Королевский секрет

Алексей медленно, не торопясь, снял правую руку с эфеса и, выпрямившись во весь рост, посмотрел французу прямо в глаза.

— Шевалье, — сказал он ровным, спокойным голосом, который удивил его самого своей твёрдостью, — я всего дышу свежим воздухом перед утренним разводом. Свежий воздух, как известно, полезен для здоровья. Особенно после вчерашних… «неудачных» прогулок.

Он сделал ударение на последних словах, и д’Эон на секунду замер. Всего на секунду. Но этого было достаточно, чтобы Сущов понял, что француз хорошо помнит вчерашнюю ночь. Помнит и злится.

— Ах, охота, охота, — д’Эон первым отвёл взгляд и, вздохнув, обратился к Настасье, протягивая ей руку в кружевной манжете. — Княжна, позвольте проводить вас до кареты. Мадам Дюпре, будьте так любезны, принесите из моей кареты плед для княжны. Здесь слишком холодно для такой хрупкой флоры. И, пожалуйста, побыстрее.

Мадам Дюпре, кивнув, засеменила прочь, исчезла за поворотом.

— Поручик, — д’Эон обернулся к Алексею, и в его голосе теперь звучала сталь, прикрытая бархатом. — Если у вас есть ко мне вопросы, то добро пожаловать в мой кабинет в особняке Воронцова. Давайте решать дела как мужчины, за бокалом хорошего бургундского, а не на морозе, пугая дам. До вечера, поручик. Жду с нетерпением.

Он подал руку Настасье, и та, бледная, оцепеневшая, не смеющая ослушаться, вложила свои дрожащие пальцы в его ладонь. Д’Эон повернулся и повёл её прочь, оставив Алексея одного в промёрзшей аллее.

За кустами сирени хрустнул снег. Это капрал Максим беззвучно поднял фузею, ожидая знака к нападению. Но Алексей едва заметно качнул головой: отставить. Поличного не было. Настасья не передала конверт, ловить её было не с чем, а устраивать скандал и брать французского агента без улик прямо у Лебяжьей канавки Шувалов строжайше запретил.

Снова повалил мелкий, колючий, как битое стекло снег. Сущов стоял, глядя им вслед, и чувствовал, как раненое левое плечо немеет от стужи, а в груди разрастается холодная, пустая злоба.

Он ничего не добился. Только раскрыл себя. И поставил Настасью под ещё больший удар.

«Прости, — мысленно повторил он, провожая глазами её удаляющуюся фигуру в тёмно-вишнёвой шубке, соболиной муфте, со спутанными ветром волосами. — Я найду способ. Я вытащу тебя из этой петли».

Снег засыпал следы, ветер стирал память, а впереди, за серой пеленой зимнего дня, уже угадывались новые засады, новые встречи и новая, смертельная игра.

***

Ливерпульская аустерия на Невской першпективе гудел, как потревоженный, дышащий жаром улей, в котором вместо мёда кипела смесь зла, пота и отчаяния. Снаружи уже спустились ранние ноябрьские сумерки, и тусклые масляные фонари едва пробивали плотную, колючую мглу. Внутри царил зловещий полумрак, разбавляемый оранжевыми всполохами топившейся печи. Здесь пахло пережаренным салом, которое шипело на чугунных сковородах в открытой кухне, дешёвой махоркой, кислым пивом, пролитым на дощатые столешницы, мокрой овчиной и ещё чем-то приторно-сладким и тошнотворным, чем торговцы пытались перебить вонь. Запахи смешивались в густой удушливый коктейль, от которого кружилась голова, а в горле першило.

За длинными, грубо сколоченными столами, исцарапанными клинками и покрытыми пятнами старого вина, теснились иностранные шкиперы, заезжие купцы средней руки, шушукавшиеся о ценах на пеньку и сало, и подгулявшие писари из коллегий. Они пили кружку за кружкой, пытаясь забыть о безденежье и начальственных разносах. Тяжёлые, низкие своды, почерневшие от копоти сальных свечей, давили на голову, как крышка гроба. В дальнем углу, у самой духовки, откуда волнами шёл нестерпимый зной, заставляя людей потеть даже в одном исподнем, шумно резались в кости. Кости стучали, звенели монеты, иногда раздавался пьяный крик или звук оплеухи. Воздух здесь был плотным, почти осязаемым, который, казалось, его можно резать ножом.

