Дым

С ними Михаилу было легко. По-мужски легко, без выяснений, без постоянного самоконтроля, который включался дома. Они звали его "профессором", но без злобы. Скорее с уважением к тому, что он может одновременно всех смешить, тащить учебу и не выглядеть при этом человеком, который после школы бежит домой обниматься с тетрадками.

– Проф, – сказал как-то Игорь, хлопнув его по плечу у крыльца, – ты на биологии как вообще не ржёшь, когда она про размножение начинает?

– Я взрослый человек, – ответил Михаил.

– Ты? – Рома заржал. – Ты вчера с физры мячом в окно зарядил.

– Это была демонстрация силы.

– Это была демонстрация отсутствия мозга, – лениво заметил Дэн.

– Зато весело, – сказал Паша и тут же засмеялся сам себе.

И с ними он тоже смеялся. Тогда смеяться было не трудно. Тогда всё ещё было цветным.

Даже школа в те годы казалась местом почти уютным. Синий линолеум в коридорах, вечно влажная тряпка у входа зимой, столовская выпечка, запах мела, дешёвых духов, мокрых курток и металла от батарей. После уроков – двор, ослепительный снег или, наоборот, апрельская грязь, в которой ботинки тонули до щиколотки. Голоса, футбол, перепалки, музыка из чьего-то телефона. Молодость была не событием, а температурой воздуха.

И всё-таки трещина уже шла.

Он заметил это не в какой-то большой сцене. Не в ссоре. Не в скандале. Наоборот – в одном почти бытовом эпизоде, который потом прилип к памяти намертво именно своей обыденностью.

В тот вечер к матери пришли две подруги. Обе из тех женщин, которые умеют выглядеть дорого не яркостью, а качеством ткани, сумки, стрижки и уверенности, что в этой комнате они занимают правильное место. На столе был фарфор, сыр, виноград, что-то в тонких бокалах. Михаил вышел из комнаты взять воду и уже собирался пройти мимо гостиной, когда услышал своё имя.

Он не остановился резко. Просто замедлился. Потом и вовсе встал в полутени коридора, за стеной, где из гостиной был виден только угол серванта и полоса ковра.

– А Миша у тебя всё бегает? – спросила одна из женщин, та, у которой голос был тягучий, как мед, если бы мёд умел сплетничать. – Недавно от сына слышала, занял первое место на областных соревнованиях.

– Бегает, – вздохнула мать. И усмехнулась той самой короткой усмешкой, от которой дома обычно никому не становилось легче. – Мягкотелый. Бег в жизни мало чем поможет, зато убежит, если что.

Подруги хмыкнули.

– Я его записала на борьбу, а то в детстве таким мямлей был. Теперь хоть на человека похож.

Они засмеялись не зло. Даже по-доброму, как смеются люди за столом, обсуждая детей, мужей, диеты и ремонт. Обычная взрослая беседа. Ничего катастрофического.

Но Михаил стоял в коридоре, держа пустой стакан так крепко, что стекло впилось в ладонь, и чувствовал, как в нём что-то тихо, без звука меняет цвет.

Мягкотелый.

Слово было липкое, унизительное, детское. От него хотелось немедленно отмыться.

“Зато убежит, если что”.

Даже сильные стороны она подала так, будто это не достоинство, а ловкость слабого.

“Теперь хоть на человека похож”.

Вот это ударило сильнее всего. Не "стал лучше". Не "повзрослел". Не "перестал бояться". На человека похож. Будто до этого был чем-то недоделанным, не до конца достойным правильного вида.

Он так и не вошёл на кухню за водой. Развернулся и ушёл обратно в комнату. Там сел на край кровати, потом лег, закинув руки за голову, и долго смотрел в потолок. Из гостиной доносился звон бокалов, смех, мамин голос – ровный, уверенный, красивый, как дорогая ручка, которой удобно подписывать чужие приговоры.

Мягкотелый.

Он тогда даже не расплакался. Слишком взрослый уже был для такого. Вместо этого в нём поселилось тяжелое, вязкое раздражение – не только на мать, а вообще на всё, что делало его удобным, хорошим, правильным. На бег. На пятёрки. На собственную способность сглаживать углы. На то, как легко он в нужный момент умеет быть приятным. Всё, что раньше казалось естественным, вдруг стало подозрительно похоже на дрессировку.

