Дым

– Потому что ты ещё не понимаешь последствий своих решений.

– А ты, значит, понимаешь всё заранее?

– Намного больше, чем ты.

– Конечно. Ты же у нас вообще всё знаешь. Где учиться, с кем встречаться, как сидеть, как говорить, на кого быть похожим.

– Михаил.

– Что?

– Остановись.

Он встал.

– Нет.

Потом, уже много лет спустя, он не мог точно вспомнить, в какой момент решил подать документы тайком. Возможно, решение созрело еще тогда, прямо за кухонным столом. А может, окончательно оформилось ночью, когда он лежал, глядя в потолок, и чувствовал в груди ту знакомую смесь злости, страха и странной ясности, которая приходит перед поступком без обратного пути.

Как бы то ни было, документы он подал без её ведома.

В день подачи стояла жара. Город плавился в пыли и солнце, рубашка липла к спине, волосы на лбу быстро становились влажными. Михаил вышел из приёмной комиссии с лёгкой папкой в руке и странным ощущением, будто только что сделал не шаг во взрослую жизнь, а преступление средней тяжести. Сердце билось быстро, но легко. В этом было почти счастье – не от самого вуза, а от того, что решение наконец принадлежало ему.

Он купил воду, закурил прямо на улице, хотя днём обычно старался не делать этого так открыто. Сигарета в жаре тянулась горче обычного. Дым смешивался с горячим городским воздухом, бензином, липами и пылью. Он стоял под редкой тенью дерева и чувствовал себя человеком, который впервые сам расписался в собственной жизни.

К вечеру это ощущение закончилось.

Он не знал, кто сказал матери. Возможно, какая-нибудь ее знакомая из приёмной комиссии. Возможно, она просто слишком хорошо умела проверять. Возможно, сработала одна из тех невидимых нитей, которыми она держала мир вокруг себя. Когда Михаил вошёл домой, тишина уже была неправильной.

В прихожей стояли её туфли. На кухне горел свет. И оттуда не доносилось ни звука.

Он понял сразу.

Мать сидела за столом, перед ней лежала папка с копиями документов. Виктории не было дома. Это делало ситуацию ещё хуже. Свидетелей нет, значит, форма не обязательна.

– Паспорт, – сказала она.

Михаил остался стоять.

– Откуда у тебя это?

– Сядь.

Он сел. На секунду ему даже стало смешно – как быстро взрослый парень снова превращается за этим столом в мальчика, которого вызвали "поговорить". Но смех быстро испарился. Лицо у матери было не просто злым. Оно было треснувшим от усилия держать себя.

– Ты подал документы без моего ведома.

– Да.

– И даже не счел нужным обсудить это дома.

– Мы обсуждали.

– Нет, Михаил. Ты устраивал дешёвую подростковую истерику. Это не называется "обсуждали".

Он почувствовал, как в нём сразу напряглись плечи.

– Я не подростковую истерику устраивал. Я говорил, что это мой выбор.

– Твой выбор? – переспросила она так тихо, что стало не по себе. – Ты хоть представляешь, что делаешь?

– Да.

– Нет, не представляешь.

Он увидел на столе свою пачку сигарет и замер.

Вот оно.

Мать проследила за его взглядом.

– Да, это тоже твое?

Несколько секунд он молчал.

– Моё.

– Мать взяла пачку двумя пальцами, как что-то грязное.

– Давно?

– Какая разница?

– Я спросила – давно?

– Некоторое время.

Она вдруг резко швырнула пачку на стол. Сигареты рассыпались, одна откатилась к хлебнице.

– Конечно – конечно. Тебе мало одного идиотского поступка, надо всё сразу.

– Не драматизируй.

– Не драматизировать? – Она резко встала.

И вот тут впервые на памяти Михаила что-то сломалось окончательно. Всегда сдержанная, всегда контролирующая каждую интонацию, каждую мимику, мать сорвалась. Не на холодную жесткость – на настоящий крик. Такой, от которого у слов слетают края и остаётся одна сила удара.

– Ты в своём уме вообще?! Ты решил угробить себе жизнь по всем пунктам сразу?!

– Это просто сигареты!

– Просто сигареты?! – она почти захлебнулась воздухом. – Сегодня сигареты, завтра что? Ты думаешь, я не знаю, как это начинается?!

– У меня по другому, – вырвалось у Михаила раньше, чем он подумал.

