Линия разлома

Юай Чоксахват

Линия разлома

Линия разлома

Yuai Choksahwat

Серия «Книга времени»

Приятного чтения!

Виктор Петрович

Городские Ветры

Посвящается памяти

Александра Ивановича Краснова

I

– Не видать еще? – спросил 20 мая 2023 года, выйдя без шапки на небольшую веранду гостиницы на **-ской улице, мужчина лет сорока в запыленном пальто и клетчатых брюках. Он обращался к своему молодому слуге, Петру, который был щекастым парнем со светлой щетиной на подбородке.

Петр, весь во власти современности: сережка в ухе, аккуратная стрижка с разноцветными прядями и вежливые жесты, ответил взглядом, оглядев дорогу: «Нет-с, не видать».

– Не видать? – переспросил мужчина.

– Нет, не видать, – повторил Петр.

Виктор Петрович вздохнул и уселся на скамеечку. Пока он сидел, подтянув ноги к себе и задумчиво оглядываясь по сторонам, давайте познакомимся с ним поближе.

Виктор Петрович был человеком своего времени, но его взгляды отличались от тех, кто окружал его. Он ждал важного человека, который должен был приехать из другого города, и его ожидание было наполнено тревогой и надеждой.

Зовут его Сергеем Ивановичем Соколовым. У него в тридцати километрах от города небольшая усадьба с современной фермой и двумя тысячами гектаров земли. Отец Сергея, участник войны 1812 года, был полковником и всю жизнь провел в военной службе. Сергей Иванович родился на юге России, как его старший брат Петр, о котором будет сказано позже. Воспитывался он до четырнадцати лет дома, окруженный учителями и офицерами из гарнизона. Мать Сергея Ивановича, Евдокия Степановна, была дочерью богатого помещика и отличалась жизнерадостностью: носила шляпки с цветными лентами, говорила громко и много. Она позволяла детям участвовать в церковных службах и благословляла их перед сном.

Во время службы Сергей Иванович получил прозвище «трусишка», хотя он был не храбрее других. Но в день, когда ему должны были сообщить о назначении на военную службу, он сломал ногу и провел два месяца в постели. Отец решил отправить его учиться в университет после восстановления здоровья. Вскоре брат Петя вышел офицером в гвардейский полк.

Сергей Иванович переехал в Петербург, где жил с братом и под присмотром двоюродного дяди, Сергея Колязина, важного чиновника. Отец их вернулся к своей части и лишь изредка отправлял письма на почтовых картах с размашистым почерком: «Иван Соколов, полковник». В 1835 году Сергей Иванович окончил университет и стал кандидатом. Отец уволился в отставку из-за неудачного смотра и приехал в Петербург со своей женой. Они жили недолго: полковник скончался вскоре после переезда, а Евдокия Степановна последовала за ним через несколько месяцев.

Между тем Сергей Иванович встретил Анну Преполовенскую, дочь их арендодателя. Она была образованной женщиной, читавшей серьезные статьи в журналах. Они поженились сразу после траура и уехали на дачу неподалеку от Лесного института. Через некоторое время они переехали обратно в город, где жили спокойной жизнью: читали книги вместе, играли на пианино и пели дуэты. Сергей Иванович занимался хозяйством, а Анна ухаживала за цветами и птицами.

В 1847 году скончалась Анна Соколова. Сергей Иванович едва пережил эту потерю и поседел в считанные недели. Он собирался отправиться за границу, но из-за событий 1848 года был вынужден остаться в России. Вернувшись домой, он занялся модернизацией хозяйства.

В 1855 году Сергей Иванович повез сына Владимира в университет и прожил с ним три зимы в Петербурге, стараясь завести знакомства со студентами. В последнюю зиму он не смог приехать: у него была сложная болезнь. Когда Владимир окончил университет в 1859 году, отец уже был совсем седым и немного сгорбленным. Он ждал сына, который получил звание кандидата как некогда сам Сергей Иванович.

Так прошло десять лет спокойной жизни Сергея Ивановича Соколова с его сыном Владимиром.

В подъездной дорожке перед домом Ивана Сергеевича стоял его слуга, Сергей, который решил прятаться от палящего солнца и закурил сигарету. Иван Сергеевич опустив голову, начал рассматривать старые каменные ступени крыльца: на них бодро шагал пестрый цыпленок, а рядом недружелюбно смотрела запачканная кошка. От подъезда тянуло теплым хлебом и свежим чаем.

