Пелагеевы сны. Книга первая. Пока я сплю

Но сильнее всего взгляд притягивали Нити. Они выходили из башен, пересекали высоту и терялись вдали - и тянулись эти нити не прямо, а с той ленивой, почти органической увертливостью, с какой тянутся в теле кровеносные сосуды или корни в почве: ни одного случайного изгиба, но и ни одной прямой линии. По одной Нити свет двигался длинными и короткими промежутками; затем тот же рисунок подхватила другая. Пелагея уже не слышала музыки, но вдруг узнала её ритм. Не мелодию, не отдельные звуки - тот самый порядок, от которого в памяти поднялись теплушка, подвал и допрос.

Она подошла к прозрачной поверхности и прижала ладонь. Под пальцами пробежала серебристая рябь, но город не исчез. Пелагея сделала шаг в сторону. Ближайшая башня сместилась относительно дальней, между ними открылся ещё несколько летящих капсул, а более крупная Нить, уходила широкой дугой за Купол. Это означало, что перед ней была не плоская картинка.

- Это не Земля, - произнесла она.

- Нет, - подтвердил Лагей.

- И на рай не похоже.

В его голосе послышалось недоумение.

- Почему ты решила, что это может быть рай?

- Потому что боли в теле у меня нет. А где ещё больной старухе проснуться здоровой?

Незнакомец не нашёлся с ответом. И Пелагея решила, что понятие рая придётся объяснять ему отдельно, если разговор продолжится.

- Как называется это место?

- Налойя.

Слово было незнакомым и всё-таки цепляло память. Где-то очень давно она уже его слышала - или ей так сейчас казалось.

- Налойя, - повторила Пелагея, проверяя название на слух. - И ты здесь живёшь?

- Да.

- В одной из этих банок?

- Если под банками ты понимаешь жилые капсулы, то да.

- Ну конечно. Банкой назвать нельзя, обязательно капсулой.

- Если тебе удобнее, называй их банками.

- Ещё бы ты запретил.

Она снова посмотрела на город. Свет продолжал переходить с Нити на Нить с неравномерными промежутками.

- Ты ждал, что я узнаю это место?

- Надеялся.

В этом одном слове не осталось ничего от прежнего рапорта.

- Почему?

- Потому что ты уже была здесь.

- По-твоему, была.

- Я хотел, чтобы ты увидела Налойю.

- Увидела. Красиво. Дальше что?

Голос Лагея стал тише.

- Я хотел, чтобы ты увидела дом.

Пелагея нахмурилась.

- Чей дом?

- Когда-то он был твоим.

Ей показалось, что она ослышалась.

- Ты меня с кем-то путаешь.

- Нет.

- Значит, врёшь.

- Нет, Гея…

Пелагея напряглась.

- Что ты сказал?

- Пелагея, - сразу поправился он.

- Нет уж, подожди. Сейчас было другое имя.

- Я ошибся.

- Ишь ты как просто. Ошибся он. Меня мать Пелагеей назвала, и другой я никогда не была.

- Пелагея, - повторил Лагей медленнее, уже без прежней уверенности.

Она смотрела на чужой город и чувствовала, как первоначальное удивление сменяется упрямством. Ей не нравилось, когда незнакомец сообщал, кем она была или должна быть, особенно если сам прятался неизвестно где и разговаривал загадками. Была, впрочем, в этом упрямстве и своя тихая оборонительная хитрость: легче отказать чужому имени, чем допустить, будто вправе существует где-то ещё одна, неведомая тебе Пелагея.

- Слышишь меня? Никакой Геи я не знаю.

- Слышу.

- Тогда запомни.

- Я постараюсь.

Странный ответ. Нормальный человек сказал бы «хорошо» или «прости». А этот - «постараюсь». И ведь говорил серьёзно, как о задаче, которую ещё предстояло решить.

В этот момент свет на ближайшей Нити сбился с прежнего ритма. Прозрачная поверхность под ладонью Пелагеи дрогнула, башни потеряли чёткость, а розовая планета за Куполом начала меркнуть.

- Подожди, я ещё не закончила.

- Пелагея, связь слабеет. Слушай меня, - быстро произнёс Лагей, впервые перебив её. - Не сопротивляйся.

- Чему не сопротивляться?

Но стены уже расплывались. Свет уходил, голос Лагея едва доносился.

- Мы продолжим, Пелагея.

- Это я сама решу.

Ей показалось, что Лагей хотел ответить, но слова не дошли. Последнее, что она успела увидеть, - несколько тонких нитей в прозрачной высоте и одну далёкую капсулу, в которой погас свет.

А между тем…

Пелагея проснулась от резкой боли в груди.

В комнате было темно, за окном едва серел летний рассвет, на серванте размеренно тикал будильник, а из приоткрытой форточки тянуло тёплой утренней сыростью. Под боком сбилось старое одеяло, и сердце колотилось так сильно, будто её только что заставили пробежать через весь двор.

