Проклятье рода Туансед

Элеонора долго лежала, не закрывая глаз, и смотрела в потолок. Тени от ветвей за окном рисовали на нём причудливые узоры, похожие на предупреждающие знаки. Камень под её спиной отдавал тепло, вытесняя холод, который всегда тревожил её интуицию.

Гельвия кивнула, но взгляд её оставался устремлённым в окно, где за деревьями начиналось что-то большее, чем просто лес. Элеонора тоже перевела взгляд за окно. В глубине теней мелькнул огонёк. Не луна, не светлячок — слишком ровный, слишком… наблюдающий. Огонёк быстро исчез, но ощущение не пропало. Казалось, кто-то стоял на границе их мира и смотрел.

В глубине леса беловолосый маг улыбался, наблюдая за домом Туансед. В его руках мерцал крошечный кристалл — точная копия того, что висел на шее Элеоноры. Он провёл пальцем по граням камня, и в его глазах вспыхнула кроваво-красная искра.

— Скоро, — прошептал он в темноту. — Очень скоро.

Глава 3. Пламя в металле

Рассвет наступил внезапно, как тихое примирение, а не как триумф света над тьмой. Элеонора проснулась раньше, чем первые лучи коснулись подоконника. Её веки сами собой открылись, словно внутренние часы отсчитали не минуты, а биение чего-то нового, возникшего в груди. Она неподвижно лежала, слушая своё дыхание, и чувствовала, что её душа всё ещё парила в воздухе, не решаясь вернуться в тело. Вчерашний поцелуй оставил ощущение льда и хрупкой надежды, которую она долго боялась признать. Сердце билось ровно, но в висках тихо пульсировала тревога.

Сколько она ни пыталась избавиться от этих мыслей, образ Фреда постоянно всплывал в её сознании. Его улыбка, голос, взгляд — всё это было как наваждение. Вчера она ещё сомневалась, а сегодня проснулась, чувствуя, что между ними ничего не изменилось, только тихая, тёплая неизбежность.

Почему я думаю о нём каждую секунду? — подумала она, прижимая ладонь к груди. Разве так бывает? Я ведь просила не торопить события. А теперь… мне кажется, что воздух становится разрежённым без него. Она не могла объяснить эту внезапную перемену. Это не было типичной для неё осторожностью. Скорее, это походило на неутолимый голод.

Рядом с кроватью Айси не спала. Серебристо-белая кошка, прижавшись мордой к краю постели, напряжённо слушала тишину. Её уши были прижаты к голове, а хвост обвивал лапы плотным кольцом. Она не покидала хозяйку всю ночь, словно охраняя её сон от невидимой угрозы. Время от времени её ноздри чутко вздрагивали, улавливая запахи, недоступные человеческому восприятию. Что-то тонкое, металлическое, как запах крови на морозе.

Элеонора потянулась, чтобы погладить кошку, но её пальцы, коснувшись шерсти, мгновенно охладили воздух. На одеяле проступил иней.

— Прости, Айси, — тихо сказала Эля, отдёргивая руку. Кошка не издавала звуков, но её сапфировые глаза смотрели с упрёком.

Элеонора поднялась и подошла к окну. За стеклом ещё царила серая мгла — ни теней, ни красок, лишь мягкие переходы от ночи к утру. Она прикоснулась ладонью к холодному стеклу, и вдруг пальцы ощутили лёгкое покалывание. На стекле появились крошечные узоры инея. Но они росли слишком быстро, как голодный зверь, вырвавшийся на свободу. Ледяная паутина стремительно поползла вниз, захватывая раму.

Эля отдёрнула руку, испугавшись своего холода. Магия откликалась на её состояние: не радость или печаль, а трепет ожидания, смешанный с тревогой. Она провела пальцем по одному из узоров, и стекло пошло трещиной.

Я теряю контроль? — пронеслось в её голове, но мысль оборвалась, когда она вспомнила голос Фреда: «Я просто… чувствую тебя». Тревога отступила, сменившись странным, вязким теплом.

На первом этаже Гельвия уже напевала. Её звонкий голос смешивался с мягким стуком фарфора — она накрывала на завтрак. Элеонора улыбнулась. Сестра всегда умела наполнить дом звуками, когда тишина становилась слишком гнетущей. Но сегодня в её голосе появилась новая, едва уловимая нотка — как искра, вспыхнувшая в темноте. Вечер с Роном оставил на её душе тёплый, нежный след.

