Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 5

Платон Пантелеймонович дико огляделся, сорвал с себя галстук, судорожно вцепился в него зубами и начал неистово рвать плотную ткань, мыча и капая слюной на парапет.

Тут пластиковое окно соседнего балкона с треском распахнулось, и наружу торопливо вышагнула та самая студентка. На ней была лишь легкая майка на бретельках. Девушка высоко подняла обе руки, потягиваясь к верхней веревке в попытке закрепить оставшееся белье. Платон Пантелеймонович подавился разорванным галстуком и замер, уставившись на открывшуюся его взору анатомическую впадину.

– О, боги, – прохрипел он, и остатки его псевдоинтеллектуального лоска окончательно смыло волной первобытного безумия. – К черту тряпки! Тряпки – лишь прелюдия к подлинной вершине парциального фетишизма. Какое слепое убожество – смотреть на грудь или бедра, когда природа создала подмышку! Это же священный грааль телесности, сокровенная пазуха плоти. Одни глупцы бредят волосатыми, дикими подмышками, ища в них животный запах первобытной самки. Другие – эстеты-чистюли – жаждут созерцать гладкую, словно фарфор, влажную кожу, пахнущую сладким дезодорантом и свежим девичьим потом после утренней спешки. Это же идеальная анатомическая ловушка!

Похотливый похотливо облизнулся.

– Да я готов прямо сейчас стать ее личным рабом, приползти на коленях, забиться лицом ей подмышку, как пес, и вдыхать этот ядреный, кислый, концентрированный концентрат бабьей жизни, пока не задохнусь к чертям собачьим! Пусть она зажмет мою шею своей мокрой, горячей подмышкой, а я буду жрать этот пот каплями, потому что вся ваша цивилизация не стоит и миллиграмма этой божественной подмышечной соли!

В этот момент студентка резко опустила руки и с брезгливым недоумением посмотрела на соседа, а Платон Пантелеймонович, окончательно потеряв человеческий облик, лишь хрипло крикнул через перила:

– Сударыня, ради всего святого, не брейте хотя бы левую, я уже пишу трактат!

Фиаско

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кондитерской «Аполлон и Музы». В мыслях его царил абсолютный порядок: там сталкивались тектонические плиты геополитики, вершились судьбы макроэкономики и тихо увядала европейская культура.

Взгляд его покоился на увесистом томике Шопенгауэра, который на поверку оказывался фальш-книгой – полой изнутри шкатулкой-сейфом, куда вместо философских трактатов идеально помещались две чекушки водки для поддержания интеллектуального тонуса.

Похотливый поправил пенсне, мысленно формулируя статью о кризисе перепроизводства и влиянии циклонов на когнитивные способности электората. Окружающий мир казался ему несовершенным, но вполне поддающимся классификации.

Вдруг идиллия разбилась. Молодой официант, спешивший к соседнему столику, споткнулся об ножку стула. Поднос накренился. Изящная чашка с двойным эспрессо с глухим стуком перевернулась прямо на белоснежную скатерть. Черная лужа стремительно расползалась по полотну.

Какой-то студент в углу заржал и произнес глумливым тоном:

– Это фиаско, братан!

Платон Пантелеймонович, услышав слово «фиаско», шумно вздохнул и поправил пенсне.

– Наблюдайте, господа, – произнес он громогласно, обращаясь к затихшему залу. – Перед нами не просто бытовая неловкость. Это итальянское слово «фиаско», вошедшее в мировые языки, таит в себе глубочайший крах. Изначально во Флоренции так именовали обычную большую бутыль, обтянутую лыком или соломой. Но когда великий мим Доменико Бьянконелли попытался разыграть на сцене пантомиму с такой бутылкой и был освистан публикой, слово стало синонимом полного, позорного крушения надежд. Фиаско – это крах замысла! Разрушение иллюзий!

Он подался вперед, его глаза зловеще заблестели, а голос потерял академический лоск, обретая вязкие, хриплые нотки.

– Понимаете ли вы, к чему я клоню? Вот эта разбитая чашка, эта растекающаяся жижа – точная копия того, что происходит, когда ты приводишь бабу к себе на хату. Ты ей, дуре, полчаса распинаешься про экзистенциализм, наливаешь дешевое полусладкое, рассчитываешь на красивый финал. А у нее в башке – только как бы твой кошелек вытрясти. И тут – бац! Полное фиаско. Оказывается, у нее «эти дни», или голова болит, или кошка рожает. Все твои возвышенные планы летят в помойку, как эта посуда.