И тут стало совсем тихо. Та тишина, в которой уже не слышно ничего, даже улицы за окном.

Лицо матери исказилось.

– Не смей.

– А что? Мы же всегда вокруг этого пляшем, только вслух не говорим.

– Не смей сравнивать себя с ним.

– Я и не сравниваю. Это ты сравниваешь. Постоянно. Каждый раз, когда я делаю что-то не по плану.

Она шагнула к нему так резко, что он действительно на мгновение подумал – сейчас ударит.

Не ударила.

Но в глазах её было что-то такое, отчего хотелось либо выйти немедленно, либо самому что-нибудь разбить.

– Ты понятия не имеешь, о чём говоришь! – крикнула она. – Ты не знаешь, что такое жить рядом с человеком, который каждый день выбирает не тебя! Не знаешь, что такое вытаскивать детей из кризиса в одиночку! И если я вижу хоть малейший шаг в ту сторону, я буду это душить сразу, ты понял меня?!

– Я понял только то, что ты и меня тоже душишь!

– Потому что ты ведёшь себя как идиот!

– Потому что я живу не так, как тебе надо!

– Потому что ты ещё ничего не умеешь решать сам!

Он тоже вскочил.

– Тогда дай мне научиться!

– На чём? На собственной жизни?!

– Да!

Последнее "да" ударило в стену, в стекло, в них обоих. Михаил тяжело дышал. Мать стояла напротив, побледневшая, с дрожащими пальцами. И вдруг он с почти физической ясностью понял: она сейчас боится не его. Она боится чего-то старого, что стоит за его спиной. Но от этого легче не стало.

Миша достал из внутреннего кармана украденный паспорт и небрежно бросил его на стол. Так обычно кидают ключи на полку у входной двери.

– Я поступлю туда, куда хочу.

– Пока ты живешь в этом доме, ты будешь считаться с моим мнением.

– Тогда, видимо, надо скорее перестать здесь жить.

Мать посмотрела на него так, будто он только что действительно перестал быть ребёнком, но не в хорошем смысле. В каком-то чужом. Опасном.

Он вышел из кухни, почти не чувствуя пола под ногами. Сердце стучало в горле. На лестничной площалке дрожали руки – от злости, от страха, от переизбытка всего сразу. Он открыл маленькое окошко, достал сигарету, долго не мог попасть зажигалкой.

Пальцы были ледяные, хотя вечер стоял жаркий.

Когда огонь наконец вспыхнул, он прикрыл ладонью пламя, наклонился, втянул дым резко, почти жадно. Табак был крепче, чем обычно. Горло обожгло, в груди стало тяжело, но именно эта тяжесть почему-то и успокоила. Как будто внутри наконец появилось что-то вполне конкретное, а не одна бесформенная боль.

Он стоял у окна, курил и смотрел во двор через пыльное стекло. Внизу кто-то вёл собаку. У подъезда смеялись подростки. У кого-то играла музыка из машины. Мир не изменился. Только он сам стоял теперь на какой-то новой линии, за которую уже вышел и вернуться не мог.

Позже пришла Вика. Она заглянула к нему без стука. Увидела помятую сигарету в руке, открытую настежь форточку, его лицо и сразу всё поняла.

– Она узнала? – тихо спросила Вика.

– Да.

– И про документы?

– Да.

Сестра прислонилась плечом к косяку. В домашнем свете она выглядела моложе, чем днём. Волосы были распущены, мягкими русыми волнами лежали по плечам, и от этого вся её правильность становилась почти беззащитной.

– Очень плохо? – спросила она.

Михаил усмехнулся без веселья.

– Я думал, она меня ударит.

Вика опустила глаза.

– Она не умеет иначе, когда боится.

– А я не умею быть её проектом.

Сестра ничего не ответила. Только подошла ближе, молча взяла с подоконника пачку и покрутила в пальцах.

– Давно?

– Достаточно.

– Почему мне не сказал?

– А что бы ты сделала?

– Не знаю. Если бы не остановила, то хотя бы знала бы, как тебя прикрыть.

Он посмотрел на неё и неожиданно тепло улыбнулся – впервые за весь вечер по-настоящему.

Ты и так много чего прикрываешь.

Вика осторожно вернула пачку на место.

– Миш...

– Что?

– Только не делай назло. Пожалуйста.

– Я не назло.

– А как?