Иван Сергеевич задумался: «Сын… кандидат… Степан…» – эти мысли крутились у него в голове, как только он пытался отвлечься. Вспомнилась ему покойная жена и он прошептал тоскливо: «Не дождалась».

Вдруг из-за дома показался голубь, который быстро направился к лужице у колодца.

– Они уже едут! – доложил Сергей, вынырнув из подъезда.

Иван Сергеевич вскочил и стал смотреть по дороге. Вдалеке показалась машина, запряженная тройкой лошадей; в ней мелькала фуражка студента, знакомый силуэт…

– Степан! Степан! – закричал Иван Сергеевич и бросился к сыну, маша руками. Через несколько секунд его губы уже прильнули к лицу молодого кандидата.

II

– Позволь мне отряхнуться, папаша, – сказал Степан сиплым голосом после долгой дороги, но звонким юношеским тоном. Он весело ответил на ласки отца и тотчас же начал его обнимать.

– Все в порядке, все хорошо, – улыбнулся Иван Сергеевич, поглаживая сына по плечам и спине. – Покажи-ка себя, покажи-ка, – добавил он, отодвигаясь, и тотчас же пошел торопливыми шагами к дому, приговаривая: «Вот сюда, вон туда».

Иван Сергеевич казался гораздо более встревоженным, чем его сын; он словно потерялся немного, словно робел. Степан остановил отца.

– Папаша, – сказал он, – позволь представить тебе моего друга, Евгения Васильевича а, который часто упоминается в моих письмах. Он согласился остаться с нами.

Иван Сергеевич быстро обернулся и подошел к высокому молодому человеку, только что вышедшему из кареты. Он крепко пожал руку а, который не сразу протянул свою красную, обнаженную руку.

– Душевно рад, – начал Иван Сергеевич, – и благодарен за доброе намерение посетить нас; позвольте узнать ваше имя?

– Евгений Васильевич , – отвечал тот лениво, но мужественным голосом. Он поднял воротник своего балахона и показал свое лицо: длинное, худое, с широким лбом, плоским носом книзу заостренным, большими зеленоватыми глазами и висячими песочными бакенбардами. Оно оживлялось спокойной улыбкой и выражало самоуверенность и ум.

– Надеюсь, Евгений Васильевич, что вы не соскучитесь здесь, – продолжил Иван Сергеевич.

Сергей Иванович недовольно нахмурился, но ничего не ответил и лишь слегка поднял свою кепку. Его светло-русые волосы, длинные и густые, открывали вид на выпуклости его крупного черепа.

— Ну так как же, Саша, — начал говорить опять Михаил Иванович, оборачиваясь к сыну, — сейчас лошадей закладывать? Или вы хотите передохнуть?

— Дома отдохнём, папаша; вели закладывать.

— Сейчас, сейчас, — подхватил Михаил Иванович. — Эй, Ваня, слышишь? Поторопись с этим делом.

Ваня, который в роли усовершенствованного слуги не приблизился к ручке барина, а лишь издали поклонился ему, снова скрылся за дверью.

— У меня тут коляска, но и для вашего экипажа есть тройка, — хлопотал Михаил Иванович, в то время как Саша пил воду из железного ковшика, принесенного хозяйкой гостиницы, а Сергей закурил трубку и подошёл к ямщику, который отпрягал лошадей.

— Я здесь с коляской, но и для твоего экипажа есть тройка. Только коляска двухместная, и вот я не знаю, как твой приятель…

— Он в экипаже поедет, — перебил Саша шёпотом. — Ты с ним, пожалуйста, не церемонься. Он замечательный парень, такой простой – ты увидишь.

Кучер Михаила Ивановича вывел лошадей.

— Ну, поворачивайся, толстобородый! — обратился Сергей к ямщику.

— Слышь, Петруха, — подхватил другой ямщик с руками в задних прорехах пальто, — барин-то тебя как назвал? Толстобородый и есть.

Петруха только шапкой тряхнул и потащил вожжи с потной коренной.

— Живей, живей, ребята, подсобляйте! — воскликнул Михаил Иванович. — На водку будет!

В несколько минут лошади были заложены; отец с сыном поместились в коляске; Ваня взобрался на козлы; Сергей вскочил в экипаж и уткнулся головой в кожаную подушку — оба экипажа покатили.

III

— Ну вот как, наконец ты домой приехал, — говорил Михаил Иванович, потрогивая Сашу то по плечу, то по колену. — Наконец!