Платон Пантелеймонович окончательно расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, обнажая седеющий ворс на груди. Интеллигентный лоск сполз с него, как старая кожа.

– Да что там говорить, бабы вообще – ходячее фиаско для мужского кармана и нервов. Встречаешься с такой фифой, губы накачаны, юбка еле задницу прикрывает. Думаешь: ну сейчас прижму в подворотне, покажу ей силу купеческую. А она рот открывает – и оттуда несется такой тупняк про ноготочки и бывших, что у тебя даже то, что должно стоять, падает от тоски. Настоящий облом. Сидишь потом, куришь на заплеванном балконе, смотришь на ее потекшую тушь и думаешь: господи, зачем я потратил почти пятьсот рублей на этот кусок мяса? Сплошной провал и срам.

Официант в ужасе выронил тряпку и сбежал на кухню. Платон Пантелеймонович, распалясь от собственного красноречия и выпитых чекушек, залез с ногами на бархатный стул, сорвал галстук и принялся крутить им над головой, как лассо.

Окончательно позабыв Шопенгауэра, он перешел на чистый площадной мат, обвиняя в фиаско своей молодости погоду, правительство и лично официантку Нинку, которая тридцать лет назад не дала ему за гаражами, из-за чего вся мировая геополитика теперь катится к чертям.

Зал стремительно пустел, посетители швыряли купюры и лезли в окна, лишь бы не слушать про заплеванный балкон и купеческую силу. Ворвавшийся по вызову наряд полиции скрутил Платона Пантелеймоновича прямо на стуле, где тот уже демонстрировал на пальцах размеры женского коварства.

Даже утыкаясь небритой щекой в кофейную лужу под тяжелым берцем сержанта, философ торжествующе хрипел в паркет, что данный арест – неопровержимое свидетельство тотального торжества матриархата над свободной мыслью.

Фидбэк

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел на веранде кофейни «АристократЪ». Майское петербургское солнце ласкало его благородную залысину, а в чашке дымился изысканный флэт-уайт.

Мир вокруг казался Платону Пантелеймоновичу стройной симфонией духа. Глядя на прохожих, он размышлял о судьбах цивилизации, кризисе неолиберализма и тонкой диалектике Гегеля. Вокруг него витал дух истинного просвещения и рафинированных манер.

«Человечество, – думал Похотливый, поправляя пенсне, – погрязло в суете. Глобальное потепление, дефицит бюджета, падение нравов... Все это – лишь следствие неумения слушать космос».

Идиллия разрушилась внезапно. Официант, суетливый юноша с блокнотом, случайно задел чашкой край стола. Кофе выплеснулся на белоснежную скатерть. Юноша испуганно замер, а затем быстро затараторил:

– Ой, простите великодушно! Я сейчас все исправлю! Надеюсь, это не отразится на вашем отзыве в нашем приложении. Руководство очень строго следит за фидбэком!

Слово «фидбэк» повисло в воздухе, словно тяжелый удар колокола. Платон Пантелеймонович медленно опустил чашку. Глаза его зловеще блеснули.

– Фидбэк? – переспросил он, и голос его обрел лекторские, бархатные нотки. – Молодой человек, вы хоть понимаете глубинную, сакральную суть этого термина? Фидбэк – это не просто галочки в вашем плебейском смартфоне. Это фундаментальный закон природы. Обратная связь! Реакция системы на раздражитель. Вот взять хотя бы геополитику. Почему ООН – импотентская контора? Да потому что у них фидбэк вялый, как непрожаренный тост! Нет здоровой, сочной реакции на раздражитель. А погода? Вот этот дождь, что собирается на горизонте – это же чистой воды фидбэк атмосферы на наше греховное потепление! Но высшая, абсолютная форма фидбэка манифестирует себя исключительно в отношениях между мужчиной и женщиной.

Официант попятился, но Платон Пантелеймонович уже поймал кураж. Он подался вперед, а его изысканный тон начал стремительно грубеть, обнажая истинную суть его натуры.