— Доброе утро, соня, — улыбнулась Гельвия, когда сестра спустилась на кухню, и пододвинула ей чашку. — Ты сегодня какая-то… уставшая.

— Просто не выспалась, — отмахнулась Эля, беря кружку. Её пальцы коснулись горячей керамики. В тот же миг пар над чашкой исчез. Поверхность чая покрылась тонкой корочкой льда.

Гельвия застыла, уставившись на ледяной чай.

— Эль… твой чай, — тихо произнесла она.

Элеонора моргнула, глядя на свои дрожащие руки.

— Я… не хотела. Просто рука подвела.

— Всё в порядке? — мягко спросила Гельвия, наблюдая, как сестра ставит чашку на стол. Под дном тут же начали расползаться тонкие узоры изморози. — Что происходит?

— Ничего, — слишком быстро ответила Эля. — Просто… усталость. Магия нестабильна, мы же давно не практиковали её всерьёз.

— Дело не в практике, — тихо сказала Гельвия, подходя ближе. — Ты думаешь о нём? О Фреде.

Элеонора опустила глаза, чувствуя, как кулон на шее пульсирует, отдавая тёплой вибрацией. Боль в висках усилилась, но она старалась не обращать на это внимания.

— Может быть, — призналась она. — Я не понимаю, Гель. Раньше я боялась, а сегодня… не могу перестать думать о нём. Это нормально? Так быстро?

— Любовь не смотрит на часы, — мягко сказала Гельвия, хотя в её глазах мелькнула тень сомнения. — Но береги себя.

Когда солнце поднялось над лесом, Рон уже стоял у порога отцовской мастерской. Его сердце билось быстрее обычного — не от страха перед работой, а от волнения. Он работал здесь с двенадцати лет, знал каждый инструмент и уголок как свои пять пальцев, но сегодня у него была другая цель.

Мастерская Арта Дансела была местом рождения металла. Среди жара печи, звона молота и аромата раскалённого железа воздух казался плотным и живым. В центре этого царства стояла чёрная наковальня, покрытая следами сотен ударов. Она была сердцем мастерской, и её ритм отзывался в каждой детали.

Дверь скрипнула, и в полумрак вошёл Рон. Арт Дансел стоял у верстака, вытирая руки грубой тряпкой.

— Пап, ты занят? — спросил Рон.

— Нет, сын, уже закончил, — голос отца был мягким, но в нём звучала сила, рождённая многолетним трудом. — Что-то хотел?

— Ты не против, если я займу заднюю печь сегодня вечером? — спросил Рон. — Личное дело…

Арт поднял бровь, и в его глазах промелькнуло понимание.

— Личное дело? — переспросил он с лёгкой отцовской насмешкой.

— Да… Я хотел сделать подарок для Гели. Могу я попробовать выплавить каффы в твоей мастерской?

— Геля? Гельвия Туансед? — переспросил он. — Ну наконец-то! Не зря ты всё детство провёл в кустах возле их дома!

Рон засмеялся, его щёки порозовели.

— Она мне нравится не потому, что она алхимик. Она просто… интересная. На неё смотришь — и хочется улыбаться.

Арт внимательно посмотрел на сына, подошёл ближе, положил тяжёлую ладонь на плечо.

— Ты знаешь, сын, я всегда говорил: металл не врёт. Он помнит намерение сердца, которое направляет руку. Если ты куёшь для неё — куй честно. Не для впечатления. А потому что в этом металле — частичка тебя.

Он отступил, и его взгляд на мгновение смягчился.

— Твоя мать всегда говорила: «Огонь не терпит суеты, но и не прощает робости». Она бы гордилась тобой.

Рон кивнул. В голове всплыл голос мамы, её тёплые руки. «Сталь, как человек, — говорила она. — Она закаляется не жаром, а тем, что остаётся после него».

— Я использую тот лунный металл, что ты подарил мне на день рождения, — сказал он.

Арт кивнул, и в его взгляде отразилась глубокая гордость. Рон открыл ящик и достал небольшой кусочек лунного металла — редкого, дорогого, с лёгким синеватым отливом. Сейчас, держа блестящий кусочек в ладони, он впервые по-настоящему испугался не за себя, а за то, что может подвести её.

— Чувствуй огонь не глазами — кожей, — посоветовал Арт.