— А дядя здоров? — спросил Саша, которому несмотря на искреннюю радость хотелось перевести разговор с взволнованного состояния на обыденное.

— Здоров. Он хотел было выехать ко мне навстречу, но почему-то передумал.

— А ты долго меня ждал?

— Да часов около пяти.

— Добрый папаша!

Саша живо повернулся к отцу и звонко поцеловал его в щеку. Михаил Иванович тихонько засмеялся.

— Какую я тебе славную лошадь приготовил! — начал он, — ты увидишь. И комната твоя оклеена обоями.

— А для Сергея комнату найдётся?

— Найдётся и для него.

— Пожалуйста, папаша, приласкай его. Я не могу тебе выразить, до какой степени я дорожу его дружбой.

— Ты недавно с ним познакомился?

— Недавно.

— То-то прошлой зимой я его не видал. Он чем занимается?

— Его главный предмет — естественные науки. Да он всё знает. В будущем году хочет доктора стать.

— А! Он по медицинскому факультету, — заметил Михаил Иванович и помолчал. — Ваня, — прибавил он и протянул руку, — это наши мужики едут?

Денис посмотрел туда, куда указал отец. Несколько грузовиков с расшнурованными колесами быстро двигались по узкой трассе. В каждом из них находились мужчины в зимних куртках и шапках.

– Вот так-с, – сказал Денис.

– Куда они едут? В город?

– Вероятно, в город. Может быть, в кафе, – добавил он с презрением и слегка наклонился к шоферу, как бы обращаясь к нему за подтверждением. Но тот даже не пошевелился: это был человек старой закалки, который не разделял новые идеи.

– У меня большие проблемы с мужиками в этом году, – продолжил Николай Петрович, обращаясь к сыну. – Они не платят оброк.[4 - Оброк — более прогрессивная по сравнению с барщиной денежная форма эксплуатации крестьян.] Что будешь делать?

– А что насчет твоих наемных работников?

– Да, – процедил сквозь зубы Николай Петрович. – Их подбивают; настоящего старания все еще нету. Сбрую портят. Но пахали вроде ничего. Перемелется — мука будет. А тебе хозяйство интересен?

– У вас нет тени, вот что горе, – заметил Денис, не ответив на последний вопрос.

– Я прикрепил большую маркизу над балконом с северной стороны, – сказал Николай Петрович. – Теперь можно обедать под открытым небом.

– Это как дача получается… впрочем, это все пустяки. Какой воздух здесь! Как славно пахнет! Мне кажется, нигде в мире так не пахнет, как здесь!

Денис внезапно замолчал и бросил взгляд назад.

– Конечно, – заметил Николай Петрович, – ты родился здесь, тебе все должно казаться особенным…

– Ну, папаша, это все равно где бы человек ни родился.

Николай Петрович посмотрел на сына и коляска проехала полверсты прежде чем разговор возобновился.

– Не помню, писал ли я тебе, – начал Николай Петрович. – Твоя бывшая нянька, Егоровна, умерла.

– Неужели? Бедная старуха! А Прокофьич жив?

– Жив и ничего не изменился. Все так же брюзжит. В общем, в Марьине мало что изменилось.

– Приказчик у тебя все тот же?

Вот уже несколько месяцев я решил отказаться от найма бывших дворовых людей на должности управляющих моим хозяйством. Вместо этого нанял местного жителя – он кажется вполне надежным человеком, хотя и не из высшего общества. Мне пришлось предложить ему зарплату в размере двухсот пятидесяти рублей ежегодно.

— Я хотел бы сказать тебе правду, — начал Николай Петрович, потирая лоб рукой, что всегда служило у него сигналом внутреннего смущения. — В Марьине произошли определенные изменения, которых ты мог не ожидать.

Он замолчал на мгновение и продолжил уже по-французски:

— Строгий моралист найдет мою откровенность неприемлемой, но это невозможно скрыть. Впрочем, ты знаешь, у меня всегда были особенные принципы в отношении отношений между отцом и сыном. К тому же, я думаю, тебе уже известно о девушке по имени Лена.

— Ты имеешь в виду ту самую? — спросил с легкой насмешкой.

Несмотря на столь прямой вопрос, Николай Петрович лишь покраснел и продолжал:

— Её зовут Лена. Она живет у меня в доме, в двух небольших комнатах. Но если ты будешь приглашать своих друзей… это может быть неприятно.