– Вот взять бабу, – Платон Пантелеймонович хлопнул ладонью по столу, пенсне съехало набок. – Ты ей, допустим, задвигаешь про Канта, а сам лапаешь за ляжку под столом. И ждешь фидбэка! Какого? Да бабского, нутряного! Если она прыщет как мышь и коленки сжимает – это фидбэк отрицательный, незачет. А если зенки затуманились, ноздри раздулись, и она дышит тебе в ухо, как полковая лошадь – вот это, брат, качественная обратная связь! Сразу понимаешь: сигнал дошел до адресата, система готова к употреблению.

Официант сглотнул и попытался уйти, но Похотливый перегородил ему путь рукой. Стиль мыслителя окончательно скатился в канаву.

– Ты думаешь, фидбэк – это вежливо «спасибо» сказать? Ни хрена! Настоящий фидбэк – это когда ты ее прижал в темном коридоре у туалета, а она тебя ногтями по хребтине хрясь! До крови, до мяса! Вот это я понимаю – отзыв о проделанной работе. Сразу видно уровень сервиса. Или когда ты ей всю ночь присупониваешь, а наутро она тебе вместо завтрака выдает: «Маловато будет, Платоша, халтуришь». Это жесткий фидбэк, критический! Приходится проводить работу над ошибками, менять тактику, поддавать газку, чтоб кости трещали. Без этого баба засыхает, как герань без полива. Ей нужен ор, пот и конкретное действие, а не твои кофейные сопли! Понял ты, прыщ, что такое обратная связь?!

Официант дико икнул, выронил блокнот прямо в лужу разлитого кофе и с животным ужасом удрал на кухню, забаррикадировав дверь шваброй. Платон Пантелеймонович победоносно крякнул, смачно утерся рукавом пиджака и по-хозяйски закинул ноги на соседний стул.

Вернув на багровый нос пенсне, он благостно зажмурился на весеннее солнце. В его просветленной голове монолитом стоял вывод: лекция по теории коммуникации удалась на славу, а юнец ушел не с какими-то там чаевыми, а с мощнейшим интеллектуальным багажом, который круто изменит его серую жизнь.

Фидуция

Платон Пантелеймонович Похотливый напоминал благородного дореволюционного пингвина, волею судеб заброшенного в современный общепит.

Намертво зажав между коленями портфель с трудами немецких классиков, он буравил чашку эспрессо взглядом глубокого аналитика, ищущего во всем двойное дно. Его пенсне сидело на переносице с вызывающей дерзостью, как бы заявляя, что этот человек видит устройство мироздания насквозь – вплоть до молекул и полной духовной нищеты окружающих.

В этот момент за соседний столик присел молодой человек в строгом костюме. Он открыл ноутбук и громко произнес в телефонную трубку:

– Нам нужно срочно оформить фидуцию на этот пакет акций, иначе сделка сорвется.

Слово «фидуция» ударило Платона Пантелеймоновича прямо в центр его воспаленного интеллекта. Он резко повернулся к незнакомцу, его глаза сверкнули зловещим блеском старого сатира.

– Юноша! – громогласно начал Платон Пантелеймонович, оставив Спинозу. – Как отрадно слышать, что молодое поколение помнит основы римского права! Фидуция! Проще говоря – фидуциарная сделка. Это же чистейший акт доверия, юноша. Латинское fiducia – верность, упование. Один субъект, фидуциант, передает свое имущество или права другому – фидуциарию. И передает не просто так, а на честном слове, для управления или в качестве залога. Фидуциарий становится юридическим собственником, но связан моральным долгом вернуть все обратно, как только цель будет достигнута. Понимаете ли вы глубинную суть этого юридического курьеза? Это абсолютная, обнаженная зависимость одного человека от порядочности другого!

Платон Пантелеймонович подался вперед, его приличный облик начал стремительно осыпаться, как сухая штукатурка. Голос снизился до доверительного сипения.

– Вот вы, юноша, оформляете акции. А ведь вся наша жизнь – это сплошная бабская фидуция. Возьмем мою бывшую. Ты ей, дуре, доверяешь самое ценное, что у тебя есть – свою жилплощадь, заначку в носке и, прости господи, душевный покой. Ты становишься фидуциантом. Переписываешь на нее, условно говоря, права владения своим телом и кошельком. И что делает эта фидуциарная кобыла? Она забирает твои активы в полное юридическое пользование! Ты думаешь, она будет управлять ими в твоих интересах? Черта с два!

