Пелагеевы сны. Книга первая. Пока я сплю

Ирина Селина

Пелагеевы сны. Книга первая. Пока я сплю

ПРОЛОГ

Крышка картонной коробки заедала, и Ирише пришлось поддеть её ножом. Картон хрустнул, по комнате поплыл сухой запах старой бумаги, пыли, застарелого табака и чего-то ещё - то ли дешёвого мыла, то ли бабушкиного шкафа, в котором десятилетиями лежали выглаженные платки, письма и вещи, давно потерявшие своё назначение, но не право занимать место.

Коробка нашлась на верхней полке отцовской кладовки. После смерти Эдуарда квартиру разбирали долго и неохотно. Каждая вещь требовала решения: оставить, выбросить, отдать. Родственники уставали, начинали спорить, откладывали работу до следующей недели, а потом снова собирались среди старых сервизов, выцветших фотографий и одежды, которую никто уже не наденет.

На крышке коробки отцовским почерком было выведено:

«МАМА. ТЕТРАДИ. НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ».

Последние два слова были подчёркнуты дважды.

Ириша усмехнулась. При жизни отец относился к рассказам Пелагеи Поликарповны с раздражённым недоверием, а потом всё-таки сохранил её записи. Возможно, не читал. Возможно, прочитал и никому не сказал. С возрастом Эдуард научился молчать о вещах, над которыми в молодости смеялся громче всех.

Внутри лежали школьные тетради в клетку, толстые общие - в серых и синих обложках, несколько блокнотов, пачка листов, перевязанная выцветшей тесьмой, и старый календарь за тысяча девятьсот восьмидесятый год. Рядом, завёрнутая в пожелтевший носовой платок, лежала тяжёлая стеклянная пепельница - бабушкина любимая. На полях календаря бабушка записывала всё подряд: когда заплатить за свет, кому вернуть три рубля, сколько соли положить на банку помидоров, в какой день ждёт Людмилу и когда Эдуард опять обещал приехать.

Рядом с одной из дат стояло крупно:

«ЗАПИСАТЬ СОН. СРАЗУ. НЕ ЛЕНИТЬСЯ!»

Ириша провела пальцем по продавленной бумаге.

Пелагея Поликарповна писала, сильно нажимая на ручку, словно боялась, что слова могут не удержаться на странице. Некоторые буквы пробивали лист и отпечатывались на следующем. Строки постепенно поднимались вверх, потом резко сползали вниз; важные мысли подчёркивались, особенно важные обводились в рамку, а рядом иногда появлялось сердитое: «Глупость», «Не так было», «Уточнить в следующий раз».

Почерк изменился с годами. В первых тетрадях он был крупным, уверенным, почти учительским. В последних буквы дрожали и теснились одна к другой. Но голос оставался тем же.

Ириша открыла первую тетрадь.

На внутренней стороне обложки было написано:

«Если кто-нибудь когда-нибудь станет это читать, прошу не делать поспешных выводов. Я сама их делала достаточно».

Ниже, уже другими чернилами, добавлено:

«И почти всегда ошибалась».

Ириша невольно улыбнулась. Именно так бабушка и разговаривала: сначала объявляла что-нибудь с полной уверенностью, а через минуту сама же разрушала собственное заявление. Не из нерешительности, а просто не любила выглядеть глупее, чем была, даже перед самой собой.

На первой странице стоял заголовок:

«Немного обо мне, чтобы было понятно, кому всё это приснилось».

Дальше начинался текст.

«Меня зовут Пелагея Поликарпова. Впрочем, люди моего возраста обычно представляются с отчеством, потому что после шестидесяти имя без отчества звучит так, будто тебя либо собираются отругать, либо уже записали в младшую группу детского сада.

Итак, Пелагея Поликарповна. Мне шестьдесят шесть лет. За окном тысяча девятьсот восьмидесятый год. Живу одна. Дети взрослые, занятые, у каждого свои дела, неприятности и уважительные причины не приезжать. Телефона у меня нет, здоровье капризное, а потому разговоров в моей жизни стало так мало, что я начала разговаривать сама с собой.

Сразу предупреждаю: с ума я не сошла. По крайней мере, окончательно.

