Проклятье рода Туансед

Они верили в силу магии, в загадочные круги и формулы, в философский камень, который ждал своего часа в сундучке. Но истинная сила заключалась в простых вещах: в том, как Гельвия прижималась щекой к плечу Элеоноры, а та гладила её рыжие волосы, как делала это с детства. В этих прикосновениях не было магии — только любовь. Та самая любовь, которую проклятие пыталось превратить в оружие. Но она оказалась сильнее.

— Мы не подведём тебя, бабушка, — решительно произнесла Элеонора. Голос дрожал, но в этой дрожи чувствовалась твёрдость.

— Мы продолжим ваше дело, — добавила Гельвия, сжимая руку Агнес, словно передавая ей свою неиссякаемую энергию.

Силы покидали Агнес. Дыхание стало слабым, поверхностным, глаза потускнели, будто огонь, который всегда горел в них, угас. Губы дрогнули в последний раз, словно пытаясь что-то сказать, но не смогли — только тихий выдох растворился в вечернем воздухе.

Несколько минут спустя Агнес Туансед закрыла глаза навсегда.

Дом окутала тишина — не живая, как раньше, когда в нём ощущалась энергия жизни, а тяжёлая, гнетущая. Словно душа покинула стены. Под половицей в обсидиановой шкатулке лежал дневник, скрывающий тайну, которую ещё предстояло раскрыть. Тайну, способную изменить всё.

Весь Уреффис собрался в деревенской часовне, чтобы попрощаться с Агнес. Люди стояли тихо — плотники, кузнецы, ткачихи, пекари, старики и дети. Все знали Агнес. Каждый хотя бы раз обращался к ней за помощью или советом. Все были ей благодарны. Гроб из светлого дуба, сделанный лучшим плотником деревни, возвышался, украшенный полевыми ромашками и васильками, собранными Гельвией на лугу за рекой.

У гроба стояли две девушки в чёрных платьях. Им было по двадцать два года. Они смотрели на бабушкино лицо — спокойное и просветлённое, — и в их взглядах горела решимость. Та самая, что зажглась в последний миг прощания. Они знали: впереди предстоят испытания. Возможно, даже угрозы, о которых они пока не догадываются. Но они были к этому готовы.

Потому что они — Туансед.

А их история только начиналась.

Глава 1. Под лунным светом

Дни в Уреффисе шли спокойно, как ручей по камням. Всё вокруг дышало размеренно и предсказуемо. Деревня пряталась от суеты мира за живой завесой природы. С севера её закрывали Скалы Тихого Ветра — высокие гранитные гиганты, чьи вершины терялись в облаках. С юга текла Река Серебряная Пыль. Её прозрачные и холодные воды несли свои тайны к морю. Дома строили из светлого камня и тёмного дерева. На окнах были резные наличники, а крыши из черепицы уже покосились от времени.

Времена года сменяли друг друга мягко, не нарушая покоя, создавая вечный круговорот жизни. Весна пахла чабрецом и мокрой землёй, летом приносило ягоды и горячий хлеб, осень окрашивала долину в золотисто-багряные тона, а зима укрывала всё белоснежным покрывалом, изредка прерываемым треском поленьев в печи. Даже в этом уютном ритме, где все жители знали друг друга с детства, семья Туансед выделялась. Не громкостью, не богатством. Их присутствие ощущалось иначе — глубже, значимее, словно постоянная, но ненавязчивая мелодия, ставшая частью жизни деревни.

Дом Туансед стоял на небольшом холме, чуть в стороне от центральной площади. Его окружали высокие голубые ели и старые яблони, посаженные прабабушкой Дафной. Невысокий деревянный забор, выцветший и увитый плющом, тянулся вокруг участка. Он не защищал, а тихо приглашал: здесь было особое место, где время текло иначе.

Оттуда всегда доносился аромат трав: горьковатая полынь, сладковатая мелисса и терпкий зверобой. Люди приходили сюда с болью в теле и душе и всегда находили помощь. Не волшебную, а в виде терпеливого труда, знаний и умения слушать.

Прошло два года с тех пор, как ушла Агнес Туансед, бабушка, в одиночку вырастившая своих внучек. Теперь дом снова ожил, наполнившись тихой, сосредоточенной жизнью. Две девушки, воспитанные под её строгим, но любящим присмотром, стали опорой для всей деревни. К ним обращались за советом старейшины, за помощью больные и за утешением те, кто переживал утрату. И ни разу за эти годы они никому не отказали.