Рон бросил металл в огонь. Время тянулось медленно. Когда жар достиг нужной температуры, Рон поднял молот. Его рука дрогнула. Он глубоко вдохнул и вспомнил смех Гельвии, её рыжие волосы, глаза цвета горного озера. И ударил. Звон разнёсся по мастерской — чистый, высокий, почти музыкальный.

Час спустя, когда контуры каффов стали чёткими, Арт кивнул:

— Достаточно. Теперь закалка. Не в воде — в масле. Лунный металл требует мягкости.

Рон погрузил раскалённые украшения в масло. Когда он вынул их, они сияли в полумраке мастерской, словно два язычка пламени, застывших в металле. В центре каждого Арт вставил маленькие рубины — кроваво-красные, глубокие.

— Очень хорошо, — произнёс Арт, беря украшение. — Чувствуется мастерство, но главное — душа.

— Спасибо, пап, — искренне поблагодарил Рон.

Он уже собирался уходить, когда дверь скрипнула. В проёме стоял Фред, освещённый последними лучами утреннего солнца. Его лицо было спокойным, но в глазах цвета весенней листвы сквозила странная отстранённость, которую он тщетно пытался скрыть за улыбкой. Он кивнул Арту и сразу же устремил взгляд на каффы в руках у Рона.

— Привет. Здравствуйте, мистер Дансел, — сказал он.

— Фред, — удивился Рон. — Ты обычно любишь поспать.

— Хотел спросить, не хочешь ли завтра снова пойти к ним, — сказал Фред. Его взгляд задержался на каффах, а пальцы сами потянулись к точным калибровочным щупам, лежащим в стороне. Ему никогда не были интересны точные измерения.

— Какая тонкая работа! — продолжал Фред, и его комплимент прозвучал ровно, без обычного тепла. — Ты всегда был талантливым.

Рон нахмурился. Он знал друга с детства, знал его скупые, но искренние жесты. Сейчас интонация Фреда была… пустой. Словно он говорил по привычке, не вкладывая в слова чувств.

— Ты сегодня какой-то странный, — наконец произнёс Рон. — Всё в порядке?

— Всё в порядке, — ответил Фред, и его улыбка стала шире, но не коснулась глаз. — Я просто рад за тебя. Всё складывается как надо.

Рон хотел спросить ещё, но Фред уже повернулся к выходу.

— Встретимся у беседки, — бросил он и вышел.

Через час Рон направился к беседке на краю деревни. Там, среди старых яблонь, росли пышные кусты сирени. Фред уже был там. Он стоял спиной и срезал ветки, его движения были резкими, неестественно точными.

— Фред, что ты так медленно? Вдруг Геля и Эля куда-нибудь уйдут!

Фред не обернулся.

— Не уйдут, — его голос звучал глухо, словно он говорил сам с собой. — Элеонора каждое утро заваривает чай. Они всегда начинают день вместе и никогда не выходят раньше полудня.

Рон замер. Уверенность в голосе друга была почти пугающей — такой холодной и абсолютной, будто он не предполагал, а знал наверняка.

— Ты так уверен? — переспросил Рон.

Фред наконец обернулся. В его глазах мелькнула тень — не боли, а чего-то другого, чего Рон не мог понять. Но тень исчезла так же быстро, как появилась.

— Мне просто кажется, — легко ответил он, но в его тоне не было лёгкости.

Дом встретил их ароматом свежих яблочных оладий. Девушки уже проснулись. Элеонора заваривала чай, Гельвия стояла у плиты. Солнечные зайчики играли в её рыжих волосах.

— Проходите. Вы как раз к завтраку, — сказала Эля, открывая дверь.

Фред шагнул через порог. В тесной прихожей его фигура вдруг оказалась опасно близко — плечо коснулось косяка, а свободная рука легла на талию Эли. Он наклонился и поцеловал её — не спрашивая, не колеблясь, словно имел на это право. Поцелуй был глубоким, почти жадным, но в нём не было той трепетной дрожи, что бывает у влюблённых.

Элеонора замерла. Внутри неё — ни звука. Только гулкая покорность. Её пальцы легли ему на плечи — не отталкивая, не притягивая. Просто замерли.

Фред отстранился. Его дыхание было ровным.

— Доброе утро, — произнёс он. — Это тебе.

Он вывел букет из-за её спины и вложил в руки. Сирень пахла одуряюще свежо. Слишком свежо.