На следующий день школа была той же самой, но свет в ней как будто чуть померк. Коридоры всё ещё шумели, девчонки всё ещё смеялись, Рома всё ещё придумывал идиотские прозвища физруку, но Михаил чувствовал себя так, будто кто-то ночью вынул из него тонкий стеклянный стержень, на котором всё держалось ровно, и теперь внутри едва заметно дрожало.

– Проф, ты чего такой? – спросил Игорь на большой перемене. Они стояли за школой, у старого бетонного забора возле туалетов, где снег был серый, утоптанный, а на стене красовалась надпись, пережившая уже не один выпуск.

– Отвянь. – Михаил сунул руки в карманы куртки.

– Как будто тебя дома женили без согласия, – заржал Рома.

– Или пятёрку не поставили, – добавил Паша.

– Или наоборот, поставили две, – лениво сказал Дэн, выпуская дым через нос.

Михаил хмыкнул, но вышло без привычной искры.

Игорь достал пачку, постучал краем по ладони, вытаскивая сигарету.

– Будешь?

Обычно в такой момент Михаил отмахивался.

Да ну.

Потом.

Бегать еще, тренер всю душу выест если почует запах.

Не хочу, воняет.

Иногда брал просто подержать, иногда смеялся над тем, как Паша делает вид, что это уже серьёзный взрослый ритуал, хотя кашляет после каждой второй затяжки. В этом был элемент игры. Проверка границ. Способ стоять рядом и не участвовать до конца.

Но сегодня он не отказался.

Вокруг было холодно, но без ветра. Сырой мартовский день, когда снег уже не зима, а грязная память о ней. От бетонной стены тянуло сыростью и мочой, над крышей школьного туалета вился тонкий дымок, и почему-то именно это убожество места вдруг показалось честнее, чем вчерашний фарфор и мамин смех.

Игорь протянул ему сигарету.

– О, созрел, – выдал Рома, поперхнувшись только затянутым дымом.

– Не нуди, – коротко бросил Миша и взял.

Сигарета была сухая, легкая, с чуть помятым фильтром. Совсем обычная. Он повертел её в пальцах, будто рассматривая впервые. Внутри было странно тихо. Не страшно, не весело, не "ну ладно, один раз". Тихо и зло.

– Зажигалку дай, – сказал он.

Дэн молча повернул колесико, высекая искру в дешёвой зажигалке и поднес огонь. На миг синий свет вспыхнул между ними, выхватив из серости лица, пальцы, влажный воздух. Михаил наклонился. Табак загорелся с сухим потрескиванием.

Первая затяжка ударила в горло. Гадко, резко, с привычным уже ощущением горячей бумаги и какой-то химической горечи. Глаза защипало. Он мог бы закашляться, как в тот первый раз. Мог бы отмахнуться, вернуть сигарету, выругаться.

Но не стал.

Сделал вторую затяжку – медленнее, глубже.

– Ну как, профессор? – усмехнулся Игорь. Михаил выдохнул дым в сторону.

– Хуже, чем в кино. Лучше, чем дома.

Повисла короткая пауза. Рома даже не сразу заржал – сначала вскинул брови, потом уже хлопнул Пашу по спине.

– О, блин. Вот это подача. Ты в драмкружок еще не собираешься?

– Уже.

– Запишем, Лера затянула профессора в свою постановку.– сказал Дэн, и в уголке его рта мелькнула редкая, почти невидимая улыбка.

– Мы придем тебя поддержать. В конце концов кто если не ты достоин главной роли. – подколол друга Рома.

– Скорее Лере это надо чтоб на их дурацкие постановки хоть кто-то приходил. – Дэн выпустил колечко дыма.

– Будет аншлаг. Жди, что девушки будут избавляться от нижнего белья. Трусы ловить не советую. – заржал Паша.

– Не рискнут. Не с нашим директором. – осадил друга Рома.

Миша тоже усмехнулся. Автоматически. Почти по старой памяти. Но внутри ничего не посветлело. Наоборот, стало как будто плотнее. Он стоял с сигаретой в пальцах, вокруг были свои, знакомые, крутые ребята, школьный день ещё не закончился, впереди могла быть тренировка, потом вечер, сообщения, смех, жизнь. Всё внешне оставалось на месте.

Только теперь в эту картинку добавился маленький белый предмет, который неожиданно подошёл к ней слишком хорошо.

Он докурил до половины, потом до фильтра, не торопясь, внимательно, как человек, который не развлекается, а запоминает новый способ быть собой.

