Дым

Курение придавало всему особый ритм. В нём была какая-то взрослая небрежность, небольшая театральность, ощущение короткой остановки, на которую ты имеешь право. Михаил не думал о зависимости. Само это слово казалось слишком грубым и неподходящим. Он просто курил. Иногда чаще, иногда реже. Не по утрам. Не дома. Не слишком много. Всё выглядело вполне невинно.

– Ты, кстати, странный какой-то, – заметил Лёша однажды, когда они стояли после пар у бокового входа.

– Это не новость. Странно то, что ты это заметил только сейчас.

– Нет, правда. Ты куришь, но не пьёшь. Обычно бывает наоборот.

– Я просто берегу печень.

Кирилл хмыкнул:

– Какая трогательная забота. Легкие, видимо, не заслужили.

Михаил пожал плечами.

– Я же бегаю. Все очищается естественно.

– А, ну тогда конечно, – с предельной серьезностью сказал Кирилл. – Один круг по стадиону на десять сигарет. Спортивная медицина плачет. Им срочно нужен такой спец.

Михаилу и правда казалось, что всё уравновешено. Он продолжал бегать по вечерам, иногда рано утром, если накануне вернулся домой пораньше. Любил этот момент, когда город ещё не до конца проснулся, воздух прохладный, а тело работает четко и послушно. Бег возвращал ощущение контроля. Пока он мог выдерживать темп, пока сердце билось ровно, а дыхание держалось, ничего плохого с ним, как будто, случиться не могло.

Иногда друзья выбирались в клубы.

Это была не какая-то бурная, безумная студенческая жизнь из чужих историй, где все бесконечно напиваются, теряют вещи, ссорятся, мирятся и просыпаются на чужих диванах. Скорее – редкие яркие вылазки. Когда кто-то сдавал сложный экзамен. Когда у кого-то был день рождения. Когда просто хотелось не сидеть дома. Кирилл с Лешей, конечно, уходили в отрыв чаще. Мише такие места нравились только под настроение.

Михаил там смотрелся так, будто всегда знал, как держаться в подобном пространстве. Музыка, свет, чужие взгляды, теснота, громкие разговоры – всё это его не смущало. Он не пил или ограничивался чем-то символическим, и на этом фоне казался ещё более собранным. Девушки к нему тянулись быстро, иногда слишком явно.

Одна из них задержалась дольше других.

Её звали Аня. У неё были крашеные темные волосы до плеч, привычка чуть щуриться, когда она слушала, и такой смех, будто она смеётся не для эффекта, а потому что ей действительно весело. Они познакомились в компании, потом столкнулись ещё раз, потом ещё. Всё вышло легко, без надрыва, без сложных объяснений. Михаилу было с ней хорошо именно потому, что ничего не приходилось вымучивать.

Они ходили в кино, много гуляли, однажды поехали почти наугад в другой конец города только потому, что Аня вспомнила о какой-то кофейне с огромными окнами и лучшим в мире какао. Сидели там у стекла, глядя, как по тротуару мимо тянутся люди в пальто, и спорили о фильмах, которые оба смотрели, но по-разному поняли.

– Ты всегда так спокойно говоришь, – заметила она.

– А не надо? Неврастеники по другую сторону.

– Ха-ха. Серьезно же. Не знаю. Как будто у тебя внутри всё заранее разложено.

Он усмехнулся.

– Это обманчивое впечатление. На самом деле я собираю коллекцию розовых пони, а когда все собраны швыряю их из окна мелким на радость.

– Ага, – улыбка не сходила с Аниного лица. – Скорее я поверю что ты собираешь карты для взрослых. Чем то же вы занимаетесь с друзьями, когда ходите друг к другу в гости.

Миша улыбнулся той самой полуулыбкой, одновременно соблазнительной и предвкушающей.

– Кто знает.

С ней он иногда думал, что, возможно, именно так и должна выглядеть нормальная молодость. Не идеальная, не книжная, а просто нормальная: друзья, учёба, симпатии, ночные переписки, планы на выходные, разговоры ни о чём и обо всём сразу.

Однажды он остался ночевать у Лёши.

Вообще-то всё началось банально: поздно закончили общий проект, потом засиделись, потом метро уже почти закрылось, потом стало лень тащиться через полгорода. Лёша жил с матерью и младшей сестрой в обычной, слегка тесной, но какой-то удивительно уютной квартире. Там пахло супом, стиральным порошком и кошкой, которая, впрочем, так и не показалась из комнаты.