Алексей Сущов сидел в самом тёмном углу, скрытый от центрального зала тяжёлой деревянной балкой, источенной жуком-древоточцем. Парадный преображенский мундир, вычищенный, но со штопаными локтями, остался в его промёрзшей каморке на Васильевском острове. Сейчас на поручике был поношенный купеческий кафтан из грубого синего сукна, купленный у старьёвщика за два рубля. Сукно кололось, а в нескольких местах виднелись дыры, заклеенные изнутри холстиной. На голову была надвинута помятая суконная шапка, которая натирала лоб и сползала на глаза. Алексей знал, что в таком виде он похож на мелкого прасола, загнанного в столицу непогодой. Никто не обратит внимания. Никто не запомнит.

Раненое плечо дёргало от духоты, повязка промокла, присохла к ране и теперь ныла глухой, пульсирующей болью при каждом ударе сердца. Но Сущов не шевелился, застыв, как изваяние. Он боялся, что малейшее движение выдаст его. Под столом пальцы его правой, здоровой руки крепко сжимали рукоять взведённого пистолета. Сталь была холодной, шершавой от нагара, но привычной. Алексей мысленно пересчитал готовые заряды в подсумке: их оставалось всего восемь на двоих с Климовым. Если д’Эон приведёт с собой больше трёх-четырёх человек, придётся работать шпагой.

В двух шагах, за соседним столом, через узкий проход от него, буянил его полковой товарищ подпоручик Климов, тоже переодетый в партикулярное платье. На Климове был засаленный кафтан какого-то приказного, явно с чужого плеча, и круглые очки в медной оправе, делавшие его похожим на нелепого бухгалтера. Но под сукном угадывалась атлетическая фигура, а за голенищем сапога торчала рукоять тесака. Климов старательно разыгрывал роль в стельку пьяного гвардейского квартирмейстера – человека, прокутившего всё состояние и теперь готового продать государственные тайны за пару сотен рублей. Он громко, с надрывом, стучал кружкой по столу, так что пиво разбрызгивалось на голые доски. Кружка была глиняной, тяжёлой, с отбитым краем. Климов вращал мутными глазами и во весь голос, на всю залу, хвастался соседу, бородатому мужику в армяке и тощему шведу в странной шляпе:

— Да я эти чертежи… Кронштадтские-то форты… — он икнул, натурально от души, и хлопнул ладонью по столу, — нам их в канцелярии на прошлой неделе выдали! Настоящие! С подписями самого генерала фортификации! Ежели какой купец английский или, скажем, хранцузский даст за них триста рублёв – враз отдам, не глядя! Мне батюшка из деревни ни гроша не шлёт, а долги за картёж, вино да девок платить надо! Эй, есть тут знающие люди?

Он оглядывался по сторонам с пьяной, нарочитой откровенностью, и пара завсегдатаев уже косилась на него с нездоровым интересом. Это была наживка, пущенная через подкупного лакея в доме Воронцова всего пару часов назад. Алексей был уверен, что д’Эон не упустит возможность выкупить схемы укреплений Кронштадта без ведома самого канцлера. Французы отчаянно нуждались в картах финского побережья, и этот куш был слишком хорош, чтобы от него отказываться.

Время тянулось медленно, как патока. Алексей считал удары своего сердца. Сто тридцать семь… Сто восемьдесят два… Двести четыре. Казалось, прошла вечность.

Дверь трактира с грохотом распахнулась, впустив в зал клуб морозного белого, густого, почти непрозрачного пара. Крошево снега влетело внутрь, закружилось над головами посетителей и растаяло на раскалённых досках печи с шипением, похожим на змеиное. Завсегдатаи на секунду притихли. Кто-то даже поперхнулся пивом, кто-то привстал, чтобы разглядеть вошедших.