Старость вообще устроена несправедливо. Внутри человек иногда думает почти так же, как в тридцать лет, а тело каждое утро сообщает ему свежие новости: сегодня не сгибается колено, завтра тянет спину, послезавтра сердце решает напомнить, кто в доме хозяин. И всё-таки старость - это не только болезни. Это ещё привычка ничего не выбрасывать, никому сразу не верить и заранее знать, чем закончится разговор, который собеседник только собирается начать.

Но со снами я ошиблась. Они начались один за другим и очень быстро перестали походить на обычные. Я просыпалась, а потом при следующем засыпании возвращалась туда же, где всё оборвалось. Там были места, которых я никогда не видела, существа, о которых ничего не читала, и слова, смысла которых поначалу совершенно не понимала.

Одно из этих мест называлось Налойя. Звучит нелепо. Я знаю. Ещё нелепее то, что во сне оно казалось настоящим».

На этом месте Ириша остановилась.

Налойя.

Она помнила тот вечер, когда бабушка впервые произнесла это название за семейным столом. Отец расхохотался, мать велела ему не дразнить пожилого человека, а сама тут же заговорила о чём-то другом. Только Ириша потребовала рассказать всё с самого начала.

Ей было четырнадцать. Она носила юбку, которую отец считал безобразно короткой, собиралась стать то актрисой, то археологом, то писателем и была уверена, что мир скрывает гораздо больше чудес, чем взрослые способны заметить.

Позже, когда родственники разошлись по комнатам, Ириша осталась с бабушкой на кухне. Пелагея Поликарповна складывала вымытые чашки в шкаф и ворчала, что зря вообще начала рассказывать о снах: только людей смешить.

- А мне интересно, - сказала Ириша.

- Тебе сегодня всё интересно.

- Потому что ты нормально не рассказываешь. Начинаешь с одного, потом перескакиваешь на другое.

- Я не перескакиваю. Я забываю.

Бабушка поставила чашку на полку и недовольно посмотрела на собственную руку, словно именно она была виновата в несовершенстве памяти.

- Просыпаюсь - всё помню. И комнату, и музыку, и что мне говорили. А пока встану, пока лекарства приму, пока чайник поставлю - половина рассыпалась.

- Так записывай.

- Что записывать?

- Всё. Как проснулась - сразу бери тетрадь и пиши.

- Очень удобно. Человек еле глаза разлепил, не понимает, на каком он свете, а ты ему сразу: пиши.

- Положи тетрадь возле кровати.

- Она у меня там мешаться будет.

- Тогда на табуретку.

- На табуретке лекарства.

- Лекарства подвинь.

Бабушка посмотрела на внучку поверх очков.

- Легко тебе распоряжаться моими лекарствами.

- Ба, ты же сама говоришь, что потом половину забываешь.

- Не половину… Треть.

- Сейчас была половина.

- Сейчас память хуже.

Ириша рассмеялась и, не дождавшись согласия, убежала в комнату. Через минуту вернулась со школьной тетрадью и положила её на стол перед бабушкой.

- Вот. Начинай.

- Сейчас?

- Сейчас напиши то, что ещё помнишь.

- И кому это нужно?

Вопрос прозвучал не сердито, а скорее устало, и Ириша перестала улыбаться. К тому времени бабушка уже привыкла, что её рассказы перебивают, переводят в шутку или выслушивают тем особенным терпеливым тоном, которым разговаривают с детьми и очень пожилыми родственниками.

- Мне нужно, - сказала Ириша. - Я прочитаю.

- Ты сегодня прочитаешь. Завтра тебе другое понадобится.

- Неправда.

- Правда. В твоём возрасте каждый день новая жизнь.

- Тогда я всем своим будущим «я» прикажу это прочитать.

- Ишь, какая настойчивая, - фыркнула бабушка. - Вся в отца.

- Не-а. В тебя.

- Не льсти, - сказала Пелагея Поликарповна, но довольную улыбку скрыть не сумела.

- Я вырасту и напишу книгу.

- Про старуху, которой инопланетяне снятся?

- Почему нет?

- Потому что над такой книгой будут смеяться.

- Пусть смеются. Главное, чтобы читали, - заявила Ириша и даже топнула ногой, изображая человека, который уже принял важное литературное решение.

Бабушка долго смотрела на неё, а потом взяла тетрадь, повертела в руках и недовольно заметила:

- В клетку неудобно. У меня от этих клеточек мысли строем ходить начинают.