Пелагея лежала, зажмурившись и сжав зубы. Больно было, конечно. Но ещё обиднее: совсем недавно это же тело слушалось без единого возражения, а теперь снова напоминало о себе каждой жилкой, точно обиженное возвращением. И в этой обиде, если быть честной, был свой тайный стыд: неужто и в самом деле тоскуешь по боли лишь потому, что она - твоя?

- Ну вот, - прошептала она. - Всё на месте.

Она нащупала тумбочку, стакан, пузырёк с лекарством. Таблетка выскользнула из пальцев и укатилась под кровать. Пелагея сердито выругалась, достала другую, положила под язык и прижала ладонь к груди. Оставалось ждать, пока боль хоть немного отпустит.

Постепенно дыхание выровнялось, и Пелагея смогла оглядеться.

Комната была самой обыкновенной и знакомой до последнего пятна на обоях: стул с наброшенным халатом, шкаф, сервант, фотографии детей, горшок с засохшим алоэ на подоконнике. На тумбочке рядом с лекарствами стояла тяжёлая стеклянная пепельница с двумя окурками, от которых шёл привычный горький, сыроватый запах. В дальнем углу зеленоватым светом мерцала флуоресцентная фигурка орла, привезённая несколько лет назад из Пятигорска: она светилась слабо и ровно, как гнилушка, и в её неживом зелёном огоньке было что-то упрямо-безутешное. По потолку скользили длинные полосы света от фар проезжавших по улице машин.

Никаких прозрачных стен, огромного купола и светящихся нитей не было и в помине. Всё находилось на своих местах, и только сердце продолжало биться слишком быстро.

- Приснится же такое, - сказала она и сама себе не поверила.

После ночного приступа ей обычно уже не удавалось уснуть. В голову лезло всё подряд: дети, деньги, поликлиника, хлеб на утро. До рассвета она ворочалась и сердилась, что не может заставить голову замолчать.

На этот раз в памяти удерживались совсем другие вещи: белая комната, странная музыка, имя Лагей, нелепое слово «инкубатор» и чужое имя, которым он назвал её по ошибке.

- Гея, - негромко повторила Пелагея и сразу поморщилась. - Выдумал тоже. Нашёл кого перепутать.

Она снова легла и закрыла глаза, пытаясь собрать увиденное заново. Обычный сон уже через несколько минут начинал путаться и расползаться. А этот неожиданно цепко держался в памяти.

Пелагея помнила не только общий вид города, но и расстояние между «банками», медленное движение капсул, серебристые башни и нити, уходящие в прозрачную высоту. Ей казалось, что, снова оказавшись там, она сумела бы узнать это место моментально.

Вот это и тревожило. Сон помнился слишком хорошо - и, что ещё хуже, Пелагее не хотелось его забывать. Впервые за много месяцев мысли были не о боли, покупках и том, кто опять не приехал навестить. Ей хотелось знать, что будет дальше.

Лагею она не верила. Геей себя не считала, чужой город домом - тем более. Но снова увидеть Налойю хотелось: потребовать объяснений и понять, почему та давняя музыка спустя столько лет привела её именно туда.

И с этой мыслью Пелагея неожиданно легко уснула.

Глава 2. Сон второй. Встреча

С того первого сна минуло несколько недель, и за все эти недели Налойя больше Пелагее не снилась. Этого, по здравом размышлении, следовало ожидать: сны, в отличие от инсультов, редко являются дважды.

Намерение навестить Зинаиду Семёновну, жившую через два дома, оформилось у Пелагеи к полудню и до самого вечера не нашло себе оправдания. Оправдания, впрочем, имелось в достатке - столько, сколько полагается порядочной женщине её круга: во-первых, они давно не виделись; во-вторых, Зинаида всё ещё не отдала выкройку домашнего халата, обещанную ещё в прошлом месяце; в-третьих, следовало наконец выяснить, вернулась ли зинаидина дочь из Сочи. Ни одно из этих соображений не объясняло, зачем она идёт. Настоящая причина была проще и стыднее: Пелагея провела день одна, и к вечеру собственный голос, единственный, звучавший в квартире, начал её утомлять.

Короткие седые волосы она причесала с той тщательностью, какую полагалось тратить только на похороны и паспортное фото, и надела лёгкое платье - то самое, что после многочисленных стирок держалось в переходном состоянии: цвета ещё не утратило окончательно, но и прежним его уже назвать нельзя было. Некоторое время Пелагея изучала себя в зеркале с тем отстранённым любопытством, с каким разглядывают чужую вещь, случайно попавшую в дом. Результат был обыкновенный: старше, чем хотелось бы, но и лучше, чем она имела право ожидать после почти бессонной ночи. Тени под глазами залегли привычно, щёки слегка осунулись - зато волосы лежали идеально, а это, по опыту Пелагеи, уже немало. Перед выходом она привычной рукой проверила содержимое сумки: ключи, носовой платок, пачка сигарет, спички. Всё на месте; можно было идти.

- Сойдёт, - решила она. - Не на смотрины же.

