне — он скорее признает соотечественника. Вы и говорить-то с ним не умеете.

– А вы говорите с ним и презираете его в то же время.

– Что ж, коли он заслуживает презрения! Вы порицаете мое направление, а кто вам сказал, что оно во мне случайно, что оно не вызвано тем самым народным духом, во имя которого вы так ратуете?

– Очень нужны нигилисты!

Встреча в кафе «Молния» на Новослободской улице проходила оживленно и напряженно. Алексей Иванович, известный врач, сидел рядом со своим другом Сергеем Петровичем, который был успешным бизнесменом.

— Друзья мои, давайте не будем спорить из-за личных мнений, — вмешался Алексей Иванович, поднимаясь со своего места.

Сергей Петрович улыбнулся и положил руку на плечо друга, заставляя его снова сесть.

— Не волнуйся, — сказал он. — Я сохраню свое достоинство, несмотря на насмешки господина… доктора. Разрешите, я хочу обратиться к вам, Игорь, — продолжил Сергей Петрович, обращаясь к молодому человеку по имени Игорь. — Вы считаете свою идею новой? Это ошибочное убеждение. Материализм, который вы пропагандируете, уже не раз был в ходу и всегда оказывался бесполезным…