Лицо Похотливого покраснело, пенсне съехало набок, а высокопарный слог окончательно уступил место привокзальной прямоте.

– Эта шкура берет твою фидуцию, садится на нее сверху и начинает крутить твоей собственностью, как цыган солнцем. Ты ей доверился, как римский патриций, а она ночью тащит в твою квартиру какого-нибудь прыщавого фидуциария из фитнес-клуба. И они на твоем диване, купленном в рассрочку, растрачивают твои последние резервные фонды! Ты прибегаешь, орешь: «Где моя верность?! Где честное слово?!» А она тебе в морду тычет юридическим фактом владения и посылает по матери. Бабам вообще нельзя доверять управление имуществом, у них же вместо римского права в башке одни шмотки и хахали. Сделка изначально провальная, юноша! Любая баба – это неблагонадежный агент, который оберет тебя до трусов и оставит сосать лапу под дождем!

Сосед по столику ретировался со скоростью напуганного зайца, оставив Платона Пантелеймоновича наедине с его бушующими гормонами. Похотливый тяжело отдувался, утирая пот с шеи обрывком чьего-то кассового чека.

С трудом затолкав обратно в брюки выбившийся подол рубахи, он вдруг замер. Взгляд его снова просветлел, плечи распрямились, а лицо приняло вид святого великомученика. Он изящно пододвинул к себе Спинозу и томным голосом крикнул официантке:

– Дитя мое, повторите кофий выдающемуся мыслителю современности!

Физиогномика

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, скрестив изящные ноги, и сквозь пенсне созерцал несовершенство бытия. Вокруг витал дух буржуазного благополучия: звенели фарфоровые чашечки, пахло корицей, а за соседним столиком приличные дамы, словно застрявшие в Серебряном веке, обсуждали благотворительный базар.

Платон Пантелеймонович мысленно парил в эмпиреях, размышляя о фатуме, детерминизме и тонкой душевной организации человека, которая, как известно истинным мудрецам, целиком и полностью отпечатана на челе его.

Благолепие разрушил вошедший господин с крайне примечательным лицом. Он сел у окна, подставив профиль солнцу.

Платон Пантелеймонович встрепенулся. Настало время применить великую науку – физиогномику, способную обнажить скрытые пороки и добродетели любого смертного. Он устремил на незнакомца строгий, почти научный взор.

– Взгляните на эту форму черепа, – тихо прошептал Платон Пантелеймонович, обращаясь к чашке ристретто. – Очевидная платицефалия. Плоское темя всегда выдает натуру приземленную, лишенную тяги к высшей философии. А надбровные дуги? Нависающие, массивные. Сие есть неопровержимый маркер упрямства, граничащего с глупостью. Великий Иоганн Каспар Лафатер в своих трактатах прямо указывал: человек с таким костным рельефом не способен к тонким чувствам.

Он сделал глоток и продолжил внутренний анализ, сверяя черты лица незнакомца с канонами древней науки.

– Обратимся к носу, – глаз Платона Пантелеймоновича лихорадочно заблестел. – Мясистый, картофелевидный, с широкими, раздувающимися ноздрями. Физиогномика учит: такие ноздри – признак необузданного гнева и страсти к чревоугодию. А ушные раковины? Маленькие, без выраженной мочки, прижатые к черепу. Лафатер бы содрогнулся! Это же классическое ухо дегенерата и вора. Глаза мелкие, глубоко посаженные, так называемый «свиной глаз». Человек с такими глазами постоянно замышляет подлость. Нижняя челюсть тяжелая, выдвинутая вперед – явный прогнатизм, свидетельствующий о звериных инстинктах и отсутствии морального тормоза.

Платон Пантелеймонович заерзал на стуле. Логическая цепь в его сознании ковалась быстро и беспощадно. Если у этого господина звериные инстинкты из-за челюсти, значит, он руководствуется исключительно похотью. Раз у него раздутые ноздри, значит, он ищет, где бы унюхать женский шлейф.

