Пелагеевы сны. Книга первая. Пока я сплю

- Я войду. Не потому, что доверяю тебе или поверила в Гею. Мне самой интересно, что со мной происходит и зачем ты меня нашёл.

Пелагея поставила ногу на прозрачную ступень. Та оказалась твёрдой и слегка замерцала. Лагей шёл на шаг позади; его ступни в открытой обуви, похожей на римские сандалии, ступали почти бесшумно. Он не торопил её и не предлагал помощи.

Внутри не было ни коридора, ни кабины. Светлое почти пустое пространство открылось сразу; стены меняли прозрачность вслед за её взглядом, в центре висели два сиденья.

- А как ты управляешь этой штукой, если здесь нет ни приборов, ни рычагов?

- Линза связана с моими внутренними системами и реагирует на намерение. Отдельный механизм управления ей не требуется.

- Значит, она слушается тебя почти как часть собственного тела?

- Не совсем. Скорее мы на время становимся частью одной системы.

Пелагея посмотрела на вставку у него на груди. Руля и кнопок не было, но мысль, что Лагей может не замечать границу между собственной волей и работой линзы, ей не понравилась.

- Удобно. Только я бы на твоём месте сначала выяснила, кто кем управляет.

Пелагея осторожно опустилась на воздушное сиденье, и оно мягко приняло форму её тела. Лагей сел рядом и прикоснулся к вставке на груди; по ней прошёл короткий серебристый импульс.

- Сейчас тебе покажется, что мы поднимаемся, - предупредил Лагей. - Линза показывает переход как движение, хотя расстояние мы не преодолеваем.

- Очень понятно объяснил, - пробормотала Пелагея.

Никакого рывка не произошло. Стены и пол сделались прозрачными. Стадион, школа и верхушки тополей беззвучно уходили вниз, хотя сама Пелагея движения не чувствовала.

- Господи, - прошептала она, завороженно наблюдая за происходящим.

Когда город исчез под облаками, Пелагея вцепилась в сиденье. Лагей предложил приглушить её эмоции до конца перехода - так буднично, будто речь шла о слишком ярком свете.

- Нет, - ответила Пелагея. - Что бы со мной ни происходило, чувствовать это я предпочитаю полностью.

В этот миг земной свет исчез. Вокруг сгустилась темнота, затем проступили тонкие световые линии, переплетавшиеся во всех направлениях. Ни скорости, ни движения Пелагея не чувствовала.

- Где мы? - в замешательстве спросила она.

- Между точками контакта. То, что ты видишь, - уже не Земля и ещё не Налойя.

За стеной текли свет и туман. Впереди разрасталось сияние, из которого проступила планета: серебристые области, тёмные материки и прозрачные Купола под розоватым светом огромного небесного тела.

Вокруг тянулись бесчисленные Нити - одни уходили к поверхности, другие терялись в пространстве, соединяясь и распадаясь.

- Это… - в восхищении выдохнула она.

- Налойя, - произнёс Лагей, предвосхитив вопрос. - Добро пожаловать.

- Какая же она… - начала Пелагея и замолчала.

«Красивая» было слишком слабым словом. Налойя казалась огромной, спокойной и одинокой - перед ней хотелось молчать.

Лагей встал рядом. Приближались Купола, между ними двигались платформы, а Нити расходились перед линзой - если только ей это не мерещилось.

Да, она согласилась только посмотреть ради интереса.

Но теперь становилось ясно: одним взглядом всё не закончится.

А между тем…

К овощному магазину Пелагея пришла позже обычного и сразу поняла, что привезли помидоры.

Очередь начиналась возле дверей, огибала угол здания и заканчивалась почти у мусорных баков. Люди стояли с сумками, авоськами, эмалированными вёдрами и выражением терпеливой обречённости, которое в советском человеке воспитывалось не хуже грамотности.

Пелагея остановилась в конце очереди и тяжело перевела дыхание. Она собиралась взять килограммов шесть. Себе столько не требовалось, но хотелось закатать несколько банок для детей. Люда любила помидоры в собственном соку. А Эдик каждый год уверял, что никакие заготовки ему не нужны, и потом первым открывал привезённые банки.