Гельвия и Элеонора отличались, как день и ночь, но это и делало их неразлучными. Гельвия легко находила общий язык с людьми, её смех развеивал грусть. Элеонора предпочитала тишину лаборатории: она смешивала травы, рисовала круги и искала новые комбинации. Она знала каждую травинку, каждый камень и каждый символ. Вместе они были как две руки, составляющие одно целое.

И всё же, несмотря на зрелость и уважение, которым их окружали, в этот день — день праздника Лунного дракона — они чувствовали себя почти детьми. Не наивными, годы заботы не позволяли им быть такими. Но свободными. Свободными от необходимости быть «алхимиками Туансед», от ожиданий, от груза наследия — хотя бы на один вечер.

Девушки уже давно перестали быть просто сёстрами. Они родились в один день, в один час, под одну луну. Их связь была глубже крови — она была в каждом взгляде, в каждом жесте, в молчании, которое не нужно заполнять словами.

Гельвия — это огонь, пламя, искра. Её рыжие волосы, словно сотканные из лучей закатного солнца, вечно растрепаны ветром. Глаза цвета горного озера смотрят на мир с вызовом и интересом. Она громко смеётся, быстро говорит и движется, будто боится упустить мгновение. Сомнения ей не знакомы — она сначала действует, а потом размышляет.

Бабушка Агнес однажды сказала ей: «Ты как пламя камина — согреваешь всех вокруг, но обжигаешь тех, кто подходит слишком близко». Гельвия лишь рассмеялась, но слова запомнила.

Элеонора — воплощение льда, тишины и глубины. Её тёмно-русые волосы струятся мягко, как тени под деревьями. Серо-зелёные глаза хранят невысказанные тайны, в которые даже самые близкие не решаются заглянуть надолго. Она говорит немного, но каждое её слово, как капля росы на паутине: хрупкое, но наполненное весом мира. Элеонора не стремится быть в центре внимания — она просто есть. Бабушка говорила: «Младшая внучка похожа на зимнее озеро: её спокойная гладь скрывает бездну силы, заключённой в хрустальном льду». Элеонора понимала это.

Их красота была тихой, но её невозможно было не заметить. В их чертах читались следы усталости от бессонных ночей, проведённых над алхимическими кругами, и заботы о чужих проблемах. Именно это делало их по-настоящему живыми. Жители Уреффиса видели в них защиту, надежду и тепло. Сегодня, в честь праздника, эти девушки хотели быть просто… собой. Они хотели смеяться без причины, танцевать под музыку и чувствовать прикосновения чужих рук — не как целитель к пациенту, а как к равному.

Гельвия ворвалась в дом, как вихрь, нарушая утреннюю тишину. Дверь с лёгким скрипом отворилась, впуская аромат цветущего луга и свежий ветер. Её лицо пылало от быстрой ходьбы, глаза горели восторгом, а в руках она держала букет полевых цветов.

— Ты только представь! Сегодня вечером на площади будет праздник! Приехали маги-иллюзионисты из города. Говорят, покажут танец Лунного дракона! Вся деревня придёт!

Элеонора стояла у плиты с деревянной ложкой. Она тихо помешивала травяной отвар из мелиссы, мяты и лаванды. Отвар шипел, поднимая вверх тонкие спирали пара.

— И что? — спокойно спросила она. Её губы тронула лёгкая улыбка. — Мы же не дети, чтобы бежать на каждый праздник.

— Не дети? — Гельвия подошла ближе, положила цветы на стол и обняла сестру за плечи. — Может, и не дети, но когда мы в последний раз ходили просто так? Без цели, без дела? Без причины?

Элеонора замолчала. Сестра была права. Последние месяцы они потратили на бесконечные зелья и рецепты. Урожай оказался скудным, и многие в деревне заболели. Сёстры работали без устали. Они забыли, что такое просто быть. Просто дышать, не думая о завтрашнем дне и тех, кому нужно помочь.

— Хорошо, — наконец сказала Элеонора, выключая огонь под котелком. — Пойдём. Сначала помоги мне убраться. Я не смогу успокоиться, пока всё не сделаю.

Гельвия радостно вскрикнула и схватила тряпку. Элеонора покачала головой, но глаза её светились благодарностью. Иногда безудержная энергия сестры напоминала ей, что жизнь не только долг и заботы.