– Да-да, – бормотал Похотливый, и его благолепие начало стремительно осыпаться, как дешевая штукатурка. – Звериные инстинкты. А где инстинкты, там бабы. Этот тип явно шляется по кабакам. С такой-то рожей только девок за юбки хватать в подворотнях. У него же на лбу написано, что он бабу за косу – и в койку.

Голос Платона Пантелеймоновича стал тише, хриплее, а изысканный слог начал растворяться в мутном потоке личной одержимости. Пенсне съехало набок.

– Посмотрите на его губы, – слюна брызнула на скатерть. – Толстые, синюшные, слюнявые губищи. Ими только сиську мять в грязном притоне. Этот боров сто процентов всю получку спускает на портовых девок. Приходит к ним, смердит перегаром, валит на матрас, набитый тухлой соломой, и давай огульно лапать за все жирные места. Свиные глазки-то как масляно блестят! Небось представляет сейчас, как содрать рейтузы с какой-нибудь рыночной торговки. Хвать ее за ляжки цепкими лапами вора – уши-то, уши воровские! И пошел насаживать, пока кровать не развалится. Все бабы для него – просто куски мяса, кобылы племенные. Пыхтит, небось, как паровоз, потный, волосатый, пузо к пузу, слюни текут на подушку, а девка под ним только кряхтит да ждет, когда этот хряк физиогномический кончит свое грязное дело.

От яростного шепота Платона Пантелеймоновича задрожала чашка с ристретто. Одержимый анатом так увлекся описанием «хряка», что не заметил, как сам объект подошел со спины. Огромная ладонь с «воровским ухватом» легла Платону на плечо, а густой бас ласково спросил над ухом:

– Слышь, умник, тебе остатки плеши проредить или сразу фасад физиогномический подправить?

Фикология, альгология

Весеннее петербургское солнце робко золотило лепнину на потолке публичной библиотеки, где Платон Пантелеймонович Похотливый предавался высокому созерцанию.

Окружающий мир казался ему несовершенным черновиком, требующим строгой цензуры и глубокой философской огранки. Проходивший мимо библиотекарь неосторожно уронил на паркет увесистый том с надписью «Жизнь водорослей».

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Взгляд его упал на открывшуюся страницу с гравюрой ламинарии пальчаторассеченной. В голове мыслителя мгновенно щелкнул невидимый тумблер, запуская сложнейший механизм неоспоримой личной логики.

– Фикология! – громогласно провозгласил Платон Пантелеймонович, обращаясь к испуганной старушке за соседним столом. – Великая наука о водорослях, сокрытая от взоров невежественной толпы! Знаете ли вы, сударыня, что альгология – второе название сего учения – делит этих тварей на отделы с поразительной точностью? Люди глупы. Они смотрят на геополитику, на падение курса акций, а суть бытия кроется в талломе низших растений. Водоросли – основа всего. Взять хотя бы бурые водоросли, ту же ламинарию или фукус. Они крепятся к каменистому грунту специальными ризоидами. Намертво крепятся, понимаете? Как ненасытная баба цепляется ногтями в спину податливого кавалера в душной хрущевке после третьей бутылки дешевого портвейна.

Старушка судорожно сжала в руках ридикюль. Платон Пантелеймонович, чей голос уже утратил академическую томность, подался вперед. Глаза его зловеще заблестели.

– Вы только вдумайтесь в этот цинизм природы! Водоросли не имеют корней, стеблей и листьев. Одно сплошное, слизистое, податливое слоевище. Хламидомонада – это же чистой воды одноклеточная распутница. Носится в грязной луже, крутит своими жгутиками, завлекает, ищет, с кем бы слиться в экстазе изогамии. Да-да, у них там половой процесс, между прочим! Сплошной беспорядочный блуд в пресном водоеме. А спирогира? Эта зеленая тина, которая затягивает приличные пруды. Вы видели ее под микроскопом? Нити! Длинные, путаные нити, как небритые ноги гражданки с первого этажа, которая вечно выносит мусор в засаленном халате на голое тело и строит глазки местным алкашам.

Слушатели замерли. Пожилая библиограф попыталась призвать оратора к тишине, но Платон Пантелеймонович уже летел в бездну своего истинного призвания. Стиль его окончательно растерял петербургский лоск.