Сущов подобрался, как пружина. Его палец, лежавший на спусковом крючке, до побеления сжал холодный металл. Сердце ухнуло вниз, замерло, затем забилось с удвоенной силой. «Д’Эон, — пронеслось в голове. — Наконец-то».

Но вместо изящной, хрупкой фигуры шевалье, вместо напудренного парика и розового кафтана в кабак размашистым, уверенным шагом вошёл Александр Дуглас. Шотландец был в тяжёлом дорожном плаще из грубой шерсти мышастого оттенка, накинутом поверх добротного суконного кафтана. Его непудреные рыжеватые волосы торчали из-под низко надвинутой шляпы, а обветренное, в оспинах лицо не выражало ничего, кроме холодной, деловой жестокости. За его спиной маячили трое рослых, хмурых мужчин в одинаковых тёмных колетах с выправкой наёмных убийц – бывшие дезертиры из прусской армии, которых «Секрет короля» держал для грязной работы, не требующей лишних вопросов. Они двигались синхронно, держа руки на отлёте и готовые в любой момент выхватить оружие.

У Алексея внутри всё оборвалось. Д’Эон не пришёл. Он прислал силовой заслон – головорезов, которые при необходимости заберут «товар» силой, а после уберут свидетелей. Это была не торговля, это была зачистка. Игра пошла не по его правилам.

Дуглас обвёл зал быстрым, колющим взглядом, коротким, как удар кинжала. Сразу заприметив буянившего Климова с его напускным пьянством, шотландец, не колеблясь, швырнул трактирщику тяжёлую монету. Французский серебряный экю сверкнул в воздухе, упал на прилавок и звонко покатился по дереву.

— Всем вина! — рявкнул Дуглас по-русски, с сильным акцентом, но понятно. — А этого пьяницу ко мне за стол. Живо! Поговорим о его… товаре.

Он указал пальцем на Климова, и двое наёмников тут же двинулись в его сторону, бесцеремонно расталкивая посетителей. Аустерищик, польщённый щедростью, уже вовсю разливал по кружкам кислое пойло, бормоча что-то благодарное.

В этот момент Сущов понял, что медлить нельзя. Засада пока не раскрыта, но французы пришли не торговать. Они пришли убивать или пленять. Если они навалятся на Климова всей сворой, подпоручику одному не отбиться. Нужно атаковать их сейчас, здесь, пока они не растворились в ноябрьской мгле.

— Брать его! — рявкнул Алексей. С грохотом опрокинув свой стол, так что кружки и тарелки полетели на пол, он вскинул пистолет. Купеческая шапка слетела с головы, открывая бледное, решительное лицо. В тусклом свете масляных ламп блеснули его серые глаза. Это был взгляд человека, который идёт в бой и не ждёт пощады.

Грохнул выстрел, на мгновение ослепив Алексея вспышкой пороха на полке, и зал заволокло едким сизым дымом. Тяжёлая свинцовая пуля ударила одного из наёмников Дугласа прямиком в плечо. Отлетев назад, бандит выронил глиняную кружку. Она с треском разлетелась о грязные доски настила. Пиво фонтаном ударило в лицо его сообщнику, и тот, ослеплённый, дико заорал, хватаясь за глаза.

Из темноты углов, откуда-то из-за печи и бочек с солониной, с обнажёнными тесаками выскочили ещё четверо переодетых служителей Тайной канцелярии. На них были серые армяки, но военную выправку скрыть было невозможно. Они действовали слаженно, как на учениях: двое бросились к выходу, перекрывая путь к отступлению, двое — к Дугласу.

В аустерии поднялся невообразимый визг. Посетители, не замешанные в засаде, с истошными криками, давя друг друга, ломанулись к окнам и дверям. Кто-то лез через подоконники, кто-то вышибал дубовые створы плечом. Опрокинутые стулья, разбитые кружки, лужи пива, обрывки одежды – всё смешалось в едином безумном водовороте. Зал за считанные секунды превратился в адскую баню.