— Папаша, зачем же тебе беспокоиться? — возразил . — человек вполне благородный и не станет обращать внимания на подобные мелочи.

— Да уж, ты уже взрослый, — проговорил Николай Петрович с некоторым раздражением. — Старый флигель совсем ветхий.

— Папаша, пожалуйста, не извиняйся так! — ласково улыбнулся своему отцу. Он думал: «В чем он извиняется?» В его сердце пробудилось чувство снисходительной нежности к мягкому и добродушному папе, смешанное с ощущением своего превосходства.

— Перестань, пожалуйста, — повторил он еще раз, наслаждаясь осознанием своей развитости и свободы. Николай Петрович глянул на сына из-под руки, которой продолжал тереть лоб, и что-то кольнуло его в сердце.

— Вот мы уже подъезжаем к полям, — сказал он после долгого молчания.

— А это не наш лес? — спросил , глядя вперед.

— Да, но я продал его этим летом. В этом году его вырубят.

— Зачем же ты отдал его?

— Необходимость требовала денег; к тому же земля эта переходит под контроль крестьян.

— Которые тебе не платят оброк?

— Это их дело, но они будут платить в ближайшее время.

— Жаль леса, — заметил и стал смотреть вокруг.

Местность, которую они проезжали, оставляла желать лучшего. Поля растянулись до самого горизонта, с легкими возвышениями и небольшими лесами; кое-где виднелись заросли кустарника и глубокие овраги, напоминающие старинные карты времен Екатерины. Маленькие речушки с обмытыми берегами пересекали пейзаж, а также прудики с худыми плотинами и маленькие деревни с низкими избами под разрушенными крышами. Сараи для молотьбы стояли криво, их стены были сплетены из веток, а ворота без створок у вакантных гумен. Церкви также выглядели плачевно: то кирпичные с отвалившимися штукатурками, то деревянные с наклонившимися крестами и разоренными кладбищами.

Сердце Сергея постепенно сжималось. Люди встречались в плохих одеждах на худых лошадях; ракиты у дорог были ободраны, а коровы изнурены и голодны. Все это казалось как будто они только что вышли из-под власти страшного зла – и возникал образ холодной безрадостной зимы с метелями и морозами. «Нет, этот край беден», — подумал Сергей, — «ни довольствия, ни трудолюбия здесь нет; нужно что-то менять… но как это сделать?»

Так размышлял он, пока весна не начала свое торжество. Все вокруг стало зеленым и мягким: деревья, кусты и трава волновались под теплым ветром. Жаворонки заливались песнями, чибисы летали над низменными лугами, а грачи чернели на фоне молодой зелени. Сергей смотрел, и его мысли постепенно исчезли.

– Теперь недалеко до дома, — заметил отец, Николай Петрович. — Поднимемся на эту горку, и дом будет виден. Мы будем жить хорошо, Сергей; ты мне помогать будешь по хозяйству, если тебе это не наскучит.

– Конечно, — ответил Сергей. — Но какой чудесный день сегодня!

– Для твоего приезда, мой друг. Да, весна в полном блеске. А впрочем, я согласен с Пушкиным – помнишь ли ты «Евгения Онегина»?:

Как грустно мне твое явле́нье,

Весна, весна, пора любви!

Какое…

– Сергей! — раздался голос Ивана из кареты. — Подай спичку, у меня нет ничего для курева.

Сергей вытащил пачку зажигалок и протянул одну из них через окно тарантаса. Ветер трепал его волосы, а вокруг все еще раздавались весенние песни птиц.

Алексей Петрович замолчал, а Денис, который начал было слушать его с некоторым изумлением и сочувствием, быстро достал из кармана зажигалку и протянул её Сергею.

— Ты хочешь сигарету? — закричал опять Сергей.

— Да, давай, — ответил Денис.

Пётр вернулся к машине и вручил ему вместе с зажигалкой пачку толстых черных сигарет. Денис немедленно закурил одну из них, распространяя вокруг себя такой крепкий запах дешёвого табака, что Алексей Петрович, никогда не куривший, невольно отводил нос.

Через четверть часа обе машины остановились перед крыльцом нового деревянного дома, выкрашенного серой краской и покрытого красной железной крышей. Это было Красный Хутор, старая слободка или, по местному названию, Бобыльский Двор.