Когда солнце закатывалось, окрашивая небо в медово-лиловые тона, сёстры вышли из дома. Гельвия первой ступила на крыльцо, и старая доска скрипнула под её ногой. Следом вышла Элеонора, притворив дверь за собой. На них были не парадные наряды, а те, что они берегли для особых случаев.

Гельвия выбрала платье цвета спелой вишни с золотыми листьями дуба на груди и рукавах. На шее у неё висела тонкая золотая цепочка с крошечным подвесом в форме пламени. Это был подарок бабушки. Гельвия всегда считала, что украшения не скрывают красоту, а подчёркивают её.

Элеонора выбрала простое, но элегантное платье из темно-сиреневого льна. Ткань была легкой и мягкой, словно невесомая, переливаясь на свету, как иней на стекле. На пояс она повесила маленький мешочек с травами — привычка, от которой не могла избавиться даже в праздник. Однако сегодня она оставила дома самые мощные снадобья, взяв только успокаивающие. Сегодня решила позволить себе быть уязвимой.

Они пошли вниз по тропинке. Справа от них тянулся старый плетень, увитый жимолостью. Слева за невысокой оградой паслись овцы — кто-то из соседей не загнал их ещё. Земля под ногами была мягкой, припорошённой прошлогодней хвоей, которая и в конце лета не исчезала с тропы.

Площадь встретила их гомоном. Воздух наполняли ароматы цветущего шиповника и душицы. Смех детей, звон посуды и музыка сливались в уютный гул. Люди уже подтягивались. В воздухе витали запахи жареных пирогов, травяного чая и воска свечей.

Гельвия остановилась, едва ступив на площадь. Её взгляд сразу же выхватил тех, кого она искала. У старого каменного фонтана стояли двое юношей.

Фонтан не работал уже лет пять — с тех пор, как пересох родник под горой. В его чаше лежали засохшие лепестки и скопилась дождевая вода, в которой отражалось закатное небо. Парни стояли у самого края, опираясь на шершавый гранит.

Один из них — высокий, широкоплечий парень с густой копной рыжих волос. Это Рон, сын кузнеца. Он был настоящим мастером своего дела, но в душе оставался вечным мечтателем. Его смех, искренний и заразительный, заставлял Гельвию невольно улыбаться.

Рядом стоял Фред. Стройный и элегантный. Его русые волосы лежали так, будто их только что уложил придворный парикмахер, хотя до ближайшего города было три дня пути верхом. Он что-то говорил Рону, плавно жестикулируя тонкими пальцами — без перстней, без украшений, только чистая кожа, аккуратные ногти. Его поза была расслабленной, но во взгляде, устремлённом на приближающихся девушек, читалось нетерпение.

Отец Фреда владел торговой лавкой и учил сына точности во всём — в подсчётах, в сделках, в движениях. Но сам Фред с детства увлекался другим: он любил наблюдать за людьми. Стоять в стороне, смотреть, как они двигаются, говорят, улыбаются. В этом занятии была своя игра — словно он пытался угадать следующий шаг собеседника на два хода вперёд.

— Давно мы с ними не виделись, да? — тихо спросила Элеонора, замедляя шаг. Трава под её ногами уже сменилась брусчаткой, и подошвы легонько стучали по камню.

— Да, — Гельвия поправила выбившуюся прядь. — Хотя Фред тоже изменился. Ты замечаешь?

Элеонора не сразу ответила. Она чувствовала на себе взгляд Фреда — тёплые зелёные глаза, слишком пристальны. Он всегда был частью её детства, тем тихим присутствием, что оставалось рядом, пока они с сестрой не ушли с головой в алхимию. К нему она испытывала лишь спокойную симпатию, как к старому другу, но её сердце оставалось холодным и неподвижным. Между ними никогда не вспыхивала та искра, то невидимое притяжение, что заставляет души тянуться друг к другу вопреки разуму.

Страх перед собственными чувствами вынуждал её возводить вокруг сердца незримые ледяные бастионы — крепость, чей холод ещё никому не удавалось растопить.

Парни заметили их почти сразу. Рон первым поднял голову и тут же поперхнулся, закашлявшись. Фред замер на полуслове, а затем тоже обернулся. Когда его глаза встретились с глазами Элеоноры, он улыбнулся. Той самой улыбкой — мягкой, тёплой. В ней читалось искреннее восхищение, не игра, а давнее, выношенное чувство. Так улыбаются человеку, о котором думают каждую ночь перед сном.

