Проклятье рода Туансед

— Ты такая красивая, — прошептал Фред. В его голосе не было лести. Была только правда — но правда без тепла.

Элеонора молчала. Её взгляд был устремлён на него, а в его глазах читалось что-то… неуловимое.

— Я хочу быть с тобой, — голос Фреда дрогнул, превращаясь в низкий, вибрирующий шепот, полный сдерживаемого желания. Он резко повернулся к ней, и его глаза вспыхнули огнём, готовым поглотить всё вокруг. — С того самого момента, как я впервые увидел тебя… я знал. Чувствовал каждой клеткой. Ты особенная.

Не дав ей времени на ответ, он наклонился и накрыл её губы своими — жадным, требовательным поцелуем, лишённым вопросов или ожидания согласия. Это был не вопрос, а утверждение; порыв человека, уверенного, что желаемое уже принадлежит ему. Его руки крепко обвили её талию, притягивая ближе, стирая любое расстояние, и его дыхание обжигало кожу.

Элеонора замерла, превратившись в статую. Её тело мгновенно напряглось, словно ожидая удара клинка, а не ласки. Но внутри не вспыхнуло ни искры огня, не пробежало ледяной дрожи возбуждения. Абсолютная, звенящая тишина. Пустота, которая по всем законам мира должна была заполниться ослепительным светом страсти, осталась мёртво-холодной и безэмоциональной. Этот поцелуй касался лишь её губ, не проникая глубже кожи, не находя отклика в душе.

Спустя секунду, показавшуюся вечностью, она мягко, но с несгибаемой твёрдостью высвободилась из его объятий, разрывая этот односторонний контакт.

— Фред, не стоит… — её голос прозвучал тише, чем она планировала, но четко. — Ты торопишь события.

Он смотрел на неё несколько секунд. Моргнул. И улыбнулся — той самой улыбкой, тёплой и мягкой, которая должна была успокоить. Но Элеонора заметила, как дрогнул уголок его рта — неуловимо, на долю секунды.

— Прости, — сказал он, протягивая руку, чтобы помочь ей встать. — Я просто… увлёкся.

Она кивнула, принимая извинение, но внутри остался осадок.

Фред не отпустил её руку сразу. Он помог ей подняться, но его пальцы задержались на её локте дольше, чем следовало бы — не сжимая, но и не отпуская, словно проверяя границы дозволенного. Элеонора мягко, но решительно высвободилась, делая шаг назад.

— Пойдём, — только и сказала она, направляясь к тропинке, ведущей из леса.

Обратный путь был окутан тишиной. Не умиротворяющей тишиной, что бывает летней ночью, когда сверчки поют в траве, а ветер шепчет в кронах. Эта тишина была тяжёлой, вязкой, как смола. Каждый шаг давался с усилием, словно ноги увязали в ней.

Фред шёл рядом, но не касался её. Он молчал, низко опустив голову, и смотрел под ноги — на корни, на камни, на опавшие иголки, чтобы не споткнуться. Раз или два он всё же зацепился за выступающий корень и едва удержал равновесие, глухо выругавшись себе под нос. Дышал он неровно — то глубоко, то сбивчиво, как человек, который пытается справиться с обидой и не может.

В лунном свете его лицо казалось бледным. Он то и дело проводил рукой по волосам — нервно, без остановки, взлохмачивая их окончательно.

Элеонора чувствовала его взгляд на своём затылке. Тяжёлый, пристальный, но не пугающий — скорее печальный. Так смотрят на то, что хочется вернуть, но уже не вернёшь. Она ускорила шаг. Подошвы её туфель зашуршали по опавшим иголкам.

— Эля, — окликнул он.

Она чуть замедлилась, но не обернулась. Плечи её напряглись.

— Не обижайся. Я правда не хотел тебя задеть.

В его голосе снова появилась та мягкость, та хрипотца, которая была ему свойственна. Фред говорил тихо, почти просяще, и Эля услышала в его словах не лесть, а искреннюю боль. Он действительно переживал. Ей стало немного не по себе — не из-за страха, а из-за того, что пришлось делать больно тому, кто этого не заслужил.

— Всё в порядке, — ответила она, не оборачиваясь. Но голос её прозвучал мягче, чем она сама ожидала.

Он вздохнул — тяжело, протяжно. Сорвал с ближайшего куста тонкую веточку и начал нервно её крутить в пальцах, ломая на мелкие кусочки.