Климов, забыв о пьяной роли, с размаху врезал Дугласу табуретом по голове. Тот разлетелся в щепки. Но шотландец, крепкий, налитой жиром и мышцами, успел уклониться: лишь покачнулся, рванул из-под плаща тяжёлый шотландский палаш с корзинчатой гардой и со свистом, от души, полоснул подпоручика по руке. Клинок задел кость и рукав кафтана мгновенно потемнел от хлынувшей крови.

Сущов, забыв про боль в плече, про повязку, которая окончательно пропиталась багрянцем и теперь жгла огнём, рванулся вперёд, расталкивая мечущихся обывателей. Он видел только красное, взбешённое лицо Дугласа и тяжёлую полосу стали, занесённую для нового удара.

Наёмники шотландца дрались яростно, с безжалостной солдатской выучкой, не жалея ни себя, ни противника. Один из них, громила с рваным шрамом на щеке, завалил служителя канцелярии, ударив его рукоятью пистолета в висок, и теперь наступал на Алексея с широким кинжалом. Алексей принял удар чужого лезвия на эфес своей шпаги, провернул сталь, блокируя выпады, и одновременно ногой с силой впечатал пруссу в живот. Тот согнулся пополам, выронив оружие, и Алексей, не давая ему опомниться, мощным толчком отправил его прямо на раскалённую печь.

Раздался душераздирающий вопль. Запахло палёной шерстью армяка, горелой плотью, и наёмник, корчась, сполз с чугуна на пол, катаясь по щепкам и осколкам в отчаянных попытках сбить пламя.

Дуглас, мгновенно оценив обстановку, понял, что угодил в засаду регулярных сил. Трое его людей уже валялись на полу. Оставались он сам и один уцелевший пруссак, прикрывавший его со спины. Шотландец действовал профессионально и хладнокровно. Он не стал ввязываться в затяжную схватку и даже не пытался спасти подчиненных. Выхватив из-за пояса второй пистолет, он с сухим щелчком взвёл курок и не целясь выстрелил в упор в набегавшего служителя канцелярии. Пуля попала парню в грудь. Он охнул, выронил тесак и мешком осел на доски.

Затем Дуглас, собрав последние силы, перевернул тяжёлую дубовую скамью, за которой они сидели, и с размаху швырнул её прямо в лицо Сущову. Алексей едва успел пригнуть голову. Скамья пролетела над ним, с треском врезалась в бревенчатую стену и разломилась пополам. В следующий миг Дуглас вместе с выжившим наёмником навалился на окно, выходящее в тёмный, заснеженный переулок. Свинцовый переплёт с грохотом вылетел наружу, рама раскололась, и шотландец м пруссаком исчезли в ночной мгле, оставив на подоконнике лишь алые пятна крови.

— За ними! — крикнул Климов, зажимая раненую руку окровавленной тряпкой. Его лицо исказилось от боли, но он уже делал шаг к разбитому окну.

— Стой! — рявкнул Сущов, хватая его за здоровое плечо. — Не догоним в темноте. Они знают переулки и у них там наверняка кони. Или засада. Не лезь.

Алексей тяжело дышал, вытирая грубым, шершавым рукавом пот и копоть со лба. Рана на плече снова открылась. Он чувствовал, как по боку, по рёбрам, течёт тёплая, липкая струйка. Колет под купеческим кафтаном промок насквозь и теперь неприятно холодил кожу.

В трактире стихали крики. Кто-то стонал, кто-то матерился. Трясущийся за стойкой аустерищик крестился и бормотал молитвы. Убитых было двое – служитель канцелярии и один из наёмников. Раненые, с обеих сторон лежали на залитом кровью полу, перемешанном с битой посудой и щепками.

Сущов подошёл к разбитому окну, осторожно перешагивая через обломки деревянной рамы и свинцового переплёта. На обледенелом подоконнике, среди острых рваных краёв, что-то белело. Это был сложенный вчетверо обрывок дорогой плотной бумаги верже с отчётливыми водяными знаками. Должно быть, Дуглас выронил его, когда прыгал наружу, торопясь и зацепившись за косяк.

Алексей протянул руку и поднял листок. Края его были надорваны, на одном темнело бурое пятно похожее на кровь. Он развернул бумагу, поднёс к тусклому свету масляной лампы, всё ещё горевшей на стене.