Элеонора потянулась к цветам, и на мгновение в глубине сознания кольнуло: «Я не люблю сирень…» Но мысль оборвалась. Кулон на шее сильно и тяжело пульсировал, заглушая сопротивление.

— Спасибо, — произнесла она с тёплой интонацией, хотя пальцы дрожали.

Гельвия, вышедшая в коридор, заметила Рона. Её лицо озарилось светом.

— Рон! Ты пришёл так рано!

Он замер, пальцы нервно сжали бархатную коробочку. Слова застряли в горле. Вместо этого он молча протянул её.

— Я сделал тут… для тебя, — тихо произнёс он.

Гельвия открыла коробочку и ахнула. На бархатной подушке лежали каффы, похожие на два застывших языка пламени. Лунный металл переливался в утреннем свете. Они слегка покачнулись, и их изгиб казался живым.

Фейра вильнула хвостом. Вокруг уха Гельвии вспыхнули крошечные искры — игривые, как светлячки.

— Ох, Рон… — прошептала Гельвия. Она надела каффы, и те легли так естественно, будто были созданы именно для неё. — Спасибо, — прошептала она. — Это самый красивый подарок в моей жизни.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала его. Поцелуй был невесомым, но в нём таилось больше смысла, чем в любых словах.

Прогулка в лес началась с приятного тепла солнца и аромата цветущих яблонь. Рон и Гельвия шли впереди, их шаги будто сливались в единый ритм. У реки Гельвия сняла туфли и побежала босиком по мелководью. Рон последовал её примеру.

Элеонора и Фред шли позади. Фред цитировал стихи, которые Элеонора любила с детства. Откуда он знал их? Он рассказывал о книгах, которые она читала в уединении под старым дубом. Его жесты были безупречны, но в каждом движении чувствовалась какая-то странная отстранённость.

Элеонора шла, погружённая в свои мысли. Образ Фреда не отпускал её. И магия реагировала на это.

Когда они остановились у ручья, Элеонора наклонилась к воде. Поверхность мгновенно покрылась льдом, хотя утро было тёплым.

— Ой, — вырвалось у неё.

— Всё в порядке, Эля, — сказал Фред, мгновенно оказавшись рядом. — Это просто твоя особенность. Ты волнуешься.

— Я не должна была, — прошептала она. — Я не понимаю, что со мной происходит.

— Ты слишком сильно чувствуешь, — произнёс он успокаивающим голосом. — Это дар. Не бойся его.

Она посмотрела на него, и тревога начала отступать. Кулон на шее пульсировал жаром, затуманивая разум.

Он наклонился и поцеловал её. Элеонора ответила сразу, без колебаний.

В этот момент Айси подняла голову и зашипела. Её взгляд был устремлён не на Фреда, а куда-то вдаль, за его спину — туда, где между деревьями лежала тень.

Обратная дорога была тихой. У дома Туансед Гельвия поцеловала Рона — коротко, немного неловко, но искренне. Фред подошёл к Элеоноре. Не спросив разрешения, он обнял её за талию. В этом поцелуе была уверенность, но Элеоноре казалось иначе. Ей чудилось, что она любит его больше жизни.

— До завтра, — произнесла она, чувствуя головокружение.

— До завтра, — повторил Фред.

Дом-лавка Дэвида Ардера стоял на краю деревни. На первом этаже располагалась лавка, полная хитроумных механизмов. У крыльца стояла повозка, запряжённая белой лошадью. Дэвид переносил в телегу последние ящики товара.

— Пап, ты ещё не уехал? — спросил Фред, подходя ближе.

— Нет, собираюсь, — ответил Дэвид. — Помоги перенести оставшиеся товары.

— Я хотел кое-что тебе сказать, — начал Фред. — Мы с Элей вместе.

Дэвид внимательно посмотрел на сына, затем кивнул.

— Элеонора Туансед? К которой ты бегал в детстве?

— Да, она. Почему все видят в сёстрах Туансед только алхимиков? Они не только умны, но и красивы, добры. Особенно Эля.

Дэвид ничего не сказал. Он положил руку на плечо сына и задержал её.

— Слушай своё сердце, Фред, — тихо произнёс он. — Не планы. Не обещания. Сердце. Оно никогда не обманывает — даже когда мы лжём себе.

Фред молчал.

— Я справлюсь, — сказал он, и его слова прозвучали уверенно.