- Вот ведь, - пробормотала Пелагея. - Не нужны ему. Только исчезают почему-то слишком быстро.

Стоявшая впереди женщина с большой хозяйственной сумкой обернулась, но, поняв, что старуха разговаривает сама с собой, потеряла интерес. Очередь двигалась медленно. И через десять минут у Пелагеи заболела поясница, ещё через десять начало тянуть колено. Она переносила вес с одной ноги на другую, но легче не становилось. Впереди спорили, сколько ящиков привезли и всем ли хватит. Мужчина в рабочей куртке пытался пройти без очереди, уверяя, что ему «только спросить», и немедленно вызвал общее возмущение. Две женщины обсуждали, у кого муж больше пьёт, причём обе говорили с такой гордостью, будто участвовали в соревновании.

Пелагея посмотрела на лавку возле магазина. Она была занята тремя крепкими женщинами средних лет, которые не собирались вставать.

- Простите, можно я немного посижу? Ноги разболелись.

- У всех ноги болят. Мы тоже с работы устали.

- Я понимаю. Потому и спрашиваю, а не требую. Сидите. Я уж как-нибудь.

Пелагея отвернулась, прежде чем раздражение перешло в ссору. Раньше она непременно сказала бы что-нибудь резкое. Теперь сил на справедливое возмущение было жаль почти так же, как денег. Тем временем очередь продвинулась на несколько шагов.

А Пелагея вдруг вспомнила Лагея. Не его лицо и не странную одежду, а то внимание, с которым он смотрел на неё и слушал каждое слово. Возможно, для него она была всего лишь необъяснимым явлением, удавшимся опытом или следом какой-то там давно исчезнувшей Геи. И всё же рядом с ним Пелагея впервые за много лет почувствовала себя интересной.

Не полезной детям, нужной для очередной банки помидоров, не больной старухой, которую следует навестить и уговорить сходить к врачу. Просто интересной - настолько, что кто-то внимательно следил за её мыслями, ждал ответа и замечал каждую перемену в её лице.

В молодости ей казалось, что любовь именно с этого и начинается: один человек вдруг выделяет другого из всех остальных и уже не может смотреть мимо. Потом жизнь объяснила, что внимание ещё ничего не обещает. Оно может оказаться любопытством, жалостью или выгодой.

У Лагея, скорее всего, был научный интерес. Пелагея усмехнулась. Ну и пусть. В её возрасте выбирать, чем вызвано внимание к ней, не приходилось. А почувствовать, что ты ещё способна кого-то удивить, всё равно оказалось приятно.

- Совсем старая стала, - пробормотала она, но на этот раз без досады.

Очередь сдвинулась, и Пелагея вместе со всеми сделала несколько шагов к прилавку. Вскоре они добрались до дверей. В магазине пахло мокрыми ящиками, землёй и кисловатым помидорным соком. За прилавком продавщица устало перекладывала овощи, не глядя на покупателей.

- Сколько?

- Шесть килограммов. Детям закрою.

- Много берёте, - прокомментировала продавщица, кинув быстрый взгляд на Пелагею, и начала бросать помидоры на весы.

Несколько оказались помятыми, один треснул и выпустил сок. Пелагея хотела попросить заменить его, но передумала «ввязываться в драку». Дома обрежет. Всё равно пойдёт в банку. Она расплатилась, разложила помидоры по двум авоськам и, с трудом их подняв, медленно двинулась домой.

На улице было душно и жарко. Очередь по-прежнему тянулась вдоль стены. Уже другие женщины сидели на лавке. Сумки оттягивали руки. Колени болели. Платье прилипло к спине. Ничего чудесного вокруг не происходило. И всё же под усталостью жило непривычное ожидание. Пелагея стыдилась его, сердилась на себя, объясняла всё одиночеством, старостью и слишком ярким сном.

Но вечером, ставя на стол банки и перебирая помидоры, Пелагея несколько раз ловила себя на одной и той же мысли.

Ей хотелось снова увидеть Налойю.

Г