Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 5

Соседка со шляпой поперхнулась кофе и испуганно посмотрела на благородного господина. Но Платона Пантелеймоновича было уже не остановить, его несло в глухую, зловонную чащобу физиологии.

– Священный квадрат, говорите? Идеальная форма? Да ладно! Любой мужик знает, что идеальная форма – это круглая бабья задница, а вовсе не кожаный ящик! И вся эта религиозная упряжь придумана только потому, что без нее средневековый обыватель сорвал бы с себя порты и бегал бы за девками по синагоге, оглашая окрестности диким сквернословием. Да и бабы хороши – нацепят кружева, нажрутся булок, сидят, манят своими пазухами, пока у приличного человека в штанах филактерия дыбом встает! Тьфу, сплошной разврат и похоть, прикрытые цитатами!

Он с треском обрушил кулак на столик, пустив кофейную гущу плясать по кружевам испуганной соседки. Тяжело сипя, как перегретый паровоз, Платон Пантелеймонович уставился на ее колыхающееся декольте абсолютно дикими, маслеными зенками.

Извилины теолога окончательно закоротило на бабьем мясе: он шумно втянул ноздрями воздух и потянулся к чужому круассану, заставив даму взвизгнуть, швырнуть в него солонкой и с позором бежать из кофейни под раскатистый хохот виновника этого безобразия.

Филигранность

Платон Пантелеймонович Похотливый нес свою эрудицию сквозь пространство кофейни со страстью миссионера и грацией породистого индюка. Скрестив ноги так плотно, словно охранял главную тайну мироздания, он мысленно дирижировал уличным движением и раздавал оценки министрам иностранных дел.

Мир вокруг казался ему грубой заготовкой, которой катастрофически не хватало лоска. Платон Пантелеймонович хмурил брови и страдал: человечество упорно отказывалось жить по законам высшего пилотажа и тончайшей филигранности.

Филигранность сегодня занимала все его мысли. Это ювелирное понятие он трактовал как вершину цивилизации. Изначально филигрань – от латинских слов filum (нить) и granum (зерно) – означала древний вид ювелирной техники. Мастер вручную спаивал тончайшую золотую или серебряную проволоку, создавая ажурный, невесомый узор, и украшал его крошечными металлическими шариками-зернами.

Для Платона Пантелеймоновича это слово было синонимом абсолютной точности, ювелирной четкости и высшего пилотажа в любом деле. Филигранным мог быть дипломатический ход, игра пианиста или расчет архитектора. Без этой точности мир, по его мнению, превратился бы в грубую, неотесанную глыбу.

В этот момент официант, несший поднос к соседнему столику, слегка оступился. Фарфоровая чашка звякнула о блюдце, и капля черного кофе упала на белоснежную скатерть.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его идеальный космос дал трещину. Он пристально посмотрел на кофейное пятно, затем на испуганного юношу-официанта, и шумно вздохнул.

– Вот она, трагедия современности, – произнес он вслух, обращаясь к сидевшей за соседним столом даме. – Полное отсутствие филигранности. А ведь именно ювелирная точность движений отличает истинного мастера от плебея. Посмотрите на эту каплю! Это же геополитический крах в миниатюре. Неверный шаг, отсутствие баланса – и все летит в тартарары. Точность, милочка, нужна во всем. В микронах, в долях секунды.

Дама вежливо улыбнулась и уткнулась в телефон. Но Платона Пантелеймоновича было уже не остановить. Логические шестеренки в его голове завертелись с бешеной скоростью, выстраивая безупречную, как ему казалось, причинно-следственную связь.

– И где же, спросите вы, эта филигранность проявляется ярче всего? – продолжал он, повышая голос. – В маневрах! В умении зайти с фланга, обойти острые углы. Взять хотя бы этих... баб. Да-да, обычных баб, которых вы видите на улицах. Вы думаете, они понимают толк в ажурном плетении смыслов? Черта с два! Логика у них, скажу я вам, топорная, зато шкура требует ювелирного подхода.

Похотливый отхлебнул какао и продолжил:

– Вот идет, скажем, Зинка из четвертой парадной. Юбка – три сантиметра от пояса, колышется, как знамя революции. Чтобы к такой подкатить и не получить по роже сумкой, нужна филигранность покруче, чем у Фаберже. Тут надо аккуратно, сука, как сапер, прощупывать почву, шептать на ухо всякую высокопарную чушь про звезды, пока ее бдительность засыпает. А как только она растаяла – бац! – и ты уже расстегиваешь этот чертов лифчик сзади. И вот там, между прочим, на этих кружевах китайских, тоже ведь филигранность! Зацепишь не так пальцем – порвешь к чертям собачьим всю конструкцию, и прощай, романтика, начнется ор про испорченные шмотки. А потом следующее испытание – трусы их вонючие в синий цветочек через голову снимай.

Гордо раздув ноздри, маэстро поправил безупречные брюки, под которыми скрывались точно такие же семейники в синий цветочек, какие он только что филигранно обличал.

– Так что вся мировая история, все эти ваши падения империй и кофейные пятна – они исключительно от того, что мужики разучились тонко работать руками в постели, а бабы стали слишком требовательны к качеству предварительных ласк. Без ювелирного тыка, дорогая моя, мы все обречены на экзистенциальный провал и полную деградацию.

Поставив жирную логическую точку, Платон Пантелеймонович замер в ожидании заслуженных оваций. Однако кофейня ответила ему звенящим, как пустой таз, безмолвием. Лишь бородатый хипстер за угловым столиком громко и нервно сглотнул матча-латте. Но тишину нарушил зычный баритон уборщицы со шваброй:

– Слышь, Цицерон, ноги подними, филигранный ты наш, а то щас ведро на твой геополитический костюм опрокину.

Платон Пантелеймонович мгновенно сдулся, поджал ноги и уткнулся в остывшее какао. Его хрупкий космос высшего пилотажа и тонких материй в очередной раз был вероломно растоптан грубой, неотесанной реальностью, не смыслящей в предварительных ласках.

Филистерство

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел у окна кофейни, поджав губы с видом оскорбленного пророка, учение которого променяли на золотого тельца. Вокруг копошились они – мещане, обыватели, душная толпа. Платон Пантелеймонович презирал филистерство всей своей утонченной душой.

Филистер – это ведь не просто человек без вкуса. Это страшный социальный феномен. Это торжество самодовольного ничтожества, возведенное в абсолют. Филистерство измеряет вселенную исключительно выгодой, кошельком и кухонным уютом. Оно слепо к искусству, глухо к философии и трусливо перед лицом подлинного духа.