– Спать будешь на диване, – сказал Лёша. – Он коварный, сразу предупреждаю. Если неудачно лечь, можно провалиться в щель и исчезнуть.

– Прекрасно. Всегда мечтал умереть в недрах советской мебели.

– Смерть будет мягкой, это все что я тебе могу пообещать.

Они ещё долго не спали. Лежали в темноте, подсвеченной только уличным светом из окна, и говорили обо всём подряд – о группе, о преподавателях, о том, кто кому нравится, кто чего боится, кто куда поедет летом, кто кем вообще себя представляет через пять-десять лет. С такими разговорами ночь всегда становится особенной: вроде бы ничего великого не произнесено, но в какой-то момент чувствуешь, что человек рядом вдруг стал ближе.

– Ты никогда не расслабляешься до конца, – тихо сказал Лёша.

Михаил повернул голову.

– С чего бы?

– Не знаю. Чувствуется.

– Это плохо? Вообще я первый раз на ночёвке.

Нет. Просто...да ну? Серьёзно? – и Лёша прочёл что-то в Мишиных словах, отчего сразу понял как сгладить неловкость. – С почином тогда. У меня все по простому конечно, но советую тебе побывать в гостях у Кирилла, у них свободных комнат для нас хватит, да ещё и останется. У него сестры, выросли уже, он мелкий самый, вот с родными пока и живет.

Михаил не ответил. Только кивнул, показал что услышал. В темноте такие фразы звучали слишком прямо.

С утра Лёшина мать накормила их сырниками и посмотрела на Михаила тем особым добрым взглядом взрослых женщин, которым он всегда немного не доверял, потому что в нём была какая-то безусловная, незаслуженная симпатия.

– Худой какой, – сказала она. – Вас там вообще кормят?

– Не успевают, – серьёзно ответил Михаил.

– Лёша, бери пример, хоть кто-то у тебя в друзьях не забывает о скромности.

– Всё, теперь я тут официальный любимец семьи, – сказал Михаил, когда они вышли из подъезда.

– Недолго, – отозвался Лёша. – Ещё пара визитов, и тебя заставят помогать на даче. Но думаю твои фразочки заставят маму задуматься о смене мнения гораздо раньше.

– Не ревнуй.

Ещё один отличный день.

Годы в университете проходили на удивление быстро. Не как отдельные большие события, а как цепочка маленьких живых эпизодов, которые и создают ощущение времени.

Первая зимняя сессия – и их полусонное существование между конспектами, кофе и нервным смехом. Весна с внезапным ощущением, что они уже “свои” в этом здании. Лето, когда город делался пыльным, горячим, и после экзамена хотелось просто долго идти пешком, никуда не торопясь. Новые знания, новые предметы, привычные аудитории. Шутки, только для их компании, которые уже не понял бы посторонний. Фотографии, на которых все еще почти дети, но уже уверены, что взрослые.

Михаил держал себя ровно. Учился, бегал, встречался с Аней, не давал матери лишних поводов для претензий. Их отношения стали внешне спокойнее – та самая форма холодного мира, которая возможна, когда обе стороны соблюдают договор. Она не лезла в каждую мелочь, пока оценки оставались безупречными. Он не спорил там, где можно было промолчать. Иногда они даже разговаривали почти мирно.

Почти.

Но всё равно даже в хорошие периоды между ними всегда оставалось что-то натянутое, как тонкая леска, которую не видно на свету, пока не заденешь рукой.

Курение тем временем стало не событием, а фоном.

Сигарета по дороге к метро. Сигарета после долгой прогулки. Сигарета у клуба, когда музыка внутри слишком громкая и хочется на минуту наружу. Сигарета на набережной. Сигарета после сданного экзамена. Сигарета, пока Кирилл спорит о политике. Сигарета, пока Лёша рассказывает какую-то совершенно нелепую историю. Сигарета просто потому, что вечер.

Это уже не казалось выбором. Скорее – маленькой привычной деталью дня. Легкой. Ничего не значащей. Даже почти красивой.

На втором курсе осень выдалась сырой и длинной. Город стоял в легком сером дожде, асфальт всё время блестел, куртки не успевали просыхать, а воздух был тяжелым, мокрым. Повышенная влажность поступала к горлу при каждой попытке широко вдохнуть.

Тогда Михаил впервые заметил кашель.