— Удачи тебе, — произнёс Дэвид, возвращаясь к повозке. — Меня не будет несколько дней. Следи за домом и лавкой.

— Конечно, пап.

Повозка тронулась. Фред стоял на крыльце, провожая отца взглядом. Он ощущал, как последняя связь с нормальной жизнью становится тоньше. Он знал, что должен был пойти к Рону, но вместо этого медленно поднялся в свою комнату и закрыл дверь.

В комнате витали запахи книг и воска. Фред подошёл к окну и распахнул ставни. Солнце клонилось к закату, окрашивая мир в золото и багрянец. В этом великолепии он внезапно ощутил пустоту. Он вспомнил Элю и попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. Что-то было не так. Что-то в его собственных ощущениях.

В кармане пальцы нащупали засохший лепесток сирени. Фред вынул его и положил на ладонь. Лепесток был бледно-лиловым. Он бережно взял его двумя пальцами — и в этот момент дверь в комнату закрылась сама собой. Свеча на столе вспыхнула ярче, и тень от пламени на стене вытянулась, приобрела очертания высокого человека.

— Ты хорошо поработал, — прошелестел голос из тени.

Фред кивнул. В горле стоял ком — не от жалости, а от чего-то, что он сам не мог назвать.

— Теперь нужно кое-что ещё, — продолжила тень.

— Да, — ответил Фред твёрдо, без дрожи в голосе.

Тень медленно растворилась в закатном свете. Свеча погасла. Фред остался один. Он подошёл к окну и поднял взгляд к небу. Звёзды ещё не появились — но он знал: когда они зажгутся, он уже не сможет отличить их свет от тьмы.

Где-то далеко, в доме Туансед, Айси подняла голову от подушки. Её уши напряглись, ноздри дрогнули. Она посмотрела в окно — в сторону дома Ардеров — и тихо, почти беззвучно, зашипела. В её глазах отразился лунный свет, и в этом отражении читалось предупреждение.

Земля уже знала: буря близко.

Глава 4. Шёпот предков

Лес всегда знал их. Не как чужих, не как прохожих, а как часть себя. Он чувствовал их шаги, как дыхание, их шёпот — как шелест листвы, их смех — как пение птиц на рассвете. Для Элеоноры и Гельвии лес был не просто местом для сбора трав или прогулок. Он был храмом, где душа находила покой, а мысли обретали ясность. Здесь, среди вековых дубов и тихих ручьёв, время текло иначе: не в часах и минутах, а в ритме сердца, в пульсе соков под корой, в дыхании земли, просыпающейся после зимнего сна.

Солнце, только что поднявшееся над горизонтом, мягко скользило сквозь густую листву дубов, создавая на земле узоры из золотых бликов и тени. Воздух наполняли ароматы хвои, влажной земли и цветущего чабреца — того самого, который Эля собирала с особым трепетом. Его запах напоминал ей о детстве: о босых ногах, о бабушкиных коленях и о вечерах, когда мир казался простым, а волшебство — лишь игрой воображения.

Сёстры шагали по знакомой тропинке, почти не разговаривая и не спеша. Но между ними витало нечто, что требовало слов. Не шуток, не обычных разговоров, не обсуждений новых зелий. Это было что-то более глубокое. Что-то, что зародилось в ту ночь, когда их магия вырвалась на свободу, не вызванная алхимическим кругом. В тот момент в них что-то дрогнуло — не просто тепло или трепет в груди. Это было нечто большее: словно дверь, запертая на пятнадцать лет, наконец приоткрылась, и из-за неё потянуло холодом древних лесов и жаром забытых костров.

Элеонора шла машинально, её взгляд то и дело опускался к серебряной цепочке на шее. Пальцы непроизвольно тянулись к кулону, и каждый раз, когда они касались гладкого металла, в голове возникал образ Фреда. Это желание думать о нём больше походило на физическое ощущение — тёплый пульс в груди, заглушающий шум леса. Она невольно прислушивалась не к птичьему щебету, а к шагам позади, надеясь услышать его голос. Даже в тишине она представляла, чем он занят, о чем говорит, смотрит ли он на солнце так же, как она.

— Ты тоже об этом думаешь? — спросила Элеонора, не глядя на сестру. Её голос звучал тихо, почти шёпотом, словно она боялась, что лес услышит и не одобрит. Мысли о Фреде на мгновение отступили, но стоило ветру коснуться шеи, как они вернулись, настойчивые и сладкие.