Тропинка вывела их на окраину деревни. Здесь дома стояли ближе друг к другу, окна кое-где ещё светились — поздние гости, не желавшие расходиться, или хозяева, засидевшиеся за чаем. Луна отражалась в лужах на дороге, и тени стали короче, уютнее. Но Элеонора не чувствовала этого.

Фред поравнялся с ней. Он не пытался взять за руку, но шёл вровень, иногда задевая её плечом — случайно, не нарочно. Его походка сделалась тяжелее, словно ноги налились свинцом.

— Ты изменилась, — тихо сказал он, глядя прямо перед собой. В голосе не было упрёка — только грусть. — Раньше ты была… теплее. Добрее. Или мне просто так казалось?

Он замолчал на мгновение, с силой сжав остатки веточки в кулаке.

— Я всё думал, — продолжил он, не поднимая глаз. — Думал, что если подожду — ты заметишь. Но ты всегда была занята. Своими зельями, своими травами. Я смотрел на тебя издалека и думал: «Вот она. Та, кого я ждал».

Эля не ответила. Она шла быстро, почти вбегая по знакомой улице. Фред не отставал, но и не нагонял.

— Люди меняются, — наконец сказала она уклончиво, сворачивая к калитке.

У калитки дома Туансед Фред остановился. Он не пытался задержать её, не вставал на пути. Просто стоял в двух шагах, засунув руки в карманы, и смотрел, как она возится с щеколдой.

— Фред, — сказала она, обернувшись. В свете луны её лицо казалось бледным фарфором, а глаза — двумя тёмными озёрами. — Ты хороший человек. Правда. Но я… я не могу заставить себя чувствовать то, чего нет.

Он кивнул. Медленно, тяжело.

— Знаю, — ответил он тихо. — Наверное, я просто надеялся. Глупо.

Он вынул руки из карманов и хотел было поправить выбившуюся прядь волос у неё на лице, но в последний момент отдёрнул руку, словно испугавшись, что его прикосновение будет лишним.

— Спокойной ночи, Эля, — произнёс он таким голосом, будто прощался не до завтра, а навсегда.

— Спокойной ночи, Фред, — ответила она, открывая калитку и проскальзывая внутрь.

Она не обернулась. Слышала, как его шаги замерли на дорожке — пауза в три удара сердца. Потом тихий вздох. Потом скрип гравия — медленный. Он ушёл, но не сразу — сделал несколько шагов, остановился, словно надеясь, что она окликнет его. Не дождался.

Когда дверь дома закрылась за её спиной, выдох получился глубоким, почти судорожным. Она прислонилась спиной к двери, закрыла глаза. Только здесь, в знакомой тишине, где пахло воском и высушенными травами, она позволила себе расслабиться.

Гельвия уже сидела у камина, когда Элеонора вошла в гостиную. Огонь в очаге давно прогорел, но угли ещё тлели, отбрасывая тёплый красноватый свет. Сестра сидела на ковре, положив голову на колени, и её глаза горели возбуждением, щёки сохраняли румянец вечера. Волосы растрепались ещё сильнее обычного — видно, долго не сидела на месте.

Элеонора опустилась на ковёр рядом, чувствуя тяжесть в груди. Она стащила туфли, поставила их аккуратно у стены.

— Эль, ты не поверишь! — Гельвия, не выдержав, схватила сестру за руки. — Когда я поцеловалась с Роном… это было так естественно! И вдруг — тепло. Прямо из земли поднялся огненный цветок. Живой, пылающий! Он раскрылся, лепесток за лепестком, словно огонь сам признал наши чувства. Сначала я испугалась, но он не обжигал, а согревал.

Гельвия замолчала, ожидая реакции сестры. Но увидев её потухший взгляд, её улыбка дрогнула.

— А у тебя? Скажи, что у тебя тоже что-то было? Мы же, делали такое в детстве. Пусть мы давно спрятали эту силу, годы уходили только на алхимию, на травы и зелья… но она никуда не делась. Сегодня она откликнулась на что-то.

Элеонора опустила глаза, глядя на свои ладони, которые всегда были холодными.

— У меня… ничего, — тихо произнесла она. — Магия молчала. Совсем.

— Как это возможно? — едва слышно прошептала Гельвия.

— Фред поцеловал меня, — начала Эля, её голос звучал глухо и отстранённо. — Но я этого не хотела. Он сделал это спонтанно, не спросив моего согласия. Я застыла, не успев ничего предпринять, а внутри была лишь пустота. Я отстранилась и сказала ему, что он торопится. Между нами нет той искры, о которой ты говоришь. Поэтому магия и не проснулась.