Толпа дворовых не высыпала на крыльцо встречать хозяев; показалась всего одна девочка лет двенадцати, а вслед за ней вышел из дома молодой парень, очень похожий на Петра. Он был одет в серую ливрейную куртку с белыми пуговицами и представлял собой слугу Павла Петровича Кирсанова. Молча отворив дверь машины, он помог выйти из неё Сергею.

Алексей Петрович с сыном и Сергеем отправились через темную и почти пустую залу, где мелькнуло молодое женское лицо за дверью, в гостиную, убранную уже по последней моде.

— Вот мы и дома, — промолвил Алексей Петрович, снимая шляпу и встряхивая волосами. — Главное, теперь надо поужинать и отдохнуть.

— Поесть действительно не помешает, — заметил Сергей, потягиваясь и опускаясь на диван.

— Да, да, ужин давайте скорее. — Алексей Петрович начал нетерпеливо ходить по комнате. — Вот кстати и Прокофьич.

Вошёл человек лет шестидесяти, беловолосый и смуглый, в коричневом фраке с медными пуговицами и розовом платочке на шее. Он улыбнулся, подошел к рукаву к Денису и поклонился гостю.

— Вот он, Прокофьич, — начал Алексей Петрович, — приехал наконец… Что? как ты его находишь?

— В лучшем виде-с, — проговорил старик, снова улыбнувшись, но тотчас же нахмурил свои густые брови. — На стол накрывать прикажете?

— Да, да, пожалуйста. Но не пройдёте ли вы сперва в свою комнату, Евгений Васильевич?

— Нет, благодарю вас, это не нужно. Просто возьмите мой чемодан и одежду, — добавил он, снимая балахон.

— Очень хорошо. Прокофьич, возьми же шинель Сергея. (Прокофьич, как бы с недоумением, взял обеими руками скую «одежду» и удалился на цыпочках.) А ты, Денис, пойдёшь к себе на минутку?

Да, пора переодеться, — сказал Андрей и направился к двери, но тут в гостиную вошёл среднего роста мужчина в темном английском костюме, низком модном галстуке и лаковых полусапожках. Это был Пётр Иванович Ковалевский, которому было около сорока пяти лет. Его коротко остриженные седые волосы отливали темным блеском, как новое серебро; лицо его, худощавое и без морщин, с правильными чертами и чистым лбом, казалось вырезанным тонким резцом. Его облик — изящный и элегантный — сохранил юношескую стройность и стремление вверх, которое обычно исчезает после двадцатых лет.

Пётр Иванович достал из кармана свою красивую руку с длинными розовыми ногтями. Рукав его белого жилета был застегнут крупным опалом, и он протянул эту руку племяннику. После европейского рукопожатия «shake hands», он трижды по-русски поцеловался с ним, прикоснувшись своими душистыми усами к его щекам.

— Добро пожаловать, — сказал Пётр Иванович.

Николай Петрович представил его Вадиму. Тот слегка поклонился и улыбнулся, но не протянул руки.

— Я уже думал, что вы сегодня не приедете, — начал он с приятным голосом, покачиваясь на каблуках и показывая свои белые зубы. — Не случилось чего-нибудь по дороге?

— Ничего особенного, — ответил Андрей. — Мы просто задержались немного. Теперь мы очень голодны.

— А ну-ка поторопи Прокофьича, отец! Я сейчас вернусь.

— Подожди, я с тобой пойду! — воскликнул Вадим и встал со дивана.

Оба молодых человека вышли из комнаты.

— Кто этот? — спросил Пётр Иванович.

— Приятель Андрея, очень умный человек, по его словам.

— Он будет гостить?

— Да.

— Этот волосатый?

— Ну да.

Пётр Иванович постучал ногтями по столу.

— Я вижу, что Андрей стал более развязным. — заметил он. — Рад его видеть.

За ужином разговоры были скудными. Максим почти ничего не говорил, но много ел. Сергей Петрович рассказывал о своей жизни в деревне, обсуждал предстоящие изменения в правительстве и необходимость развития инфраструктуры. Павел Петрович медленно ходил по столовой (он никогда не ужинал), изредка отпивая из рюмки красного вина и произнося короткие восклицания типа «а! эге! гм!». Алексей сообщил несколько новостей из Москвы, но чувствовал некоторую неловкость: он уже не был ребенком, а здесь все привыкли видеть его таким. Он растягивал свою речь и старался избегать слова «папаша», заменив его на «отец» с явным недовольством. Слишком много вина он налил себе в стакан, но выпил все до конца.