– Ещё? – спросил Игорь. Михаил посмотрел на пачку. Потом покачал головой.

– Достаточно.

– Смотри-ка, а я думал, ты опять соскочишь, – сказал Паша.

– Я тоже так думал, – ответил Миша.

Прозвенел звонок. Из-за угла потянулись обратно ученики – кто-то жуя булку, кто-то на ходу застегивая куртку, кто-то уже крича через весь

двор. Компания двинулась к школе. Рома что-то рассказывал, размахивая руками. Паша ржал. Игорь шёл впереди, вразвалку, засунув руки в карманы. Дэн отстал на полшага, глядя себе под ноги.

Миша шёл вместе с ними и чувствовал во рту табачную горечь. Она не исчезала. Наоборот, смешалась с привкусом чего-то ещё – обиды, наверное, или упрямства, которому наконец дали форму.

В коридоре у зеркала он мельком взглянул на своё отражение. Всё тот же. Высокий, тёмный, живой, с насмешкой в глазах и хорошей осанкой, которую ещё не успела испортить взрослая тяжесть. Со стороны – идеальная картинка. Популярный парень, умный, спортивный, обеспеченный, в центре любой компании.

И только он один знал, что сегодня в этой картинке появляется первая трещина.

Он провёл языком по зубам, поморщился от горечи и подумал неожиданно спокойно, распаковывая паку мятных жвачек:

“Ну вот. Теперь хотя бы это моё”.

Глава 3. Дом под протокол

Курение не вошло в его жизнь сразу – красиво, уверенно, как входит привычка, которой суждено остаться. Сначала оно приходило отдельными эпизодами, будто кто-то стучал в дверь и каждый раз спрашивал одно и то же: ну что, теперь пустишь? Иногда Михаил пускал, иногда нет. Ему все еще нравилось думать, что решение за ним.

После той сигареты за школой он несколько дней вообще не курил. Даже испытывал что-то вроде гордости – не потому, что было трудно удержаться, а потому, что приятно было доказать самому себе: я не из тех, кто цепляется с первого раза. Внутри у него еще жило спортивное, чистое отношение к телу. После пробежки по весеннему стадиону, когда воздух резал горло холодком, а потом становился сладким от движения, мысль о табаке казалась почти чужой. Но чужой – не значит забытой.

Она просто ждала удобных мест.

Первым таким местом стал Игорь.

Они встретились вдвоем после школы, в субботу, у торгового центра, где стеклянные двери всё время открывались и выдыхали на улицу тёплый магазинный воздух с запахом кофе, пластика и чужих духов. Игорь стоял, прислонившись плечом к перилам, как будто город принадлежал ему хотя бы на правах младшего наследника. На нем была темная куртка, расстёгнутая несмотря на ветер, под ней белая футболка, слишком тонкая для апреля, но именно поэтому и правильная. Его светлые волосы, коротко остриженные по бокам и чуть длиннее сверху, топорщились на макушке так, словно даже расчёска понимала: этот человек не для послушных линий.

– Ты вовремя, – сказал он вместо приветствия.

– Это ты рано, – ответил Михаил.

– Нет. Это у тебя рожа человека, который считает чужую пунктуальность личным оскорблением.

Михаил усмехнулся. У Игоря была редкая способность говорить грубовато и не обижать, потому что в нём самом не было мелочности. Он жил простыми категориями: нравится – не нравится, хочу – не хочу, пойду – не пойду. Михаил иногда завидовал этой прямоте, хотя понимал, что такая жизнь дорого обходится тем, кто рядом.

Они взяли кофе навынос, обошли центр и устроились за зданием, где ветер был тише. Игорь закурил, не спрашивая разрешения у пространства, и только потом, выпустив дым вверх, взглянул на Михаила.

– Будешь?

Михаил пожал плечами.

– Давай.

Это "давай" далось ему легче, чем в прошлый раз. Без внутренней сцены. Без ощущения, что сейчас происходит что-то важное. Он взял сигарету, покатал её между пальцами. Бумага была сухой, чуть шершавой, фильтр упруго пружинил под ногтем. Игорь щелкнул зажигалкой. Огонь на миг подсветил нижнюю часть его лица – твёрдый подбородок, легкую неровность в линии губ, крохотный белёсый шрам у рта, который делал его улыбку чуть более опасной, чем она была на самом деле.

– Только не кашляй, как Пашка, – сказал он.

– Я слишком красив для такого унижения.