Сёстры молча смотрели друг на друга. В тишине слышался лишь треск поленьев в камине.

— Почему именно сейчас? — спросила Элеонора, касаясь узора на ковре. — Мы всю жизнь жили среди людей. Обнимали бабушку, поддерживали больных детей. Но магия никогда не проявлялась без нашего желания. Мы сами загнали её вглубь, решив, что алхимия важнее. Выбрали труд, а не чудо.

Гельвия задумалась, сильнее сжимая руку сестры.

— Может, потому что сегодня это был не просто контакт? Это был не долг целителя и не привычка. Это был выбор сердца. Мы позволили этому случиться не потому, что должны были, а потому, что захотели. Моя магия отозвалась на желание быть с Роном. Твоя же… твоя магия не может отозваться на то, чего нет в душе.

— Но у тебя появился целый огненный цветок, — тихо сказала Элеонора. В её голосе не было обиды, только горькое осознание. — А у меня — тишина. Лёд, который я создавала в детстве, так и не появился.

Гельвия взяла сестру за руку. Её ладонь была горячей и настоящей.

— Не грусти, — сказала она. — Давай попробуем ещё раз. Вместе. Возможно, наша связь сильнее любых поцелуев. Помнишь, как мы играли с огнём и инеем, когда были маленькими? Бабушка тогда сказала, что нам нужно учиться алхимии. Мы делали это легко, потому что были рядом друг с другом.

Элеонора кивнула. Она крепко закрыла глаза, отчаянно пытаясь вытеснить любые посторонние образы — ни лица Фреда, ни его навязчивого голоса, ни вкуса его губ не должно было остаться в её сознании. Она искала опору в глубине собственной души, в абсолютной тишине внутреннего мира, но магический поток скользил по поверхности, словно вода по гладкому льду, не находя точки соприкосновения. Это мешало. Она чувствовала, как магия спотыкается об эту внутреннюю пустоту, об отсутствие истинного импульса, рождённого искренним желанием.

Среди этой стерильной белизны, в её мыслях на долю секунды вспыхнул чужой образ: высокий силуэт в тени площади, волосы цвета лунного света и тот самый взгляд, что пронзил её насквозь, заставив сердце предательски ёкнуть. Образ был мимолётным, почти призрачным, но достаточно ярким, чтобы пробудить реакцию. Неосознанно, повинуясь этому внезапному всплеску эмоций, воздух перед её раскрытой ладонью сгустился. Мгновенно возник кристалл льда — острый, идеально гранёный, излучающий не просто холод, а леденящее дыхание самой зимы.

Гельвия же, напротив, легко сосредоточилась на тёплом, ярком образе. В её памяти мгновенно ожило лицо Рона: его обезоруживающая улыбка, уверенность в движениях, жар его рук. Над её ладонью тут же вспыхнул огонёк — живой, пульсирующий, наполненный теплом настоящего чувства.

— Дай мне руку, — прошептала она, уверенная в успехе их союза.

Их ладони соприкоснулись. И в тот же миг ледяной кристалл Элеоноры и живой огонь Гельвии столкнулись. Магия вспыхнула ослепительно ярко, озарив комнату вспышкой противоборствующих стихий, но лишь на секунду. Затем последовал тихий треск, и всё погасло. Кристалл рассыпался в пыль, огонь угас, растворившись в воздухе вместе с искрами, не оставив после себя ни следа, ни тепла, ни холода — лишь горькое ощущение несостоявшегося чуда.

Сёстры отпрянули, глядя на свои руки с недоумением.

— Почему не сработало? — прошептала Гельвия, глядя на угасающий свет в своей ладони. Её голос дрожал от разочарования. — Я думала о Роне… Вспоминала его смех, его взгляд. Казалось, всё должно получиться.

Элеонора медленно подняла глаза, вспомнив слова бабушки: «Магия — это отражение. Она показывает то, что уже есть внутри».

— Всё дело в этом, Гель, — тихо сказала она. — Мы пытались соединить не свои чувства. Ты цеплялась за воспоминание о Роне, а я… пыталась найти силу в пустоте, отвергнув всё и… Неважно. Магия откликается не на чужие мысли. Она отвечает на наши собственные.