Он хотел затянуться, задержать дым в лёгких, потом медленно выдохнуть в ночь. Но дома курить не рискнул.

– Не знаю, – сказал он честно. – Но если я сейчас отступлю, дальше всё за меня решат.

И это было правдой. Самой важной правдой его юности.

Тогда он ещё не знал, что "жить как считаю нужным" не всегда означает жить правильно. Не знал, что свобода без внутреннего компаса легко становится другой формой саморазрушения. Не знал, что сигарета, зажатая между пальцами в тёплом летнем окне, запомнит этот вечер лучше него самого и вернётся позже уже не как жест, а как язык, на котором он будет разговаривать со своей пустотой.

Но в ту ночь всё это казалось не будущей бедой, а маленькой победой.

Стоя в углу дома, опершись плечом о стену с облезлой краской Михаил снова затянулся, оперся плечом о раму и впервые с почти счастливой жестокостью подумал:

“Хоть это я выбрал сам”.

Глава 4. То, что осталось без слов

Лежа в выходной у себя в комнате и подбрасывая бейсбольный мяч к потолку Миша начал вспоминать свое детство. Так всегда бывало, когда мама вспоминала об отце.

Память о детстве не хранилась у Михаила ровной лентой. В ней не было последовательности, логики, аккуратного перехода от одного возраста к другому. Она приходила вспышками – запахом, светом, чужой интонацией, шероховатостью ткани под пальцами, коротким страхом, у которого тогда еще не было имени. Детство не вспоминалось целиком. Оно возвращалось рывками, как будто кто-то рвал старую плёнку на маленькие куски и бросал ему по одному.

Иногда это был смех.

Очень ранний, тёплый, почти не его собственный, а общий – из комнаты, залитой дневным светом. Он помнил деревянный пол, по которому скользили полосы солнца, и себя – маленького, босого, в футболке, которая съехала с одного плеча. Помнил, как отец подхватил его под мышки и подбрасывал вверх, а у маленького Мишки от этого каждый раз проваливался живот, но не от страха, а от восторга. На долю секунды мир исчезал, и оставался только воздух, огромный, золотистый, бесконечно добрый. Потом крепкие руки снова ловили его, прижимали к себе, и от отца пахло улицей, одеколоном и чем-то ещё – может, бензином, может, морозным воздухом, может, просто взрослой жизнью, в которой всё было надёжно.

– Ещё! – кричал радостный малый из воспоминаний.

– Ты лопнешь от счастья, Мишка, – смеялся отец.

У отца был красивый голос. Низкий, мягкий, чуть насмешливый, как будто даже серьёзным вещам он не хотел придавать строгую форму. Лица Михаил почти не помнил целиком. Только части: темные волосы, щетину к вечеру, широкую ладонь, часы на запястье, блеск зубов, когда он улыбался. В его памяти отец остался не человеком до конца, а ощущением силы, тепла и движения.

Потом вспоминалась кухня.

Мама ещё молодая. В домашнем платье, без привычной взрослой собранности, с убранными кое-как волосами. Она стояла у плиты и что-то помешивала, а отец сидел за столом и стучал пальцами по клеенке в ритм какой-то песни, которую напевал себе под нос. На подоконнике лежали пучки с зелёным луком, и почему-то именно это врезалось в память особенно четко – тонкие перья зелени на фоне вечернего окна.

– Не мешай, – говорила мама, еще без раздражения.

– Я украшаю ужин музыкально.

– Ты его портишь.

– Неправда. Мишка, скажи матери, что у меня талант.

– Талант, – серьёзно повторял маленький Миша, не понимая, что именно подтверждает, но радуясь, что от него ждут участия.

И мама смеялась.

Это воспоминание всегда пугало его больше остальных. Потому что в нём мама была другой. Не мягкой даже – живой. Такой, какой он потом её почти не знал. Ее смех звучал коротко, светло, без иронии. И именно поэтому казался невозможным.

Ещё был двор.

Серый, весенний, с грязным снегом по краям, с ржавыми качелями и лужами, в которых отражалось небо. Отец шёл рядом, держа его за капюшон, чтобы Михаил не влез в воду обеими ногами, а тот всё равно норовил вырваться и наступить прямо в самую глубокую. На отце была чёрная кожаная куртка, чуть потрескавшаяся на локтях. Михаил помнил, как цеплялся за её рукав – плотный, прохладный, пахнущий ветром.

– Почему небо в луже?