Игорь заржал.

– Вот за это бабы тебя и любят.

Михаил затянулся. На этот раз табачная горечь не удивила. Она была почти знакомой. Приятной? Нет. Просто предсказуемой. Дым прошёл по горлу, царапнул, разошелся в груди тупым теплом. Он медленно выдохнул в сторону парковки, где машины блестели после недавнего дождя.

– А тебя за что любят? – спросил он.

– Меня? За перспективу ошибки.

– Честно.

– Стараюсь.

Они говорили ещё о чём-то пустяковом – про учителей, про футбол, про девчонок, которые в их возрасте уже будто учились смотреть оценивающе, как взрослые женщины. И всё было легко. Настолько легко, что сигарета почти не запомнилась. Такие вещи и становятся потом частью жизни – не потому, что невероятные, а потому, что удобно встраиваются между делом.

С Ромой всё было иначе.

Рома не курил всерьёз – он курил театрально. Каждая сигарета в его пальцах выглядела не привычкой, а пародией на взрослость, и именно поэтому рядом с ним Михаил всегда смеялся больше. Они встретились случайно, после дополнительных занятий, когда уже смеркалось, а город был из тех весенних вечеров, где асфальт ещё хранит дневное тепло, а воздух сверху уже прохладный и пахнет сырой пылью.

Рома сидел на спинке лавки у спортплощадки, тонкий, как мальчишка, и подвижный, как пламя. У него были светло-карие глаза, очень живые, и рот, будто созданный для того, чтобы перебивать, поддевать, смеяться, свистеть вслед красивым прохожим и вовремя извиняться перед старушками. Волосы у него были русые, мягкие, вечно растрепанные, как будто он каждое утро просыпался сразу посреди разговора.

– О, профессор, – сказал он, увидев Михаила. – Иди сюда, у меня трагедия.

– Какая по счёту?

– Первая на этой неделе. Ленка мне сказала, что я несерьезный.

– И в чем она не права?

– Думает что это временно. Хотя я бы соврал, если бы начал её переубеждать.

Михаил сел рядом, вытянул ноги.

– Смелый ход.

Рома сунул ему сигарету прямо в губы, как будто продолжая шутку.

– На, закури за мою личную жизнь.

– Ты, я смотрю, нашёл новое применение дружбе.

– А что, ты теперь интеллигентно покуриваешь и делаешь вид, что это не событие?

– А у тебя даже дым выглядит, как клоунада.

Они курили и смеялись, и в этом не было никакой трагедии. Только вечер, еще совсем юный, когда впереди кажется больше, чем позади. Михаил даже на секунду поймал себя на мысли, что, может, всё и правда не так важно. Мать, её слова, собственная злость – всё это как будто можно отложить, если рядом правильный человек и удачный темп разговора.

Но с Дэном не работало ничего из этого.

Он встретил его через пару недель, уже ближе к экзаменам, когда в школе все вдруг одновременно начали притворяться взрослыми. Дэн стоял у гаражей за стадионом, в своей потертой кожанке, с руками в карманах. В нём вообще всё было темным – волосы, брови, взгляд, даже кожа казалась чуть смуглой на фоне остальных. Он не был красивым в привычном смысле, но в нём была тяжёлая цельность, от которой Михаилу всегда становилось не по себе. Дэн не старался нравиться. Не шутил для разрядки. Не делал вид, что ему всё равно. Он просто смотрел на мир так, будто заранее знал его цену.

– Курить будешь? – спросил Дэн, не здороваясь.

– Давай.

Они закурили молча. С Дэном молчание не было неловкостью. Скорее проверкой – выдержишь или начнёшь суетиться.

– Ты куда поступать? – наконец спросил Дэн.

– Думаю на маркетинг.

Дэн повернул голову.

– Серьёзно?

– А что?

– Ничего. Просто ты вроде не тупой.

Михаил усмехнулся.

– Спасибо, что заметил.

– Да не в этом дело. Просто зачем тебе это?

– Это что?

– Всё это. Продавать людям то, без чего они жили бы лучше.

Михаил выпустил дым и посмотрел в сторону стадиона.

– А ты, конечно, пойдешь спасать мир.

– Я пойду туда, где хотя бы можно не врать себе каждый день.

– Как благородно.

– Как есть.

Вот в этом и была их проблема. Рядом с Дэном у Михаила вдруг начинало чесаться всё то, что он обычно умел прятать под шуткой. Дэн говорил так, будто существовал какой-то чистый способ жить, а всё остальное было компромиссом. Михаил не верил в чистоту. Особенно дома.