Она снова протянула руку. На этот раз она не пыталась вызвать образы из прошлого. Чувствовала сестру рядом. Её тепло. Её дыхание. Годы, проведённые вместе. Боль, разделенную пополам. Радость, умноженную вдвое.

Гельвия поняла без слов. Отбросила мысли о Роне и взяла сестру за руку — не ради ритуала, не для эксперимента. Просто потому, что это была её сестра.

В этот момент магия откликнулась.

Сначала между их ладоней возникло тихое мерцание. Это была не ослепительная вспышка, а скорее лёгкая дрожь воздуха, похожая на то, что бывает над раскалённым камнем. Затем появилось тепло, которое перетекало от Гельвии к Элеоноре, а от неё обратно шёл ответный холод. Эти потоки не смешивались в хаотичный вихрь, а сплетались в единый, ровный поток. В комнате возникло странное, уютное напряжение.

Элеонора почувствовала это первой. В кончиках её пальцев появилось лёгкое покалывание, словно кто-то прикоснулся к ней мягкой шерстью. Она отдёрнула руку, но видение стало только плотнее.

Из клубка света и тени над её коленями начал проявляться контур. Сначала это была всего лишь игра теней от камина, которая принимала знакомые очертания: округлая спинка, треугольные уши, длинный хвост. Затем тени стали объемными, наполнились белизной и превратились в густой, живой мех. Последними открылись глаза — глубокие, сапфировые, смотрящие на Элю с пугающим пониманием.

Кошка не появилась внезапно. Она лишь вытянулась, потянулась, будто просыпаясь после долгого сна, и мягко ступила лапками по полу. Раздался тихий звук — шорох когтей по ворсу. Она подошла к Элеоноре, уткнулась холодным носом в её ладонь и громко замурлыкала, требуя внимания. Вокруг неё закружились снежинки — не магические искорки, а настоящий иней, который, вопреки теплу очага, не таял.

Гельвия ахнула. У её ног повторилось странное движение. Из огня, пляшущего на полу, появилась вторая фигура. Рыжая шерсть будто состояла из языков пламени, но оказалась тёплой и шелковистой. Лисица зевнула, показав крошечные клыки, и уютно устроилась рядом, положив голову на колени Гельвии. Её пушистый и тяжёлый хвост лениво взмахнул. Хвост на мгновение вспыхнул ярче, осветив комнату мягким янтарным светом, а затем снова стал рыжим.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мурлыканьем кошки и треском дров. Сестры, затаив дыхание, смотрели на животных.

— Почему бабушка ничего нам не рассказала? — выдохнула Гельвия, нежно касаясь уха лисицы. Зверь закрыл глаза от удовольствия, такой живой, тёплый, с ощутимым биением сердца под её пальцами.

— Они настоящие, — тихо произнесла она, чувствуя всю тяжесть этих слов. — Не духи, не иллюзии.

Элеонора ощутила, как кошка впивается когтями в ткань её платья, пытаясь устроиться поудобнее. Боль была настоящей. — Но почему именно животные? — спросила она, глядя в глубокие сапфировые глаза, в которых горел огонь камина.

Гельвия задумалась, наблюдая за лисой, которая сладко потянулась.

— Потому что они — часть нас, — тихо произнесла она. — Посмотри на неё. Ты — ледяная гладь, скрывающая бушующее море. А она… такая же. Спокойная снаружи, но готова выпустить когти, если потребуется. В ней та же сила, что и в тебе. Только в живой оболочке.

Она перевела взгляд на лису, чья шерсть казалась живой даже в покое.

— А я — огонь, — продолжила Гельвия. — Пламя. Но не разрушительное, а живое, домашнее, как она.

Элеонора кивнула, ощущая странное родство с существом у ног. Страх перед неизвестным отступал, сменяясь тихим принятием.

— Нам нужно дать им имена, — сказала она.

Гельвия улыбнулась, наблюдая, как лисица кусает край её платья.

— Фейра, — уверенно произнесла она. — От древнего слова «файр», что значит «огонь». Но звучит мягко, как она сама.

Элеонора наблюдала за кошкой, которая, казалось, не замечала кружащихся вокруг снежинок. Она тихо произнесла:

— Айси… Лёд. Но живой, не мёртвый. Прозрачный, чистый, как утренний иней на траве. Хрупкий, но прекрасный.

Кошка перестала умываться и подняла голову. Её взгляд встретился с взглядом Элеоноры — не взгляд животного, а взгляд равного. В нём не было пустоты, только древнее, спокойное знание. Затем она снова прижалась к коленям хозяйки и замурлыкала громче, вибрируя всем телом.