Они подошли.

— Неужели алхимики Туансед почтили нас своим присутствием? — с лёгким смехом произнёс Рон.

Фред молчал две лишних секунды — просто смотрел на Элю, будто пытался запомнить каждую чёрточку её лица. Потом шагнул вперёд, сокращая расстояние до одного шага.

— Говорят, красота ослепляет, — произнёс он тихо. Голос его был мягким, почти шёпотом, но в интонации звучало что-то большее, чем простое восхищение. — Но я вижу лишь одну, ради которой стоит потерять зрение.

Он сделал паузу, подбирая слова. В его взгляде, устремлённом на Элю, не было холодной расчётливости. Там была долгая, привычная тоска человека, который смотрит на что-то прекрасное и хочет иметь это только для себя. Собственническая нотка — ещё не опасная, но заметная: лёгкое сжатие губ, короткое напряжение челюсти, когда Рон невольно шагнул ближе к Гельвии, и Фред на секунду перевёл взгляд на него — не ревниво, но оценивающе, словно прикидывая дистанцию.

— Ты стала ещё прекраснее, Эля, — добавил он и сделал ещё полшага.

Воздух между ними стал плотнее. Фред взял её за руку — осторожно, почти благоговейно, но пальцы его сомкнулись чуть сильнее, чем следовало, словно он боялся, что она исчезнет. Он наклонился и поцеловал тыльную сторону её ладони. Поцелуй длился на мгновение дольше этикета, и Эля почувствовала тепло его губ — приятное, но чужое. Он выпрямился, не отпуская её руки сразу. В его улыбке была только искренняя радость от её присутствия и едва скрываемое желание, чтобы этот вечер принадлежал им двоим.

Гельвия наблюдала за этим жестом и улыбнулась — тепло, даже с некоторой нежностью. В её глазах не мелькнуло и тени тревоги. Напротив, она восприняла проявленную Фредом близость как должное: её сестра достойна самого лучшего, а то, как Фред смотрит на Элю, казалось Гельвии естественным проявлением должного восхищения.

Гельвия кивнула, не колеблясь.

— Только если вы обещаете не утомлять нас рассказами о кузнечном деле, — поддразнила она, тронув Рона за рукав.

— А я обещаю не утомлять вас торговыми ценами, — парировал Фред, но его глаза оставались на Элеоноре. В его голосе сквозила лёгкая ревность к тому, как легко Рон нашёл общий тон с Гельвией — и как трудно ему самому было пробить лёд в Элином взгляде.

Все рассмеялись: Гельвия — громко и заливисто, Рон — басовито и смущённо, а Фред — скромно, чуть наклонив голову, но не сводя глаз с Элиного профиля.

Они отправились гулять вчетвером — сперва по центральной площади, потом свернули к торговым рядам, где уже расставили свои лотки ремесленники. Фонарики уже зажгли: маленькие масляные лампы в жестяных коробах с вырезанными звёздами. Свет падал на землю узорчатыми тенями.

Рон и Гельвия шли впереди. Он что-то рассказывал, размахивая руками, а Гельвия смеялась, запрокинув голову. Её рыжие волосы колыхались при каждом шаге.

Фред пристроился рядом с Элеонорой — не вплотную, но достаточно близко, чтобы их локти почти касались. Он замедлял шаг, когда она замедляла, ускорялся, когда она ускорялась. Это не было случайным совпадением — он подстраивался, и делал это бессознательно, как человек, который долго учился двигаться в такт с другим.

— Ты сегодня молчалива, — заметил он, наклоняясь к её уху.

— Задумалась, — коротко ответила Эля.

Они вышли к импровизированной сцене — дощатому помосту, который поставили на площади специально для магов. У его подножия толпились дети, привстав на цыпочки. Старухи сидели на принесённых с собой табуретах, перед ними на траве расстелили платки с пряниками.

Маги-иллюзионисты уже начали своё представление. Их было трое — двое мужчин и одна женщина в длинном багровом плаще. Они двигались плавно, словно плыли над землёй, и их жесты втягивали зрителей в танец света.

В центре площади возник огромный дракон, сотканный из лунного света и теней. Он не имел чешуи, но каждая его часть переливалась мерцающей дымкой. Дракон изгибался, вздыхал, и его дыхание рассыпалось серебряными искрами, которые гасли, не долетая до земли.