– Потому что лужа тоже хочет быть красивой.

– А можно взять небо домой?

– Только если найдёшь банку побольше.

Таких фраз потом очень не хватало в доме. Простых, дурацких, ненужных, от которых ребенок вдруг понимает: взрослый рядом не только запрещает и учит, он ещё умеет играть с реальностью.

Но память не спрашивала, что можно возвращать, а что нет.

Иногда приходил вечер.

Не тот, первый уютный, а другой – вязкий, тревожный. В квартире темно, хотя свет уже включен. Телевизор говорит слишком громко. В прихожей долго не снимают пальто. Голоса родителей доносятся из кухни – приглушённые сначала, потом резче. Михаил сидит в комнате на ковре и двигает машинку по узору, будто едет по дороге, но вслушивается не в игру, а в паузы между словами.

Он тогда ещё не понимал смыслов. Только температуру звуков.

Мамин голос становился тоньше и тверже. Отцов – ниже, глуше, иногда с коротким смешком, от которого даже ребёнку делалось не по себе.

Потом вспышка: разбитая чашка. Не крик даже, а звук удара о пол. Белые осколки под столом. Мама стоит, очень прямая, слишком прямая. Отец проводит рукой по лицу, как будто устал.

– Не при ребенке, – говорит мама.

– Вот это Миша запомнил отчётливо. Не что было "не при ребёнке". А само выражение. Как будто он в тот момент перестал быть Мишей и стал функцией – ребёнком, при котором чего-то нельзя.

Еще вспоминалась ночь. Через пять лет.

Он проснулся оттого, что в коридоре горел свет. Дверь в комнату была приоткрыта, и полоска желтого света лежала на полу. Он вышел босиком, сонный, с тяжёлой головой, и увидел чемодан. Темный, большой, стоящий у стены. Тогда он ещё не понял, что происходит. Чемодан означал дорогу. Поездку.

Отец стоял рядом, уже в куртке. Мама – напротив, белая, как лист, и страшно тихая.

– Ты же сказал, в выходные, – сухо произнесла она.

Отец не ответил сразу. Он смотрел куда-то поверх её плеча. Потом заметил Мишу.

На секунду всё изменилось. Лицо у него стало другим – мягче, виноватее, может быть, даже испуганное. Он присел перед сыном, и Михаил почувствовал знакомый запах – табак, улица, холод.

– Ты чего не спишь, Мишка?

– А ты куда?

Отец улыбнулся. И вот эта улыбка потом много лет возвращалась в самых неподходящих местах – неровная, болезненная, сделанная через силу.

– Мне нужно уехать ненадолго.

– Еще ненадолго? Тебя и так долго не было.

Мама поджала губы и процедила:

– Нет. Не сейчас.

Михаил помнил, как потянулся к нему, как тёр глаза кулаком, как не чувствовал никакой большой беды – только обычное недовольство: почему без меня?

– Привезешь что-нибудь?

– Конечно.

Отец поцеловал его в макушку.

Щетина царапала висок. Потом встал.

Мама больше ничего не сказала. Только отступила на полшага, освобождая проход. Это движение почему-то врезалось в память сильнее всего. Не слёзы, не слова, а именно шаг в сторону.

Дверь закрылась не громко. В ночной тишине было слышно удаляющиеся шаги. Потом стало тихо.

Очень тихо.

Михаил ещё какое-то время стоял в коридоре, держась за край своей пижамной футболки. Потом посмотрел на мать.

– Когда он вернётся?

Она ответила не сразу. Будто ей нужно было сначала успокоится.

– Иди спать, Миша.

– Когда?

– Иди. Спать.

Он не помнил, плакала ли она потом. Кажется, нет. Во всяком случае, не при нём.

Утром чемодана уже не было. Отца тоже.

Зато осталось много вещей, которые почему-то не забрали сразу. Бритва в ванной. Рубашка на спинке стула. Пепельница на балконе. Запах лосьона после бритья, слабый, упрямый, державшийся в комнате дольше, чем положено запахам.

Детское сознание устроено жестоко и милосердно одновременно: оно не умеет до конца понимать потерю, если её не объяснили. Поэтому первое время Михаил просто ждал. Не каждый час, нет. Периодами. Увидит вечером свет фар на потолке – и думает: может, папа. Услышит шаги на лестнице – и замрет. Когда звонил телефон, он иногда бежал быстрее матери, хотя брать трубку ему не разрешали.