Лисица вильнула хвостом, и в воздухе вспыхнула крошечная искра. Она тут же погасла, оставив лишь запах озона и теплой шерсти.

Девушки осознали: их жизнь изменилась не из-за нового чуда. Древняя сила, дремавшая в них с детства, прорвала плотину молчания. Долгие годы они подавляли искры ради алхимических кругов и трав. Это лишь усилило натиск. Теперь магия вырвалась наружу мощным потоком, сбросив оковы запретов. Она не требовала заклинаний или линий, как алхимия. Магия была частью их крови, дыхания и сердцебиения. Два существа, возникшие из льда и пламени, показали, что сдерживать стихию внутри себя больше невозможно.

Фред стоял у опушки леса, на том самом месте, где тропинка раздваивалась: одна вела к дому Туансед, другая уходила в сторону кузницы. Дом Туансед светился окнами — два окна на первом этаже, одно на втором. Тёплый, мёдовый свет лился наружу, падая на дорожку жёлтыми квадратами.

Но для Фреда там не было места.

Он смотрел на светящиеся окна, сжимая и разжимая кулаки. Эля улыбалась только сестре — он знал это. Видел, как она оживает рядом с Гельвией, как её лицо становится мягче, когда они заваривают свои травяные чаи. Её сердце для него было сильнее любой зимы, этот холод вымораживал его надежду по капле, день за днём.

— Ты хочешь, чтобы она любила тебя.

Голос раздался за спиной — мягкий, как шёлк, обёрнутый вокруг шеи. Фред резко обернулся.

На поляне, освещённый луной, стоял незнакомец. Белые волосы падали на плечи прямыми тяжёлыми прядями, не шевелясь даже на ветру. Красные глаза — цвета запёкшейся крови и заката одновременно — смотрели на Фреда с древней, усталой мудростью. От этих глаз хотелось отвести взгляд — но не получалось. Они держали, будто крючья.

— Я могу помочь тебе быть рядом, — сказал незнакомец. В его голосе не было угрозы. Только знание чужой боли — такое древнее, как сами тени под деревьями. — Смотреть на неё. Слышать её голос.

Фред молчал. Ветер шевелил его волосы, но не трогал белые пряди мага.

— И что ты хочешь взамен? — наконец спросил Фред. Голос его прозвучал хрипло, с надрывом.

— Ты просто будешь рассказывать мне… о её дне. Это ведь просто забота — следить за тем, кого любишь? Ты же хочешь знать, что с ней происходит каждую минуту, когда тебя нет рядом. Разве это не естественно для любящего сердца? Понадобиться кровь. Капля. В знак того, что ты выбираешь быть нужным, а не лишним.

Мужчина протянул ему кинжал. Лезвие из чёрного камня, почти не отражавшего лунный свет, тускло мерцало в его ладони. Рукоять была обмотана потёртой чёрной кожей — не новой, не старой, будто кинжал существовал всегда и принадлежал многим до Фреда.

Фред посмотрел на кинжал. Потом на мага. Потом снова на кинжал.

Рука не дрожала. Он взял оружие, полоснул по ладони — резко, без колебаний. Тёмные капли упали на примятую траву, впитались в землю, оставив пять маленьких чёрных пятен.

Маг улыбнулся. Впервые — по-настоящему тепло, уголки губ приподнялись, глаза чуть сощурились. Но это тепло было похоже на дыхание могилы — такое же неподвижное и холодное изнутри.

— Договор скреплён.

В тот же миг Фред почувствовал, как в груди что-то оборвалось. Тонкая, тёплая нить, которая связывала его со стыдом, надеждой и жалостью к себе — лопнула, как гнилая верёвка, не выдержавшая тяжести. На её месте начала появляться пустота — не боль, а именно пустота. Зияющая, прохладная, очень удобная.

Фред убрал кинжал за пояс. Не глядя на мага, развернулся и пошёл прочь, в сторону деревни. Только на миг ему показалось, что его тень замешкалась на поляне — на секунду дольше, чем должна была, — прежде чем последовать за ним.

Он шёл и не мог понять, что изменилось. Дыхание осталось прежним, шаги — прежними. Но внутри, глубоко-глубоко, что-то сдвинулось на одну крошечную, почти незаметную глазу долю. Как стрелка часов, которая перескакивает с одной секунды на другую — и никто не замечает, а время уже пошло иначе.