Сначала мимоходом. После пробежки. Потом по утрам. Потом после перекура на холоде. Он не был сильным, не пугал, не выбивал из жизни. Просто появлялся и уходил. Что-то царапало изнутри, горло першило, грудь будто сжимало сыростью.

– Простыл? – спросила Аня, когда он в очередной раз откашлялся на улице.

– Да ерунда.

– Ты так на всё говоришь.

– Потому что на девяносто процентов это правда.

– А на остальные десять?

– Остальные не стоят твоего внимания дорогая.

Она посмотрела на него с подозрением, но спорить не стала.

Потом во время одной из пробежек сбилось дыхание раньше обычного. Не катастрофично – просто неприятно. Михаил остановился, уперся ладонями в колени, вдохнул глубже. Холодный влажный воздух вошёл резко, почти с болью.

Он выпрямился, постоял немного и побежал дальше.

Ничего страшного. Устал. Не выспался. Слишком сыро. Бывает.

Зимой, как ни странно, стало легче. Морозный воздух был чище, звонче, суше. Бежать по снегу нравилось больше, чем по осенней каше. Кашель почти ушёл, дыхание выровнялось, и зарождающиеся тревожные мысли показались смешными.

Значит, действительно ерунда.

К весне все снова закрутилось: учеба, зачеты, встречи, редкие вечеринки, Аня, друзья, длинные разговоры, всё та же молодость, которая вблизи никогда не выглядит особенной, но изнутри светится чем-то почти неуловимым.

Прошло два года.

Как-то слишком быстро, как всегда проходит хорошее время. Незаметно. Без предупреждения.

В один из осенних вечеров Михаил вышел на пробежку позже обычного. Уже смеркалось. Воздух был влажный, с запахом мокрой листвы и далёкого дыма сожженной прошлогодней травы. Под ногами мягко шуршали листья, местами асфальт темнел от недавнего дождя. Город вокруг жил своей привычной жизнью: редкие машины, свет в окнах, чьи-то голоса, собака, тянущая хозяина к кустам, трамвайный звон в стороне.

Сначала всё шло хорошо. Тело работало автоматически, шаг ложился ровно, плечи были свободны, мысли текли бездумно – обрывки разговоров, дедлайны, Аня, какая-то шутка Кирилла, необходимость завтра дописать работу.

Потом в груди опять что-то неприятно стянуло.

Не резко. Не больно. Скорее как чужая ладонь легла изнутри и чуть сдавила. Он сбавил темп. Вдохнул глубже. Выдохнул.

Ничего. Продолжаем.

Через несколько минут стало труднее дышать. Воздух будто перестал доходить до конца. Михаил остановился, провёл рукой по волосам, сделал ещё один вдох – длинный, глубокий. Легкие ответили с натугой.

Он тихо выругался себе под нос.

На дорожке никого не было. Только сырой вечер, фонари в мокром ореоле света и его собственное дыхание – чуть более шумное, чем должно быть.

– Да брось, – сказал он в пустоту, будто тело могло его услышать и послушаться.

Постоял. Подышал. Снова побежал.

Медленнее. Короче шаг. Ровнее дыхание.

И на какое-то время действительно стало легче.

Когда он возвращался домой, на губах чувствовался холодный привкус воздуха, а в горле оставалась лёгкая жёсткость. Михаил поднял воротник куртки, достал сигареты, повертел пачку в пальцах, потом всё-таки закурил прямо у подъезда.

Дым вошёл привычно, почти успокаивающе.

Он смотрел, как над мокрым асфальтом дрожит свет фонаря, и думал без тревоги, почти лениво: надо бы, наверное, меньше курить перед тренировкой. Или временно сократить бег. Или просто переждать осень.

Затушив ещё большую половину сигареты, Миша выдохнул в темноту и поднялся домой, уже почти не помня о неприятном эпизоде.

Будто тело просто на секунду ошиблось. Будто это действительно ничего не значит. Будто всё по-прежнему под контролем.

Глава 6. Запах

К началу третьего курса университет уже перестал быть для Михаила новым пространством, которое надо ощупывать, примерять на себя, осваивать. Он стал чем-то вроде второго города внутри города – со своими маршрутами, лицами, привычными шутками, лестницами, окнами, запахом кофе у входа и вечным сквозняком в длинном коридоре на втором этаже.