Сердце в его груди на мгновение остановилось, а затем глухо, болезненно толкнуло так сильно в рёбра, что зашумело в ушах, и перед глазами поплыли красные круги.

Это была короткая записка, написанная изящным, летящим почерком с характерным наклоном вправо и лёгким, едва заметным завитком на букве «Д». Эти строчки Сущов выучил наизусть, когда изучал в архивах Тайной канцелярии перехваченные письма придворных дам. Этот росчерк он лично сравнивал с образцами в «Чёрном кабинете» и запомнил навечно.

Это был её почерк Настасьи.

Текст на французском, написанный торопливо, но аккуратно, гласил:

«L'auberge "Liverpool". Appât. Piège de la Chancellerie secrète. Ne venez pas».

«Ливерпульская аустерия. Наживка. Засада Тайной канцелярии. Не приходите».

Алексей перечитал раз, другой, третий. Пальцы его дрожали, бумага хрустела. Он приблизил записку к лицу, силясь уловить запах лаванды. Или ему почудилось? Или кто-то специально пропитала бумагу духами, чтобы усилить эффект?

Он понял всё в ту же секунду. Д’Эон переиграл его в его же собственной игре. Француз или кто-то из его людей виртуозно подделал руку Настасьи. Не просто скопировал почерк, а создал идеальную имитацию – с теми же нажимами, с теми же завитками. Д’Эон знал, что если эта записка попадёт к графу Шувалову, если её найдут при нём, при поручике, то жизнь княжны Долгоруковой будет уничтожена. Её обвинят в предупреждении врага, в пособничестве шпионам. А самого Сущова поставят перед страшным, нечеловеческим выбором: либо он сжигает улику и становится соучастником сокрытия измены, либо отдает записку Шувалову и отправляет Настасью под безжалостный кнут и на вечную сибирскую каторгу.

Д’Эон знал о его чувствах. Он видел их на балу, в Летнем саду, в каждом взгляде, который Алексей бросал на Настасью. И он использовал это знание как самое совершенное оружие. Не сталь, не яд, а любовь, обращённую в капкан.

Алексей стоял посреди разгромленной аустерии, в окружении крови и кабацкой вони, сжимая в пальцах этот клочок бумаги, который весил не больше пёрышка, но казался тяжелее ядра. Внутри него всё вымерзало до самого дна, до последней искры тепла. Он смотрел на чёрный, провальный проём окна, в который исчезли французы, и понимал, что д’Эон сейчас где-то там, в темноте, быть может, наблюдает оттуда и улыбается той самой змеиной улыбкой, от которой стынет кровь

— Что там, Алексей? — окликнул его Климов, подходя ближе и придерживая раненую руку. — Нашли что-то?

Сущов медленно сжал записку в кулаке. Бумага захрустела, превратившись в комок. Он сунул её в потайной карман кафтана, куда никогда не заглянет чужой глаз.

— Ничего, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, чуждо, будто принадлежал не ему. — Обрывок счёта. Неважно.

Он повернулся к Климову. Подпоручик, взглянув в его побледневшее лицо с запавшими глазами и сжатыми в нитку губами, не стал переспрашивать. Солдаты Тайного сыска умели не задавать лишних вопросов.

— Уводи людей, — приказал Алексей. — Раненых в лазарет. Убитых вывезите скрытно, без шума, чтобы команду нашу не выдать. Доложи Шувалову, что операция провалилась. Дуглас ушёл. Я… я скоро буду.

Он вышел из разгромленной аустерии на холодный, пронизывающий ветер. Снег — крупный, липкий — снова повалил, залепляя глаза, тая на щеках и смешиваясь с солёной влагой, которую Алексей упрямо не желал называть слезами.

Под сукном лежала записка. Это смертный приговор для женщины, которую он поклялся защищать. Ему предстояло сделать неотвратимый, страшный, какой не замолить в церкви выбор.

Он медленно пошёл по заснеженной Невской першпективе в сторону Невы, и в голове его стучало только одно имя: «Настасья… Что же ты наделала? Или что сделали с тобой?»