На следующий день Ириша привезла ей две толстые тетради в линейку…

Воспоминание оборвалось, когда под пальцами взрослой Ириши хрустнула старая страница.

Она снова сидела в отцовской квартире. За стеной разговаривали родственники, в коридоре передвигали мебель, а бабушкин голос существовал теперь только в памяти и в неровных строчках, лежавших перед ней.

Ириша перевернула страницу. Было видно, что поначалу Пелагея записывала понемногу: отдельные детали, обрывки разговоров, названия, которые боялась забыть. Потом стала восстанавливать целые сцены. А через неделю пожаловалась внучке, что никак не научится описывать саму себя.

Этот разговор Ириша тоже помнила.

Бабушка сидела за столом, положив перед собой раскрытую тетрадь, и смотрела на исписанную страницу с таким раздражением, словно текст был составлен кем-то посторонним ей назло.

- А чего там уметь? - удивилась Ириша.

- Очень легко рассуждать, пока не приходится писать: «Я медленно поднялась, потому что у меня больная спина и лишний вес».

- Ну и пиши.

- Не буду.

- Почему?

- Потому что глупо выглядит.

- А если это правда?

- Не всякую правду приятно писать... Особенно про себя.

- Тогда не пиши «я».

- А что писать?

Ириша сосредоточенно подняла глаза к потолку, а затем театрально продекламировала:

- «Пелагея медленно поднялась».

- Это ещё зачем? - в недоумении нахмурилась бабушка.

- Как в книге. Ты будешь героиней.

- Очень мне этого не хватало.

- Зато сможешь описывать себя со стороны.

Пелагея задумалась, потом осторожно прочла вслух:

- «Пелагея медленно поднялась с кровати, держась за поясницу».

- Вот видишь! Нормально же? Так и продолжай.

- «Она огляделась и поняла, что сидит посреди неизвестного места в одной ночной рубашке».

Ириша прыснула.

- Что смешного? - строго спросила бабушка.

- Ничего.

- Вот именно. А если бы я написала: «Я сидела в одной рубашке», ты бы уже под столом валялась.

- Не валялась бы.

- Валялась бы. Я тебя знаю.

С того дня Пелагея стала писать о себе в третьем лице.

Ириша видела это по первым страницам. Бабушка начинала с «она», потом незаметно переходила на «я», сердито зачёркивала целые строки и приписывала на полях: «Опять полезло Я». Иногда в середине серьёзной сцены появлялось замечание, не имевшее к происходящему никакого отношения:

«Здесь Пелагея, вероятно, выглядела ужасно. Но поскольку зеркала рядом не было, утверждать не берусь».

Ириша листала тетрадь медленно, узнавая знакомые интонации раньше, чем смысл. В некоторых местах бабушка спорила сама с собой: записывала одно объяснение, через несколько страниц отвергала его, потом возвращалась к первоначальному, но уже с оговорками.

Она не писала как человек, которому открылась истина. Она писала как человек, столкнувшийся с чем-то непонятным и не желавший ни поверить слишком легко, ни забыть слишком быстро.

На одной странице стояло:

«Сегодня снова видела тот же зал. Если это обычный сон, почему я помню, где находится выход?»

На другой:

«Вчера решила, что всё придумала. Сегодня увидела место, которое не успела рассмотреть в прошлый раз. Оно было именно там, где я ожидала. Не знаю, что это доказывает. Возможно, только то, что упрямство действует даже во сне».

И дальше:

«Названия повторяются без изменений. Я специально записываю их сразу, хотя половина звучит так, что нормальному человеку язык сломать можно».

Рядом с одним словом было приписано:

«Не уверена в произношении. Спросить ещё раз у Лагея».

И ниже:

«Спросила. Замолчал дольше обычного, а потом заявил, что уже объяснял. Видимо, опять недоволен, что я забыла. Вероятно, мужчины одинаковы везде».

Ириша тихо рассмеялась. Смех вышел коротким и тут же стих. Комната снова стала пустой. Тетрадь лежала у неё на коленях, и она вдруг остро почувствовала разницу между памятью о человеке и самим человеком. Можно было вспомнить, как бабушка щурилась, когда не верила; как резко отдёргивала руку, если её пытались поддержать без разрешения; как говорила «не выдумывай», когда волновалась; как сердилась на детей и всё равно готовила для них больше, чем могла съесть сама.