Теперь они шли по этим коридорам уже не как первокурсники, пытающиеся выглядеть уверенно, а как люди, у которых здесь есть своё место. Почти своё. Настолько, насколько вообще может быть «своим» место, в котором тебя всё равно всегда оценивают.

Михаил это любил. Любил понятность системы, в которой можно было при желании выигрывать. Любил ощущение скорости, когда семестр набирал ход, когда накапливались дела, дедлайны, ответы, выступления, и он снова входил в тот рабочий ритм, где всё зависело от него самого. Здесь не надо было угадывать чужие настроения так, как дома. Здесь было проще: знаешь – отвечаешь, работаешь – получаешь, ошибаешься – исправляешь.

Хотя и университет, конечно, не обходился без своей человеческой путаницы.

Начало осени выдалось тёплым, почти щедрым. Вечерами воздух еще держал летнее тепло, листья только-только начинали желтеть, и город выглядел так, будто не торопится расставаться с чем-то хорошим. У всех было настроение старта – еще не усталость, не гонка, а приятное возбуждение: новый учебный год, новые преподаватели, новые слухи, новые истории.

Именно в эти первые недели Лёша однажды объявил с важностью человека, принесшего коллективу счастье:

– В субботу идем. Без вариантов.

– Куда? – спросил Миша.

– На вечеринку.

– Это не ответ, а лозунг, – заметил Кирилл.

– Вполне себе ответ. У знакомых ребят, будет нормально.

– То есть грязно, шумно и бессмысленно, – уточнил Кирилл.

– То есть весело, – поправил Лёша. – А тебе полезно иногда вылезать из образа разочарованного интеллектуала.

– Я не в образе, я в состоянии.

– Тем более. Давай Миш, идём! Расслабишься, развеешься. Туда-сюда и может девочку какую себе найдёшь.

– Чтоб этот да не нашёл… – закатил глаза Кирилл.

-А у меня есть выбор?

– Нет. – синхронный ответ

Миша усмехнулся. На самом деле он и сам не был против. К таким вечерам он относился спокойно: не ждал от них ничего великого, но понимал, что именно из них потом чаще всего и остаются хорошие, живые воспоминания. Не из больших событий. Из шума, случайных разговоров, музыки, чьих-то нелепых танцев, бессмысленных реплик, которые почему-то запоминаются на годы.

В субботу они встретились заранее, ещё до самой вечеринки, в небольшом баре возле метро – не чтобы напиться, а скорее чтобы настроиться на вечер. Кирилл с видом человека, которого насильно вытащили в цивилизацию, пил что-то тёмное и смотрел по сторонам так, будто внутренне уже готовил план на вечер десятилетия. Леша, как всегда, легко болтал со всеми подряд. Миша сидел напротив них, слушал, улыбался в нужных местах и чувствовал то редкое, почти беззаботное настроение, которое иногда накрывало его в компании друзей.

– Знаете, что мне в вас нравится? – сказал Лёша.

– То, что мы не можем уйти? – предположил Кирилл.

– Нет. То, что вы оба производите впечатление нормальных людей, пока не начнете говорить.

– Сильное замечание, напомни Кирюх, почему он до сих пор наш друг. – отозвался Михаил.

– Я тот самый старый добрый друг, с которым ты будешь отжигать в старости. А ещё вы единственные, кто не обижается на мои шутки, так что повязаны мы, понимаете?

– Нет, ты погляди? Мне все чаще кажется, что я не разборчив в людях. Миш, вот этого парня я прижал под свое крыло, когда он ещё колготки носил. – сказал Кирилл.

Они рассмеялись, чокнулись бокалами, а после бара пошли дальше уже втроём, через мягкий вечерний город, где окна кафе светились жёлтым, а на тротуарах было ещё полно людей.

Дом, где проходила вечеринка, оказался именно такой, каким и должен был быть для студенческого сборища: слишком тесным для количества гостей, душным, шумным, с музыкой, которая делала разговоры слегка крикливыми, и вечным движением в коридоре, на кухне, у подоконников, в комнатах. Кто-то курил у открытого окна, кто-то спорил о какой-то чепухе, кто-то уже танцевал так, словно вокруг никого нет.

Михаилу такие пространства обычно нравились первые пару часов. Потом они начинали утомлять. Но пока вечер только набирал силу, было легко.