– Не все могут позволить себе выбирать, – резче чем рассчитывал сказал он.

– Да брось. Тебе-то как раз можно. У тебя мама всё оплатит, связи найдёт, жизнь разложит по папкам.

– Осторожнее.

Дэн посмотрел на него в упор.

– А что, неправда?

Вот тут у Михаила внутри сработал механизм защитв. Не потому, что Дэн попал мимо. Наоборот. Попал слишком точно.

– Ты ничего не знаешь про мою мать.

– А мне и не надо знать. Я вижу, как ты живёшь.

– Видишь? – Михаил коротко усмехнулся. – Ты видишь куртку, телефон и то, что я не хожу в рваных кедах. Это не называется "знаю".

– Это называется "не прибедняйся".

– А это называется "иди к чёрту".

Дэн выкинул сигарету, наступил на окурок.

Вот именно. Ты хочешь жить удобно и еще чтобы за это тебя уважали. Так не бывает, Миш.

– Зато у тебя, смотрю, всё очень неудобно и вообще это не я, а жизнь такая.

– По крайней мере, не по чужому плану.

Миша шагнул ближе к другу.

– Слушай, если тебе так нравится страдать принципиально, страдай. Только не делай вид, что это делает тебя лучше остальных.

Дэн прищурился.

– А тебе бы полезно хоть раз не понравиться своей маме.

Сказано было тихо, почти спокойно. Но это оказалось хуже крика.

Миша толкнул его в плечо. Не сильно, но достаточно, чтобы между ними возникла уже не школьная словесная перепалка, а что-то другое, короткое и злое.

– Не лезь туда, где ничего не смыслишь.

– А ты сам туда хоть раз лез?

Они так и не подрались. Но разошлись резко, на той ноте, после которой дружба уже не возвращается в прежний вид. Потом они ещё пересекались, кивали, могли даже бросить пару слов в компании, но что-то между ними умерло именно тогда – у гаражей, среди мокрого песка, дыма и обиды, у которой было больше причин, чем казалось.

В это же время дома шла своя тихая война.

Виктория в тот период неожиданно расцвела. До этого она всегда казалась Михаилу человеком, который живет правильной системой – ровная спина, аккуратные оценки, сдержанный смех, вещи по цветам и временам года. Не скучная, нет. Просто очень собранная. Но теперь в ней появилось что-то мягкое, неузнаваемо счастливое. Она стала чаще улыбаться сама себе, зависать у зеркала, не потому что любовалась, а потому что думала о чём-то хорошем. Волосы, обычно собранные безупречно, иногда выбивались из хвоста, и она не спешила их поправлять. Даже ходить стала иначе – быстрее, легче, как будто у неё внутри всё время играла музыка, которую остальным не слышно.

– Ты влюбилась, – сказал ей Михаил однажды на кухне, когда она в третий раз за вечер проверила телефон и попыталась сделать вид, что ничего не произошло. Вика подняла на него глаза и улыбнулась так, что ответ уже был не нужен.

– Может быть.

– Ужас. Мне теперь с этим жить.

– Переживешь.

Через неделю она познакомила его с этим парнем.

Его звали Артём. Высокий, светловолосый, с открытым лицом и очень спокойными глазами. Не тем спокойствием, которое от пустоты, а тем, что бывает у людей, с которыми рядом не ждёшь подвоха. У него были крупные руки, аккуратные ногти, хорошая осанка и такая улыбка, при которой лицо не расползалось, а просто светлело. Он говорил ровно, без лишней самоуверенности, смеялся охотно, но не громко, и, когда здоровался, смотрел в глаза.

Мише он понравился сразу. Не до восторга, конечно, но с редким для него внутренним согласием: да, нормальный. С таким не страшно оставить сестру в одном кадре жизни.

Они сидели втроем в кафе. Вика сияла, Артём что-то рассказывал про работу, Михаил слушал, иногда вставлял шутки, и всё шло удивительно легко. Но потом, дома за просмотром какого-то шоу, когда они с Викой остались вдвоём, его вдруг кольнуло ощущение слишком правильной картинки.

– Подожди, – сказал он. – Это не тот ли Артем, которого мама хвалила зимой? Чей-то сын, у которого "хорошая семья, нормальная работа и голова на месте"?

Вика на секунду отвела взгляд.