Можно было даже услышать её голос внутри себя. Но ответить она уже не могла.

Ириша закрыла глаза, потом снова посмотрела на страницу. Бумага была настоящей. Почерк - настоящим. Зачёркивания, кляксы, след от чашки на полях - тоже. И всё же человека, который оставил эти следы, больше не было.

После смерти бабушки тетради долго оставались у Эдуарда. В семье о них почти не говорили. Кто-то считал записи странностью одинокой пожилой женщины, кто-то - способом отвлечься от болезней, а кто-то предпочитал вовсе не вспоминать. Ириша несколько раз просила отца отдать их ей, но он отвечал, что сначала сам разберётся.

Наверное, так и не разобрался. А может быть, разобрался настолько, насколько сумел, и именно поэтому написал на коробке: «Не выбрасывать».

Ириша взяла вторую тетрадь, потом третью. Заголовки шли один за другим: сон первый, сон второй, сон третий. Названия мест повторялись. Разговоры продолжались с той точки, на которой обрывались раньше. На полях появлялись уточнения, сделанные через несколько дней:

«Коридор был не белый, а почти прозрачный».

«Не уверена, что это музыка. Скорее звук, который почему-то вспоминается как музыка».

«Сегодня увидела это снова. Значит, в прошлый раз не показалось».

Чем дальше Ириша читала, тем меньше записи напоминали случайный набор ночных впечатлений. Но и уверенного рассказа о настоящем путешествии в них не было. Пелагея сомневалась, раздражалась, шутила, обвиняла собственную память, иногда прямо писала: «Возможно, всё это бред».

И всё-таки продолжала.

Она не пыталась убедить будущего читателя, не строила теорий, не объявляла себя избранной и не объясняла, почему именно с ней произошло нечто необычное. Она просто записывала увиденное - настолько честно, насколько могла, - и оставляла рядом собственные сомнения.

Это и тревожило сильнее всего.

Выдумка обычно старается выглядеть убедительной. Бабушкины записи, напротив, словно всё время сопротивлялись собственной убедительности.

Ириша снова нашла первую тетрадь, поправила потрескавшуюся обложку и перелистнула несколько страниц назад.

В верхнем углу бабушка вывела:

«Начинать отсюда. Всё предыдущее - разговоры и оправдания».

Ниже стоял аккуратный заголовок:

«Сон первый. Странное место».

Ириша провела ладонью по странице, словно разглаживая не бумагу, а расстояние между тем вечером и собой нынешней.

Потом устроилась удобнее, придвинула лампу и начала читать.

ЧАСТЬ 1 ГЛАВА 1 Сон перый. Странное место

Первое, что удивило Пелагею, - отсутствие боли, хотя поняла она это не сразу. Открыв глаза, женщина по многолетней привычке прислушалась к собственному телу, ожидая знакомой тяжести в груди и ломоты в пояснице, но тело почему-то молчало.

Она осторожно приподнялась и села. Ничего не кольнуло, не потянуло, не заставило задержать дыхание и переждать первый болезненный толчок нового дня.

- Это что ещё такое? - пробормотала Пелагея, машинально проведя рукой по лицу в поисках очков.

Очков тоже не оказалось, а когда она огляделась, то окончательно поняла, что находится не у себя дома.

Вокруг было светло, однако определить источник света не удавалось. Он исходил не из окна, не из лампы и не с потолка, а словно присутствовал в самом воздухе - мягкий, ровный, рассеянный, без теней и резких переходов. Белизна помещения светилась изнутри, стены казались почти прозрачными, углов не было видно, как не было двери и даже намёка на неё.

Пелагея опустила ноги с низкого широкого ложа и медленно поднялась. Сделала это легко, не ища рукой опору и не замирая перед первым движением, отчего сразу насторожилась. Не доверяя собственным ощущениям, она осторожно присела и снова выпрямилась.

Колени послушались без боли.

- Господи… - вырвалось у неё почти испуганно.

Радость оказалась настолько сильной, что поначалу больше походила на тревогу. Боль давно стала частью её жизни, такой же привычной, как утренний чай, старый халат или таблетки на тумбочке, и теперь, когда она исчезла, Пелагея чувствовала себя человеком, у которого внезапно отняли не только мучение, но и хорошо знакомый порядок вещей.