Он почти не пил – взял что-то символическое, больше для вида, чем по желанию. Это давно стало частью его образа: он мог прийти, быть своим, шутить, танцевать, разговаривать, но не терять контроль. Это, как ни странно, только добавляло ему очков. Людей всегда немного интригует тот, кто не растворяется в общем беспорядке, а остается собранным.

Где-то в середине вечера Лёша исчез с кем-то на балконе, Кирилл сцепился языком с двумя девушками и, судя по лицу, уже одновременно и флиртовал и строил дальнейшие планы, а Миша оказался на кухне, куда постоянно стекались люди за новой порцией шума и напитков.

Там он впервые увидел Стаса.

Тот стоял, прислонившись плечом к холодильнику. Светлая рубашка с закатанными рукавами, спокойное лицо, внимательный взгляд. Не красавец в очевидном смысле, но человек, в котором сразу чувствовалась собранность. Он не суетился, не пытался перекричать музыку, не делал лишних движений. На фоне общего хаоса это выделяло его сильнее, чем странные костюмы.

Кто-то представил их друг другу слишком быстро, в общей неразберихе.

– Стас.

– Миша.

Они пожали руки.

– Ты с кем? – спросил Стас.

– С Кириллом и Лёшей.

– А. Я знаю Лешу.

– Да, отличный парень, – Миша открыл банку газировки. – А ты не выглядишь как человек, которому здесь нравится.

Стас чуть усмехнулся.

– Я не притворяюсь, если мне что-то не нравится.

– Уйдёшь?

– Пока останусь. Раз уж пришел.

Разговор сначала был натянутым, неловким. Но Миша сразу отметил в нём одну вещь: Стас говорил без лишнего шума. Не старался понравиться, не бросался шутками в воздух, не выпячивал ум, не пытался понравиться. Просто слушал внимательно и отвечал так, будто заранее отделял важное от второстепенного. “Практичный”, подумал Миша. Из тех, кто в любой компании сначала всё оценивает, а потом уже решает, насколько глубоко в неё входить.

Потом кто-то сзади неловко развернулся, кого-то толкнули локтем, и пластиковый стакан с пивом опрокинулся Мише прямо на футболку и рукав рубашки.

– Блин, извини! – крикнул парень, чьего лица Михаил даже не запомнил.

– Ничего, – отмахнулся Миша, стряхивая с себя липкую прохладу.

Пиво было холодным, пахло резко и неприятно, но в общей суете это показалось такой мелочью, что он почти не обратил внимания. Засмеялся, отошёл к раковине, кое-как промокнул салфетками ткань, но запах всё равно остался – кисловатый, навязчивый.

– Теперь выглядишь так, будто хотя бы пытался веселиться как все, – выплыл откуда-то Леша. – О, привет, Стас, как сам?

Их разговор протекал уже легче. Стас оказался именно таким, каким Миша почувствовал его сначала: спокойным, рациональным, с суховатым чувством юмора. Он не был похож ни на Кирилла с его иронией, ни на Лёшу с его тёплой лёгкостью. В нём было что-то более твердое, земное. Он сразу вызывал ощущение человека, который в критической ситуации не растеряется, а начнет действовать.

Миша не любил поспешных выводов о людях, но к концу вечера уже возникло желание: со Стасом неплохо бы еще пообщаться.

Домой он уходил поздно.

Ночь была ещё тёплая, но с тем первым осенним холодком, который появляется ближе к утру и делает улицы как будто чище и пустее. Голова у Миши была ясная. Он действительно не пил. Не любил послевкусие. Не люблю туман ть разум. Чуть шумело в ушах от усталости и музыки, но не больше. Зато одежда всё ещё пахла пивом – мерзко, навязчиво, в общем отвратительно.

Он открыл дверь тихо, надеясь проскользнуть к себе без разговоров.

Не получилось.

Мать вышла в прихожую почти сразу, будто не спала и ждала не его, а повода.

Она остановилась в двух шагах, и лицо её изменилось мгновенно – не от удивления, а от узнавания. Точнее, от того, что ей показалось узнаваемым.

– От тебя пахнет алкоголем.

Не вопрос. Приговор.

Михаил устало провёл рукой по волосам.

– На меня разлили пиво.

– Конечно. – едкое.

– Я серьёзно.

– А я, по-твоему, нет?

Голос у неё уже пошёл вверх – не в истерику пока, а в ту ужасную, режущую резкость, когда никакого разговора больше не будет, только обвинение, разгоняющее само себя.

– Ты в каком состоянии домой приходишь?