– Ну и что?

– Вика.

– Что "Вика"?

Он повернул голову, чтобы взглянуть в Викины янтарные глаза.

– Она его тебе подобрала?

Сестра вздохнула. Воздух был с ароматом липового чая, который всегда нахваливала мама, и от этого ее ответ прозвучал еще более буднично, чем мог бы.

– У меня был выбор.

– Какой?

– Мама познакомила, да. Но я же не обязана была с ним встречаться.

– Ага.

– Миш, ну правда. Не делай из этого драму. Он хороший. И мне нравится.

– Конечно хороший. Мама плохих по каталогу не выдаёт.

Вика поморщилась.

– Ты говоришь так, будто она нас продаёт.

– Нет. Так, будто она заранее решила, какими мы должны быть счастливыми.

Сестра помолчала, потом пожала плечами.

– Мама тебе тоже даст выбрать. Ничего страшного. Зато он хороший и мне нравится.

И ведь в этом была правда. Артём действительно был хорошим. Не картонным, не глупым, не заносчивым. Вике действительно повезло.

– Ладно. Если тебе с ним хорошо, то это не значит что я хочу так же.

Внутри поднялся такой резкий протест, будто ему только что показали будущую клетку и вежливо объяснили, что решётки здесь из лучших материалов.

К тому времени разговоры о вузе стали в доме постоянным фоном. Не обсуждением даже – расстановкой направляющих. Мать не приказывала в лоб. Она действовала тоньше. Могла за ужином как бы между делом упомянуть:

У Светланы сын поступает в международное право. Или: На экономике сейчас хорошие перспективы. Или: Всё-таки серьёзный вуз дает человеку опору.

"Серьёзный" в ее устах звучало как "уважаемый взрослыми, прибыльный и не вызывающий вопросов". Маркетинг в этот список не входил. Слишком расплывчато. Слишком современно. Слишком похоже на что-то, что можно назвать красивым словом "ничего".

Но Михаил уже зацепился за это решение. Не потому, что с детства мечтал именно о маркетинге. Нет. Просто в нём ему виделось что-то своё – не навязанное, не одобренное заранее, не расчерченное матерью по степеням престижности. Он хорошо понимал людей, их слабости, слова, интонации, умел чувствовать, как что продается не только в магазине, но и в разговоре, во взгляде, в подаче. Ему это было интересно. И ещё важнее – это не нравилось матери.

Последняя капля случилась в конце мая.

Они ужинали втроём – мать, Виктория, Михаил. За окном долго не темнело, и свет на кухне был какой-то плоский, словно всё происходило в слишком откровенной декорации. Мать, как всегда, сидела прямо, даже дома сохраняя ту точность тела, которая не оставляет окружающим права на расхлябанность. На ней была простая светлая блузка, но сидела она так, будто и ткань, и швы подчинялись характеру. Михаил вдруг подумал, что даже волосы у неё лежат не как хотят, а как положено.

– Ты уже определился окончательно? – спросила она, не поднимая глаз от тарелки.

– Да.

– И всё-таки не хочешь рассмотреть что-то... поприличнее?

Сказано было спокойно. Мягко даже. Но именно это "поприличнее" встало между ними как пощёчина.

Михаил отложил вилку.

– А чем тебе маркетинг не прилично?

– Не передергивай. Ты прекрасно понял.

– Нет, объясни.

– Маркетинг – слишком зыбкая история. Сегодня одно, завтра другое. Есть направления надёжнее. И достойнее.

Вика подняла голову, явно почувствовав, как меняется воздух.

– Достойнее для кого? – спросил Михаил.

– Для человека с твоими возможностями.

– Моими ли? Или ли твоими представлениями?

Мать наконец посмотрела на него.

– Не надо разговаривать со мной в таком тоне.

– А в каком надо? В удобном?

Она выдержала паузу. Вот это её умение делать тишину инструментом всегда бесило его сильнее, чем крик.

– Я просто не хочу, чтобы ты потом пожалел.

– А я не хочу прожить жизнь, которую за меня уже одобрили.

Это уже было сказано слишком прямо. Вика шевельнулась на стуле.

– Миш… – прозвучало как шорох.

– Нет, правда, – он не смотрел на сестру. – Почему каждый раз, когда я хочу что-то сам, это звучит как ошибка?

Мать побледнела не от злости – от того холодного внутреннего напряжения, которое у неё всегда предшествовало жёсткости.