Она сделала несколько шагов по тёплому гладкому полу, едва заметно пружинившему под ступнями. Прохладный чистый воздух входил в лёгкие свободно, словно грудную клетку кто-то осторожно освободил от тугой повязки.

- Так, - сказала Пелагея, прислушиваясь к собственному дыханию. - Это уже интересно.

Почти сразу ей пришло в голову более простое и потому куда менее приятное объяснение.

- Неужто померла?

Она перекрестилась и снова огляделась, теперь уже пытаясь определить, похоже ли это место на загробный мир. Покойная Валентина Ивановна из соседнего подъезда, пережив однажды клиническую смерть, уверяла весь двор, что видела тоннель, яркий свет и что-то вроде ангелов. Здесь свет имелся, зато ни тоннеля, ни ангелов Пелагея не обнаружила, как не обнаружила и приличной лавочки, на которую можно было бы присесть, спокойно осмотреться и решить, что делать дальше.

Подойдя к ближайшей стене, она осторожно коснулась её ладонью. Под пальцами пробежала серебристая рябь, похожая на круги по воде, и Пелагея немедленно отдёрнула руку. Рябь исчезла. Подождав немного, она снова прикоснулась к поверхности, и та посветлела именно там, где лежала её ладонь, словно откликнулась на прикосновение.

- Нет, - решила Пелагея. - Если это рай, то какой-то чересчур затейливый.

Помещение было почти пустым. Кроме ложа, на котором она очнулась, здесь не было ни мебели, ни привычных вещей, по которым можно было бы догадаться о его назначении. Всё вокруг выглядело новым, чистым и совершенно безличным, будто здесь никогда не жили, не ели, не спали и не оставляли предметов не на своих местах.

Однако тревожила её не пустота комнаты, а постепенно усиливавшееся ощущение чужого присутствия. Оно не походило на ночной страх в одинокой квартире, когда мерещится шорох за дверью или шаги этажом выше. Пелагея почти не сомневалась, что кто-то действительно наблюдает за ней настолько внимательно, что от этой невидимой сосредоточенности становилось неуютно.

Она резко обернулась, однако за спиной были только ровный свет, прозрачная поверхность стены и едва заметное отражение, в котором невозможно было различить черты лица.

Это Пелагее не понравилось. Раз уж её занесло неизвестно куда, хотелось хотя бы убедиться, что она по-прежнему остаётся собой.

В тишине возник тонкий протяжный звук. Поначалу он был настолько тихим, что женщина приняла его за звон в ушах, однако через несколько мгновений повторился, стал глубже и наполнил пространство. По-прежнему нельзя было понять, откуда он исходит.

Это была не мелодия в обычном смысле, не песня и не музыка, которую можно напеть, а скорее далёкий зов, воспринимаемый не только слухом, но и телом. В нём не было ничего узнаваемого, и одновременно слышалось что-то мучительно близкое.

Пелагея замерла, потому что вместе с этим звуком из глубины памяти поднялось прикосновение холодных маминых пальцев в переполненной теплушке, запах мокрой шерсти и тяжёлого человеческого дыхания, стук колёс, под который когда-то казалось, что весь мир движется куда-то во тьму, а мать держит её так крепко, словно одним этим ещё можно что-то спасти.

Почти сразу к первому воспоминанию присоединились другие: сырой подвал, колючая солома под щекой, далёкий гул, похожий то ли на взрыв, то ли на ветер, и детское ощущение, что мир может закончиться в любую минуту, а никто даже не успеет этого заметить. Затем память перенесла её на допрос в гестапо, где пахло табаком и холодной кожей, где задавали вопросы и долго смотрели в лицо, ожидая ответа, которого она не знала или не хотела давать.

Тогда у неё был жар. Она почти не понимала, что происходит, а потом провалилась в темноту и впервые услышала этот странный звук, который пришёл неизвестно откуда, заглушил панику и увёл её в сон, где были свет, непривычная тишина и место, не похожее ни на деревню, ни на больницу, ни на церковь, ни на смерть.

Пелагея много лет не вспоминала тот сон, потому что решила, что он был порождён лихорадкой и страхом. Теперь же звук возвращался скорее узнаваемым ощущением, нежели мелодией, и вместе с ним возникало впечатление, будто увиденное тогда не исчезло, а всё это время существовало где-то рядом, за тонкой преградой.