Он не оглядывался. Не знал, что его улыбка — та самая, тёплая и мягкая, которой он улыбался Элеоноре — теперь станет приходить на секунду позже, чем нужно. Не знал, что его взгляд, прежде полный долгой, выношенной любви, начнёт иногда пустеть — на долю моргания, на краткий выдох. Пока это было незаметно. Даже самому себе он мог бы поклясться, что ничего не изменилось.

Но это уже не было правдой.

Глава 2. Кристалл

Утро начиналось не с пения петухов, а с тишины — той самой, что живёт между рассветом и первым лучом солнца. Воздух был прохладен, но уже дышал предчувствием лета, а на подоконниках домов роса ещё не успела испариться, превратившись в крошечные зеркала, отражающие небо.

В доме Туансед первой проснулась Гельвия. Она не вскочила, как обычно, а медленно потянулась, ощущая, как тепло одеяла упрямо цепляется за кожу. За окном пели зяблики, а где-то внизу — на первом этаже — тихо постучали в дверь. Звук был осторожным, почти робким, но Гельвия узнала его сразу.

— Да, иду, сейчас! — крикнула она, спускаясь по лестнице босиком. Её голос ещё хранил сонную хрипотцу, но в нём уже звенела радость.

Дверь скрипнула, и на пороге предстал Рон. Он стоял, слегка смущённый, с букетом полевых ромашек в руках. Цветы были простыми, но свежими — их влажные лепестки переливались на утреннем свету, словно капли росы превратились в золото. Его рыжие волосы были взъерошены, а глаза — цвета ясного небосвода — сияли, как будто он всю ночь не спал, думая, как бы удивить её.

— Привет, алхимик Туансед, — произнёс он, чуть поклонившись. — Это тебе. Гельвия тихо ахнула, принимая букет. Аромат цветов был нежным, почти девичьим — таким же, как её собственная улыбка.

— Ох, как мило… — прошептала она, прижимая ромашки к груди. — Проходи, будешь мятный чай с земляникой?

— С удовольствием, — ответил Рон, переступая порог.

Гельвия поставила цветы в старинную фарфоровую вазу, которую когда-то привезла бабушка из города, и наполнила чайник ключевой водой. На столе уже стояли две чашки — одна украшена тонкой росписью с её именем, другая — простая, белая. Из тени кухонного угла вышла Фейра. Лиса двигалась бесшумно, как пламя по ветру. Её шерсть была мягкой, почти шёлковой, а глаза — чёрные, как обсидиан, — внимательно изучали гостя. Рон замер. Он не знал, что у сестёр есть питомцы, и тем более не ожидал увидеть живую лисицу в доме.

— Ничего себе… — выдохнул он. — Не знал, что у вас есть домашняя лисица.

— Это Фейра, — с гордостью сказала Гельвия. — Она… особенная. Фейра, словно понимая, что речь о ней, подошла ближе. Её хвост слегка подрагивал — не от страха, а от любопытства. Рон протянул руку, и лиса, помедлив лишь на миг, коснулась его ладони холодным носом. В этот момент хвост Фейры вспыхнул мягким пламенем — не обжигающим, а тёплым, как первый луч солнца после долгой ночи.

— Красивая такая… — повторил он, не сводя с неё глаз.

В этот момент на лестнице послышались шаги. Элеонора спускалась медленно, как будто каждая ступенька требовала от неё решения: войти в этот день или остаться в тишине своего сна. Её волосы были распущены, а взгляд — немного настороженный. Она знала, что сегодня будет не таким как прежние дни, но вчерашний вечер оставил неприятный осадок. Инстинктивно она коснулась губ, вспоминая поцелуй, от которого отстранилась. Ей было некомфортно от мысли, что Фред решил, будто имеет право на такие действия.

— У нас гость? — спросила она, останавливаясь в дверях. — Здравствуй, Рон, — добавила мягче, и в её голосе промелькнуло то самое тепло, которое она позволяла себе редко.

— Привет, Эля! — ответил Рон. — Геля мне вчера много чего про тебя рассказала… а я, уж прости, поделился с Фредом. Он, друг как-никак, а ты ему очень нравишься.

По щекам Элеоноры пробежал лёгкий румянец. Она не сердилась — просто чувствовала ту неловкость, что возникает, когда твои самые сокровенные мысли становятся предметом чужого разговора. Даже если эти мысли — всего лишь воспоминания о попытке установить границы.