Гельвия улыбнулась, не сводя глаз с тропы. Её рыжие волосы горели, как живое пламя, — такие же непокорные, как её характер.

— О том, что наши силы вернулись? — спросила она.

— Да, — ответила Эля, прижимая ладонь к груди. — Это не случайность. Бабушка знала. Почему она ничего не сказала?

Вопрос повис в воздухе, густой, холодный, неотступный. Обе ощущали: за ним скрывалось не просто любопытство. Что-то важное от них утаивали. Не из жестокости — из страха.

— Гель, — Элеонора остановилась и повернулась к сестре. Её всегда спокойные глаза теперь горели решимостью. — Нам нужно отыскать её дневник.

Гельвия кивнула. Эта мысль уже давно не давала ей покоя. Просыпаясь ночью, когда Фейра, сжавшись в клубок у изголовья, вдруг открывала глаза и пристально смотрела в темноту, словно слышала что-то недоступное человеческому уху.

Они снова пошли вперёд, увереннее и решительнее. Лес приветствовал их: ветер стал ласковее, птицы запели громче, травы зашептали щедрее. Они наполнили корзины целебными растениями. Элеонора собрала чабреца больше обычного, надеясь, что его пряный аромат заглушит навязчивое желание вернуться и увидеть Фреда, которое пульсировало в такт каждому шагу.

Когда они вышли из леса, солнце клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие персиковые и лиловые оттенки. Прежде чем вернуться домой, сёстры направились к площади — им нужны были ингредиенты.

Площадь Уреффиса встретила их приглушённым гулом, запахом свежего хлеба и пряностей. Сёстры прошли мимо рядов и свернули к маленькому домику — лавке мисс Розенберг. Та была не просто торговкой, а хранительницей знаний, которые не умещались в книгах. Лавка пахла древними тайнами, завёрнутыми в пергамент. На стенах висели стеклянные банки с засушенными травами, склянки с эликсирами и амулеты из костей и камней. Всё здесь дышало магией земли, крови и памяти.

Мисс Розенберг сидела за прилавком, медленно перебирая сушёные корни. Её пальцы, унизанные необычными кольцами, двигались почти ритуально. Когда сёстры вошли, женщина подняла голову. Её тёмные глаза, как угли в ночном костре, на мгновение расширились.

— Здравствуйте, мои хорошие, — сказала она, и в её тихом голосе звучала сталь. — Опять за компонентами для алхимии?

— Да, как обычно, — ответила Гельвия. В её голосе чувствовалась напряжённость. — Двести грамм селитры и триста грамм соли. У вас есть?

Мисс Розенберг молча кивнула и начала отмерять порошки в маленькие мешочки из грубой ткани. Её движения были точны, как у часовщика. Когда она протянула мешочки Элеоноре, её пальцы на миг коснулись ладони девушки. Обе вздрогнули. В этом прикосновении промелькнуло что-то невыразимое.

— Осторожнее с тем, что ищете, девочки, — прошептала женщина, и её взгляд скользнул к шее Элеоноры. На мгновение в глазах старухи мелькнуло узнавание и страх, но она тут же отвернулась, будто увидела нечто запретное. — Некоторые правды не прощают, что их узнали.

Эля ощутила, как по спине пробежал холодок. Инстинктивно она схватилась за шею, чувствуя тёплое прикосновение камня. Пальцы слегка дрогнули, и деревянная поверхность прилавка мгновенно покрылась белым инеем. Кулон дёрнулся, словно живая рыба на крючке, и на секунду ей стало трудно дышать. Внезапно лавка показалась ей душной клеткой. Ей захотелось выбежать на улицу, вдохнуть свежий воздух и побежать домой — вдруг Фред уже ждёт её у калитки? Эта мысль пульсировала в голове, заглушая предупреждения старухи.

— Сто три спринка, — произнесла мисс Розенберг, не глядя на них.

Они расплатились, поблагодарили и вышли на улицу. Солнце почти коснулось горизонта, и тени домов вытянулись, словно длинные пальцы.

— Она увидела, — тихо сказала Гельвия, сжимая мешочки. — Поняла, что мы ищем.

— И предостерегла нас, — добавила Эля, не убирая пальцев от кулона. — «Не прощают, когда узнают». Что это значит, Гель?

Сестра молчала. В её глазах отражался страх. Но не перед правдой. Она боялась, что правда окажется слишком тяжёлой для них.