– В нормальном.

– Нормальном? Ты это называешь нормальным?

– Мам, посмотри на меня.

– Я как раз смотрю! И вижу всё, что нужно.

Миша почувствовал знакомое, почти старое до тошноты ощущение: не злость даже, а бесполезность любой попытки объяснить. Всё уже решено заранее. Все роли распределены. Он может говорить что угодно – это только продлит сцену, которую пытается устроить мама.

– Я не пил почти, – сказал он всё-таки.

– Почти?

– Это оборот речи.

– Удобный оборот. Очень мужской. Сначала “почти”, потом “немного”, потом “все пьют”, потом “я контролирую”.

Она говорила всё быстрее. Слова цеплялись одно за другое так, будто ждали именно этого запаха, именно этого вечера, именно этого повода. Миша стоял, глядя на неё, и вдруг очень ясно понял: она говорит не с ним. Точнее, не только с ним. И, может быть, не столько с ним.

С отцом. С памятью. С тем страхом, который в ней давно жил и искал форму.

– Хочешь повторить его жизнь? – резко бросила она.

Вот тут Михаил напрягся. Медленно. Почти с холодным интересом.

– Не начинай.

– А что, нельзя? Нельзя называть вещи своими именами?

– Какие именно вещи?

– Те, которые ты прекрасно понимаешь.

Он посмотрел на неё внимательнее. Она была не просто зла. В ее глазах отражалась боль, почти лихорадка, слишком сильная для обычной ссоры из-за запаха пива.

– Что случилось? – спросил он уже другим тоном.

Но мать будто не услышала.

– Я слишком хорошо знаю, с чего это начинается. С компаний, с вечеринок, с “ничего страшного”, с “ты всё преувеличиваешь”. А потом такие, как твой отец, внезапно оказываются в земле, а до этого успевают уничтожить всё вокруг.

В прихожей стало очень тихо. Даже слишком.

Миша медленно выпрямился.

– Мам. Это всего лишь разлитое пиво. Посмотри на меня, что ты говоришь вообще? От этого не умирают.

Мать замолчала поджав губы.

Он смотрел на неё и чувствовал, как в груди что-то холодеет не от страха даже – от предчувствия, что сейчас прозвучит что-то невозможное, уже случившееся без него. Потом Миша зацепился за слова. Просто чтобы вывести маму из себя. Так она точно не будет молчать. Это всегда работало.

– Почему ты сейчас вспомнила отца? – спросил Миша.

Она отвела взгляд. Совсем ненадолго. Но этого хватило. Да, вот так. Мише доставляло удовольствие, когда мама злилась. Так она показывала хоть какие-то эмоции, кроме своей пластиковой маски судьи.

– Что значит “в земле”? – Миша зацепился за слова. Он часто так делал, чтобы заставить маму говорить. Трюк сработал и сейчас, но потом Миша понял, лучше бы в этот раз вышла осечка.

– Три месяца назад его не стало, – сказала она сухо, будто произносила не новость, а формальность, которую давно следовало закрыть.

Михаил сначала даже не понял. Слова были слишком простыми. Слишком ровными. Они не совпадали с тем, что должны были значить.

– Что?

– Он умер, Михаил. Три месяца назад.

Воздух в прихожей как будто перестал двигаться.

– Почему ты… – он осёкся. – Почему я узнаю это сейчас?

– А когда надо было? – резко ответила она, и это уже была защита. – Когда у тебя сессия? Когда у тебя экзамены? Когда тебе хорошо и ты со своими друзьями приходишь в гости?

– Ты вообще слышишь, что говоришь?

– Я слишком хорошо слышу. А вот ты забыл, что со мной уже два года не разговариваешь.

– Мы говорили.

– Не по душам. – горько усмехнулась мама.

Миша хотел ответить. Хотел обвинить её, устроить скандал. Но он слишком устал на вечеринке, в ушах все её гудел бас, а ссора забрала последние силы. Все что оставалось Мише это спросить устало:

– Как он умер?

Она сжала челюсть.

– Сердце. Или тромб. Что-то такое.

– Что значит “что-то такое”?

– То и значит.

– Ты не узнала?

Мама опустила взгляд.

– Нет, ты сейчас издеваешься.

Мать вспыхнула:

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне!

– А в каком? В каком надо, чтобы ты наконец сказала правду хотя бы один раз? Без своей картинки идеальности. Как раньше.