Потом ожидание стало с привкусом безнадёжности. Потом – глупым. Потом исчезло совсем.

Однажды он спросил у Вики:

– А папа нас бросил?

Она была старше и уже знала больше, чем он. Сидела за письменным столом, делала уроки, тонкая, серьёзная, с двумя косами. Не повернулась сразу.

– Не говори так, – ответила она.

– Почему?

– Мама не любит.

– Но это правда?

Вика помолчала.

Наверное, именно тогда Михаил впервые понял, что в их доме существуют темы, вокруг которых можно жить, но нельзя говорить прямо. Они становились как мебель – всегда на месте, но будто не замечаемая. Отец исчез не только из квартиры. Он исчез из языка.

Его имя почти не произносили. Фотографий стало меньше. Потом не стало вообще.

Мать работала всё больше. В её движениях появилась та сухая точность, которая позже станет для Миши почти синонимом самой матери. Она как будто собрала себя из осколков в новую, очень крепкую конструкцию, где больше не было места ни слабости, ни хаосу, ни ожиданию. Детей она держала близко – слишком близко. Как будто мир один раз уже попробовал отнять у неё семью, и теперь она собиралась выиграть у него реванш за счёт полного контроля.

Тогда Михаил этого не понимал.

Он просто помнил, как однажды нашел на балконе старую отцовскую зажигалку. Она застряла между тумбой и стеной. Металлическая, тяжелая, красивая. Старый механизм сработал не с первого раза, но всё-таки дала маленький ровный огонь. Мальчик смотрел на него с восхищением, пока мать не увидела.

– Где взял?

– Там лежала.

Она подошла быстро, выхватила зажигалку из его руки так резко, что он вздрогнул.

– Никогда не трогай чужие вещи.

– Она папина?

Мать застыла.

– Неважно.

– А он придёт?

– Сам ещё не понял?

Тогда он обиделся. Не на запрет даже – на то, что она снова не ответила.

Теперь, много лет спустя, сидя в кресле у окна и глядя в тусклое стекло, он думал, что, возможно, всё началось именно там – не в первой сигарете, не в подростковом бунте, не в скандалах из-за вуза. А раньше. В той закрытой двери. В чемодане у стены. В матери, которая не плакала. В отце, который пообещал вернуться так легко, будто не понимал, что дети верят в слова буквально.

Память не давала целой картины. Только куски.

Тёплая ладонь на затылке. Смех на кухне. Осколки чашки. Жёлтый свет в коридоре. Шаг в сторону. Щелчок зажигалки. И тишина, которая после этого поселилась в доме так надолго, что все привыкли считать это нормой.

Глава 5. Лёгкая привычка

Университет начался для Михаила с воздуха.

Не свободы даже – свобода была слишком громким словом, слишком изношенным, слишком похожим на лозунг. А именно воздуха. Как будто до этого он всё время жил в комнате с закрытыми окнами и только иногда, урывками, выходил на балкон. А теперь окна распахнули настежь, и оказалось, что мир не собирается давить на него каждую секунду.

В первый день сентября здание университета гудело так, будто внутри него поселился целый город. Шаги, голоса, запах кофе из автомата, бумага, духи, влажные куртки, светлые коридоры, объявления на стендах, торопливые лица, чужой смех. Всё было чуть хаотичным, чуть нарочито деловым и в то же время удивительно живым.

Миша вошёл внутрь с таким видом, которое всегда надевал в новых местах: спокойным, собранным, немного отстраненным. Будто ему не особенно важно, как всё сложится. На самом деле внутри он был напряжен до ломоты в плечах. Не из-за учёбы – учёбы он как раз не боялся. А из-за того самого ощущения старта, когда никто ещё не знает, кто ты такой, и тебе снова приходится собирать себя в образ, показывать миру нужную версию.

Впрочем, на этот раз оказалось легче, чем он ожидал.

– Слушай, если ты тоже не понимаешь, куда нас отправили, значит, ещё не всё потеряно.

Он обернулся. Перед ним стоял высокий парень с темными растрепанными волосами и насмешливым прищуром, будто всё происходящее уже заранее казалось ему не до конца серьёзным.

– А если понимаю? – спросил Михаил.

– Тогда ты либо гений, либо врешь. Я ставлю на второе.

Михаил усмехнулся.

– Миша.

– Кирилл.