Прокофьевич не сводил глаз с Алексея и только жевал губами.

После ужина все разошлись по своим комнатам.

— У твоего дяди странная манера вести себя, — заметил Максим Алексею, сидя в халате возле его кровати и затягиваясь трубкой. — В деревне носить такие шляпы да еще щеголять!

— Он был когда-то настоящим львом, — ответил Алексей. — Я тебе расскажу про него историю. Он тогда был красавцем и многих женщин покорял.

— Да, я вижу, что это старое воспоминание! Здесь уже некому его покорять. Видел, какие у него необычные воротники — точно каменные, и подбородок аккуратно выбрит. Алексей Николаевич, ты согласен со мной?

— Может быть; только он хороший человек.

— Архаическое явление! А твой отец замечательный малый. Он стихи читает напрасно и в хозяйстве разбирается слабо, но добряк.

— Отец у меня золотой человек.

— Заметил ли ты, что он немного робеет?

Алексей кивнул головой, как будто сам не испытывал подобного чувства.

— Эти старые романтики! — продолжал Максим. — Они развивают нервную систему до износа… равновесие нарушается. Ну что ж, прощай! У меня в комнате английский рукомойник, а дверь не запирается. Все-таки это поощрять надо – английские рукомойники, то есть прогресс!

Максим ушел, и Алексей ощутил радостное чувство. Сладко засыпать в родном доме, на знакомой кровати, под одеялом, над которым трудились любимые руки, возможно, руки нянюшки — те ласковые и добрые руки. Алексей вспомнил Егоровну, вздохнул и пожелал ей царствия небесного… О себе он не молился.

На следующее утро Алексей раньше всех проснулся и вышел из дома. «Что за местечко», — подумал он, оглядевшись вокруг. Когда Дмитрий Петрович разделил свои земли с крестьянами, ему пришлось отвести десять десятин ровного и голого поля для новой усадьбы. Он построил дом, службы и ферму, выкопал пруд и два колодца; но молодые деревья плохо развивались, в пруде воды почти не было, а колодцы оказались соленоватыми. Лишь беседка из сирени и акаций разрослась хорошо. В ней иногда пили чай и обедали.

Алексей быстро обошел все дорожки сада, заглянул на коровник и конюшню, нашел двух мальчишек и сразу завязал с ними знакомство. Он отправился вместе с ними в небольшое болотце, верстах в полутора от усадьбы, за лягушками.

— Зачем тебе нужны лягушки, барин? — спросил один из мальчиков.

— Вот зачем, — ответил Алексей, обладавший особой способностью вызывать доверие у простых людей, хотя он никогда не потакал им и обращался с ними довольно холодно. — Я распластую лягушку и посмотрю, что внутри у нее происходит; а так как мы с тобой те же лягушки, только ходим на двух ногах, я буду знать, что происходит внутри нас.

— Зачем тебе это?

— Чтобы не ошибиться, если ты заболеешь и мне придется тебя лечить.

— Разве ты врач?

— Да.

— Степа, барин говорит, что мы с тобой те же лягушки. Чудно!

Вася, семилетний мальчик с белокурыми волосами и босыми ногами, стоял у озера.

— Мне страшно от этих лягушек, — сказал он.

— Чего тут бояться? Они же не кусаются.

— Ну что ж, философы, давайте окунемся в воду, — заметил Кирилл.

Между тем Иван Петрович проснулся и направился к Стасу, который уже был одет. Отец и сын вышли на открытую веранду под навес маркизы. На столе возле перил стоял самовар, а вокруг него были разложены большие букеты сирени. Внезапно появилась девочка, та самая, что встретила приезжих на крыльце вчера.

— Федосья Николавна не совсем здоровы и не смогут прийти, — сказала она дрожащим голосом. — Они попросили вас спросить: хотите ли вы сами разлить чай или я прислать Дуняшу?

— Я сам разолью, — поспешил ответить Иван Петрович.

— Сливками пьешь? — спросил он у сына.

— Со сливками, — ответил Стас. Немного помолчав, он добавил: — Папаша?

Иван Петрович недоуменно посмотрел на сына.

— Что такое? — спросил он.

Стас опустил глаза.

— Извини, папаша, если мой вопрос покажется тебе неуместным. Ты сам вчера был так откровенен со мной… ты не сердишься?

— Говори дальше, — сказал Иван Петрович.

— Я спрашиваю тебя только потому, что хочу знать: Феня не пришла разливать чай из-за меня?