Элеонора невольно задержала взгляд на краю площади, где мелькнул силуэт — высокий, с волосами, отливающими холодным серебром, глаза вмещали в себя всю красоту ясного голубого неба. Его руки едва заметно дрогнули в такт танцу, и теневая часть дракона откликнулась, извившись особенно плавно, словно чувствуя скрытую силу хозяина.

На мгновение их взгляды встретились сквозь пеструю толпу, и время будто остановилось. В этом коротком столкновении глаз вспыхнула незримая искра — внезапное, острое притяжение, от которого по спине пробежали мурашки, а воздух между ними словно стал гуще и насыщеннее. Это было похоже на тихий удар тока. Но в следующий же миг он растворился в тенях.

Фред мягко сжал её пальцы, возвращая к реальности, и Элеонора отвела взгляд, вынужденно улыбнувшись ему.

Наверное, показалось…

Гельвия и Рон тем временем отошли к краю площади, туда, где брусчатка сменялась грунтовой тропой, а та вела в лес. Рон остановился у старой скамьи, стоявшей под раскидистой ивой. Скамья была деревянной, с прогнутыми досками, но чистой — кто-то успел вытереть её перед праздником.

— Расскажи о себе, — попросил Рон с такой искренностью, что Гельвия почувствовала внезапную тревогу. Не страх, а что-то глубокое и волнующее. Такие взгляды обнажают душу, и не каждый готов показать свою уязвимость.

— Я знаю, что вы великие алхимики. Все в деревне об этом говорят. Но кто вы? Что вам нравится? О чём вы мечтаете по ночам?

Гельвия задумалась, глядя на луну. Затем начала рассказывать — не о том, что говорила всем, а о настоящем. О детстве, когда они с сестрой бегали босиком по росе, собирая травы до рассвета. О бабушке Агнес — строгой, но справедливой, которая учила их не только смешивать травы, но слушать людей и видеть боль за словами. О том, как они часами чертили алхимические круги на песке у реки, не зная, что это начало пути, который изменит их жизнь. И, наконец, о родителях — о тех, кого они не знали.

— Мариэлла и Эклипс, — произнесла девушка. Имя матери прозвучало как молитва, имя отца — как обещание. — Мы не помним их. Бабушка рассказывала об этом с болью, но без слёз. Она говорила, что слёзы не вернут их, а память сохранит. Мама умерла при родах. Не от болезни или слабости, а потому что отдала всю свою силу, чтобы мы появились на свет. Папа не смог жить без неё. Он долго болел — не телом, а душой. Через год он ушёл вслед за ней.

Голос девушки дрогнул. Рон молча обнял её, не как утешение, а как признание.

И в этот момент произошло нечто особенное.

Их губы соприкоснулись. Это был короткий поцелуй — робкий со стороны Рона, мягкий со стороны Гельвии. В нём были надежда, страх и доверие. Проходные гуляния рядом не играли музыку, но Гельвии казалось, что она слышит мелодию.

А потом пришло тепло.

Сначала — едва уловимое мерцание у их ног, будто кто-то зажёг спичку в темноте. Рон отпрянул, с удивлением глядя вниз. Из земли поднялся одинокий цветок, мягко раздвигая травинки. Его бутон был плотно сжат, как будто стеснялся своей красоты. Затем, медленно, с нежностью, с какой раскрываются лепестки на рассвете, цветок начал распускаться. Языки пламени, принимая форму розы, разворачивались один за другим, не вспыхивая, а рождаясь. Цветок пульсировал мягким светом, не обжигая траву и не разрушая ничего, а просто существуя, как дыхание самой жизни. Он горел тихо и почти невесомо, и в его свете лица Гельвии и Рона казались высеченными из света.

— Что… — выдохнул он, не договорив.

Рон замер с открытым ртом. Он моргнул раз, другой — но видение не исчезало. Его рука, всё ещё лежавшая на плече Гельвии, дёрнулась, будто хотела отдёрнуться, но он с усилием заставил себя не шевелиться.

— Гельвия… — прошептал он. Голос его сел, превратившись в хрип. — Ты видишь это? Я не сплю?

Цветок пульсировал мягким светом, не обжигая траву и не разрушая ничего. Он просто существовал — как дыхание самой жизни. Горел тихо и почти невесомо, и в его свете лица Гельвии и Рона казались высеченными из света.