Рядом с Кириллом почти сразу возник второй – светловолосый, открытый, с такой простой доброжелательностью во взгляде, будто время рядом с ним ощущается как воздух.

– Не слушай его, он так знакомится, – сказал он. – Лёша.

Они с Кириллом действительно оказались давно слаженной парой друзей, друживших ещё со школы. Это чувствовалось по тому, как легко они перебрасывались фразами, не договаривая половину, как спорили без настоящего раздражения, как Кирилл иронизировал, а Лёша своим начпочито деловым тоном тут же снимал лишнюю остроту.

Михаил неожиданно быстро встроился в их ритм.

Сначала – на парах. Потом – в очереди в буфете. Потом – в коридорах между аудиториями, где они уже стояли втроём, прислонившись к подоконнику, обсуждая преподавателей, будущие сессии, чужую глупость и собственные мнимые перспективы. А потом это как-то само собой вышло за пределы университета: кофе после занятий, дешевая пицца в полупустом кафе, длинные прогулки без особой цели, переписки по ночам перед зачетами.

С Кириллом было интересно. У него был острый ум, чуть колючий юмор и привычка замечать то, мимо чего остальные проходили. Он мог за пять минут разложить по полочкам человека, преподавателя или ситуацию так точно, что Михаилу становилось то смешно, то неловко. Иногда Кирилл казался слишком резким, но делал это не из злости, а из какой-то внутренней потребности не принимать мир на веру.

Лёша был другим. Рядом с ним всё становилось проще. Он не старался казаться умнее, глубже или жёстче, чем был. Легко смеялся, легко загорался, легко поддерживал чужую идею. В компании именно он чаще всего задавал темп. Не шум, не драйв. В основном тепло, без которого даже самая веселая дружба быстро становится соревнованием.

С ними Михаилу впервые за долгое время было спокойно.

Не нужно было всё время угадывать чужое настроение. Не нужно было ждать скрытого укола. Не нужно было заранее обороняться.

Он учился отлично – почти сразу, без раскачки, как будто только этого от него и ждали. И отчасти так и было. Условие матери было предельно ясным: хочешь учиться там, где сам выбрал, – учись безупречно. Не просто хорошо. Не просто прилично. Безупречно. Красный диплом не назывался вслух каждый день, но присутствовал между строк в любом их разговоре.

Михаил принял эту сделку. Почти с удовольствием. В ней, по крайней мере, всё было честно: он получал своё пространство, а взамен должен был быть лучшим.

И он был.

У него получалось схватывать материал быстро, работать много и при этом не превращаться в одержимого отличника. Это даже нравилось окружающим: красивый, спокойный, умный, без заносчивости, без тяжёлого пафоса. Преподаватели его запоминали. Одногруппницы – тем более.

– Вот объясни, – сказал как-то Кирилл, когда они втроем сидели в кафе после пар, – почему таким людям, как ты, вообще дают полный комплект?

– Какой ещё комплект?

– Лицо, мозги, манеры, нормальный голос, чувство меры. Это нечестно.

– Забыл добавить скромность, – вставил Лёша. – Нет, скромность ему как раз не положена. Иначе был бы совсем подозрительный.

Михаил засмеялся.

– Я, между прочим, живой человек, а не набор характеристик.

– А сразу то и не скажешь, – серьёзно сказал Кирилл.

И от этой фразы, сказанное в таком тоне все дружно засмеялись. Классно.

Они часто сидели в одном маленьком кафе неподалёку от университета. Там были круглые шаткие столики, слишком крепкий американо, пироги, которые к вечеру становились суховатыми, и официантка с уставшим взглядом, но именно туда их почему-то тянуло снова и снова. В этих местах не было ничего особенного, кроме одного: там постепенно собиралась их студенческая жизнь. Из случайных встреч, привычных шуток, недосказанных признаний, обсуждений экзаменов, планов, девушек, поездок и той прекрасной ерунды, которая всегда кажется временной, а потом вдруг оказывается, что именно это откладывается в памяти на долгие годы.

Почти сразу после начала учёбы в жизнь Михаила незаметно встроились перекуры.

Сначала это были просто паузы. Выйти после двух пар на крыльцо, постоять в стороне, посмотреть, как другие говорят, курят, смеются, спорят. Потом – сигарета после тяжёлого семинара. Потом – после удачного ответа. Потом – за компанию. Потом – потому что вечер, прохладно, и разговор почему-то лучше ложится на дым.