– А красные водоросли, багрянки? Порфира, родимения... Живут на такой глубине, куда свет почти не доходит. Там темно, сыро и пахнет тухлой рыбой. Самое то для их непристойных дел. У них же вообще спермации лишены жгутиков! Представляете эту убогую картину? Неподвижные мужские клетки тупо болтаются в воде, надеясь, что их случайно прибьет течением к женскому органу – карпогону. Да это же вылитый Васька-сантехник! Лежит пьяный на диване, разинув рот, и ждет, когда Лизка сама на него набросится, пока муж на смене в депо.

Похотливый поправил пенсне и продолжил:

– А как они размножаются в этих подводных зарослях? О, там творится такое непотребство, что любой портовый притон покажется институтом благородных девиц. Слизистые, мокрые гаметы трутся друг об друга в темноте, выделяют феромоны, устраивают массовую оргию прямо на коралловом рифе. Природа – это просто огромная, потная, незаправленная кровать, где сопливая зеленая жижа только и думает, как бы половчее спариться до наступления холодов!

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, вытер взмокший лоб рукавом поношенного пиджака и победоносно обвел взглядом притихший зал. Из угла послышался глухой обморочный стук – это свалилась со стула впечатлительная студентка педвуза. Пожилая библиограф, багровея лицом, яростно нажала тревожную кнопку под столом, крича на всю библиотеку:

– Степаныч, бросай кроссворд, тут какой-то маньяк-альголог бесчинствует!

Филактерия

Платон Пантелеймонович Похотливый нес свою просвещенную плоть сквозь весенний бульвар с грацией груженого теологией дредноута. Причалив к кофейному столику, он укротил воротничок-стойку и устремил на толпу взгляд человека, лично редактировавшего Ветхий Завет.

В его черепной коробке, свободной от мелких обывательских дум, величественно курсировали мысли о крахе гуманизма, сакральных пропорциях византийских апсид и фатальной необразованности прохожих, путающих Канта с кондуктором.

Насладившись своим чувством превосходства над толпой, Платон Пантелеймонович достал из портфеля книгу по истории древних культов. Одну из страниц украшала гравюра с изображением средневекового иудейского мудреца. На лбу и на левой руке старца были закреплены маленькие черные коробочки из окрашенной кожи копытных животных, удерживаемые длинными кожаными ремнями.

– Филактерия... – благоговейно прошептал Платон Пантелеймонович, пробуя слово на вкус. – Какая глубина духа! Тфилин, если говорить на иврите. Люди несведущие думают, что это просто кожаные кубики. Но ведь внутри них – пергаментные свитки с отрывками из Торы! Четыре священных текста, написанных вручную безупречным почерком ассирийского письма. Это же абсолютный фокус концентрации разума на божественном законе. Кожа должна быть только от чистого животного, ни единого зазора, идеальный квадрат. Верхняя коробочка на лоб – как символ обуздания гордыни и мыслей. Нижняя на руку – ближе к сердцу, дабы умерить плотские порывы.

В этот момент за соседний столик приземлилась дама в пунцовой шляпе. Она с хрустом разломила круассан, и капля жирного крема упала прямо на ее кружевное декольте.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Набожный старец с гравюры мгновенно испарился из его головы.

– Тфилин, говорите? Обуздание порывов? – пробормотал он уже вслух, косясь на сочный круассан и то, что под ним. – Ну да, конечно. Раскатали губу. Сама идея обмотать мужчину ремнями, чтобы он не думал о грехе – это же чистой воды признание капитуляции! Вот взять эти кожаные шнуры. Зачем их наматывать семь раз вокруг предплечья? Да потому что если мужика не связать по рукам и ногам, как брыкающегося кабана, он тут же потащит эту пунцовую шляпу в ближайшие кусты!

Он подался вперед, его благообразный голос прилично снизил регистр, переходя на сиплый шепот.

– Вы только вдумайтесь в эту механику. Коробочка на лбу! Они пытались заколотить дурные мысли досками, как подвал с гнилой картошкой. А мысли-то сверлят! Тексты внутри говорят о преданности, а в башке-то у него в этот момент – бабы! Жирные, потные, деревенские бабы с подойниками. И никакой пергамент из шкуры ягненка не удержит мужика, если у него в паху начинает припекать, как на сковородке. Эти ремни на руке – это же чистый БДСМ древнего мира, суррогат, чтобы хоть как-то перетерпеть зуд!