— Не бойся, — услышал он её голос, спокойный и тёплый.

Она протянула руку к пламени. Рон рванулся было перехватить её запястье — машинально, защищая, — но замер, увидев, как огонь скользнул по её пальцам, обвил их, словно шёлковая лента, и не оставил ни следа. Не обжёг. Не зашипел.

— Как это возможно? — выдохнул он.

Он перевёл взгляд с её руки на цветок, с цветка на её лицо. В глазах его смешались страх и восторг — настоящий, детский, когда мир вдруг оказывается больше, чем ты думал. Он протянул было свою ладонь — грубую, с кузнечной копотью под ногтями, — но в последний миг отдёрнул.

— Он не тронет тебя, — мягко сказала Гельвия.

Рон всё же коснулся — кончиками пальцев, почти невесомо. И замер. Пламя лизнуло его кожу — не жарко, а приятно-тепло, как утренний луч после холодной ночи. Уголки его губ дрогнули, потом растянулись в неуверенной, но искренней улыбке.

— Это… — начал он и замолчал. Слова кончились.

Цветок исчез через мгновение — не завял, не рассыпался, а растаял, словно его и не было. Остался лишь лёгкий запах горячего металла и озона — как после летней грозы. Рон смотрел на пустое место, где только что горело чудо, и медленно опустил руку.

— Гельвия, — повторил он, но в голосе его уже не было страха. Только изумление и тихое, почти благоговейное понимание: он только что прикоснулся к чему-то, что выходило за пределы его кузнечного, крестьянского мира. — Что это было?

— Магия, — просто ответила она. — Моя магия. Наша.

Рон сглотнул. Посмотрел на свои пальцы — на них всё ещё будто оставалось невидимое тепло. Потом перевёл взгляд на неё — на её рыжие волосы, на глаза, в которых плясали отблески погасшего пламени.

— Ты… — начал он и не закончил. Вместо этого он сделал то, что умел лучше всего — просто взял её за руку. Крепко. Надёжно. Не отпуская.

А в голове Гельвии уже пульсировала одна мысль, горячая и настойчивая:

«Нужно срочно поговорить с Элей».

Рон проводил Гельвию до калитки дома Туансед.

Они шли медленно, держась за руки. Рон то и дело косился на её ладонь, сжатую в его ладони, словно проверял — не исчезнет ли? Лесная тропинка сменилась деревенской улицей, гравий хрустел под ногами. Слева тянулись заборы, справа — огороды с уже убранной картошкой. Где-то залаяла собака, ей ответила другая.

Рон молчал. Это было не его обычное громогласное молчание кузнеца, которое он заполнял смехом или байками. Это было молчание человека, которому только что показали чудо, и он всё ещё не мог подобрать слов.

У калитки они остановились. Рон отпустил её руку — не сразу, а постепенно, будто разжимал пальцы через силу.

— Сегодня был лучший вечер в моей жизни, — сказал он просто. В голосе не было обычной шутливости — только правда, тяжёлая как наковальня.

Гельвия улыбнулась. Хотела сказать что-то остроумное, но в горле стоял комок.

— Спокойной ночи, Рон.

— Спокойной ночи, Гельвия.

Он постоял ещё минуту, глядя, как она открывает калитку, поднимается на крыльцо. Лунный свет падал на её фигуру, и она казалась ему сейчас не просто девушкой, а кем-то большим — частью какой-то тайны. Дверь скрипнула, принимая её в тёплую темноту прихожей.

Только тогда Рон развернулся. Он зашагал обратно к площади — медленно, часто оглядываясь. И только когда дом Туансед скрылся за поворотом, он поднёс свою ладонь к лицу. Понюхал. Пахло озоном и чем-то неуловимо сладким, как цветущий вереск.

— Магия, — повторил он шёпотом. И улыбнулся — широко, по-мальчишески, несмотря на свои широкие плечи и грубые руки. — Ну надо же.

В это же время Фред вел Элеонору по лесной тропинке, уверенно выбирая путь вглубь чащи. Он остановился у небольшой поляны, залитой лунным светом, и мягко, но настойчиво коснулся её руки.

— Какая здесь тишина, — произнес он, указывая на мягкий мох. — Давай посидим здесь. Отсюда видно всё небо, и никто нам не помешает. Не дожидаясь подробного ответа, он бережно направил её к земле, помогая устроиться на мягкой подстилке. Воздух был прохладным, но не холодным.