Музыка, если это вообще была музыка, постепенно стихла, а Пелагея осталась стоять, прижав ладонь к груди и с раздражением чувствуя, что боится уже не самого неизвестного помещения, а того, что оно каким-то образом связано с её далёким прошлым.

- Этого ещё не хватало, - пробормотала она.

Она не любила вещей, которым невозможно найти разумное объяснение, и ещё меньше любила, когда прошлое возвращалось без приглашения, особенно если ей казалось, что оно давно пережито и уложено туда, где уже не должно тревожить.

В этот момент раздался мужской голос:

- Пелагея…

Она вздрогнула и обернулась, хотя голос шёл словно сразу со всех сторон. Он был негромким, слишком ровным и почти лишённым привычной человеческой интонации, но за этой ровностью ощущалось напряжение, словно говорящий тщательно контролировал каждое слово.

- Кто здесь? - спросила Пелагея.

Ответа пришлось ждать дольше, чем требовал обычный разговор. Она уже решила, что голос обращался не к ней, когда он наконец произнёс:

- Ты меня слышишь?

- А ты как думаешь?

После новой паузы незнакомец сказал, будто подтверждая результат какого-то наблюдения:

- Контакт устойчив.

- Ты сейчас со мной разговариваешь или рапорт сдаёшь?

В голосе впервые возник едва заметный сбой.

- Прости. Я должен был убедиться, что ты действительно меня слышишь.

- Убедился?

- Да… Наконец-то.

Последнее слово прозвучало иначе - тише и менее ровно, чем всё сказанное прежде. В нём было столько облегчения, что Пелагея насторожилась ещё сильнее. Так не говорят человеку, которого видят впервые.

- Мы, что ли, знакомы? - спросила она.

Незнакомец вновь ответил не сразу.

- Я был уверен, что ты этого не вспомнишь, но да, Пелагея, мы знакомы.

- Ты, может, и знаком, а я тебя даже не вижу.

- Сейчас это невозможно.

- Очень удобно.

Пелагея медленно повернулась, пытаясь определить хотя бы направление, откуда доносится голос, однако тот продолжал звучать повсюду и нигде.

- Ну и кто ты такой?

- Меня зовут Лагей.

Имя ничего ей не сказало.

- Не помню никакого Лагея.

- Я знаю.

- Тогда зачем говоришь, что мы знакомы?

- Потому что это правда, даже если ты её не помнишь.

Ответ прозвучал настолько серьёзно, что Пелагея невольно поморщилась. Не нравились ей люди, которые с первых слов принимались разговаривать загадками и при этом делали вид, будто объяснили всё предельно ясно.

- Хорошо, Лагей, - сказала она. - Теперь объясни, где я нахожусь.

- Тебе не следует бояться. Процесс стабилизации почти завершён, и вскоре ты сможешь выйти.

- Чего завершён?

- Стабилизации контакта.

- А выйти откуда?

Незнакомец немного помедлил.

- Из инкубатора.

Пелагея фыркнула.

- Из какого ещё инкубатора? Я тебе что, цыплёнок?

Лагей не ответил сразу, и по этой заминке она догадалась, что он пытается понять, шутит она или возмущается всерьёз.

- Нет, - произнёс он наконец. - Это условное название помещения.

- Название дурацкое.

- Вероятно, оно действительно неудачно.

Этот ответ немного удивил Пелагею. Она ожидала, что невидимый собеседник начнёт защищать свои загадочные владения, однако Лагей согласился с ней так спокойно, словно вопрос о названии не имел никакого значения.

- А само место, значит, удачное? - спросила она.

- Для своей цели - да.

Пелагея ещё раз огляделась. Белое помещение по-прежнему казалось слишком пустым и странным, но отрицать его красоту было бы нечестно.

- Красивое, - признала она неохотно. - Только непонятное.

- Ты видишь всё достаточно ясно?

- Всё, кроме тебя.

- Пока я не могу появиться рядом.

- Не можешь или не хочешь?

- Не могу.

- Ну конечно, - пробормотала Пелагея. - Я здесь как на ладони, а он не может.

Она собиралась задать следующий вопрос, но одна из стен дрогнула и стала постепенно терять молочную белизну. Поверхность не распахнулась и не исчезла, а медленно сделалась прозрачной, будто из воды уходила муть.