Но слово «смотрины», сорвавшись с языка, потянуло за собою всё остальное - голос из сна, белую комнату без углов и то нелепое имя, которое все эти дни всплывало в памяти Пелагеи, как всплывает в реке то, что забыли вытащить из воды. Имя было незнакомое, нескладное и, что хуже всего, не желало забываться, словно прилипло.

Пелагея поморщилась, будто отведала чего-то кисловатого.

- Чего только ночью не привидится, - пробормотала она, обращаясь к зеркалу, которое, как водится, не ответило.

Заперев квартиру, и проверив дверь дважды, она медленно двинулась вдоль длинного многоэтажного дома. Вечер выдался тёплый, из открытых окон неслось всё то, чем обыкновенно наполняется вечерний двор: голоса, звон посуды, где-то надрывно плакал ребёнок, а из дальней квартиры басил телевизор, передававший, судя по интонациям, нечто патриотическое. На лавке у подъезда две женщины обсуждали чью-то невестку с такой осведомлённостью и такой безжалостной точностью в деталях, словно обе состояли при ней личными секретарями и давно уже вынашивали мысль о собственной отставке. Невдалеке несколько мальчишек гоняли мяч между бельевыми столбами, не обращая ни малейшего внимания на возмущённые крики взрослых. Всё это было знакомо, обыкновенно и надёжно, как старая обувь, к которой давно привыкла нога.

Пелагея свернула на аллейку, зажатую между высокими тополями и разросшимися кустами сирени. Сирень уже отцвела, но в густой листве ещё держался слабый сладковатый запах - тот самый, что бывает только в определённые вечера, когда цветение прошло, а память о нём ещё осталась; к нему примешивались пыль, нагретый асфальт и дым от чьего-то вечернего костра, над которым, без сомнения, уже сейчас ссорились из-за шашлыка.

До дома Зинаиды Семёновны оставалось, по существу, рукой подать, однако ноги уже начали тяжелеть. Раньше Пелагея прошла бы такое расстояние, не задумываясь и, возможно, не заметив. Теперь всякое расстояние приходилось заранее делить на приемлемые части: сперва дойти до угла, потом пересилить себя до следующей лавки, а там уж можно сделать остановку у школьной ограды и постоять, притворяясь, будто остановилась посмотреть на детей, - хотя дети её давно не интересовали и притворялась она, по чести, перед самой собой.

- Отличная жизнь, - проворчала Пелагея, обращаясь к сирени. - Главное - всё правильно рассчитать, как наступление.

Она как раз примеривалась к остановке - найти бы лавку или хотя бы тень от ограды - когда услышала музыку.

Пелагея остановилась так резко, что протестующе заныло колено. Первой явилась самая простая догадка: музыка доносилась из какого-нибудь окна. Однако же ни радио поблизости не было, ни магнитофона, ни тех доморощенных гитаристов, что по вечерам терзают слух до поздней ночи. Музыка возникала не столько в воздухе, сколько внутри самой тишины - тонкая, протяжная, лишённая привычного земного ритма, словно кто-то вытягивал длинную ноту там, где следовало бы молчать.

И она её уже слышала. Не нечто похожее - нет, ту же самую; Пелагея была в этом уверена. Узнавание пришло прежде испуга, точно кто включил свет, в памяти вспыхнула светлая комната, без углов, - прозрачная стена и мужской голос, который назвал её чужим именем: Гея.

Музыка была тиха, но отозвалась на неё Пелагея раньше, чем успела решить что-либо сознательно. Боль в ногах отступила - подалась, как подаются, уступая дорогу; дышать сделалось легче, и вечер вокруг утратил прежнюю плотность, словно из него вытянули какую-то тяжесть. Шум двора отдалился, голоса приглушились - и это при том, что люди продолжали разговаривать, дети кричать, а вдали по улице всё так же проезжали машины; мир ещё держался, но ощущения от него были совсем другие. Пелагея оглянулась. Аллейка была пуста - нереально пуста для этого часа, когда по ней обыкновенно ещё бродят собачники и неторопливые соседи.

- Значит, опять сон, - произнесла она с деланой уверенностью, но собственного голоса почти не узнала: он прозвучал глуше, чем она ожидала, словно доносился из какой-то глубины.

Сон - если только это был сон - начался без предупреждения. Ни темноты, ни падения, ни пробуждения в незнакомом помещении; ничего из того, что полагается по всем правилам сновидения. Только что она шла к Зинаиде Семёновне - и вот уже всё вокруг сделалось каким-то другим, причём Пелагея не могла бы сказать, когда именно совершилась эта перемена.

Музыка тянулась со стороны школьного стадиона. Пелагея глянула туда, где за сиренью виднелась низкая металлическая ограда. Разумеется, можно было развернуться, дойти до Зинаиды, выпить чаю, обсудить чужих детей и сделать вид, что ничего не слышала, - то есть поступить так, как пристало здравомыслящей женщине её лет. Но одна мысль о том, чтобы пройти мимо, вдруг привела её в раздражение, и раздражение это было тем сильнее, что причины его она не могла бы объяснить.

Ведь все последние дни ей хотелось понять, что, собственно, означал тот странный сон с музыкой. И вот теперь, когда ответ, возможно, лежал в нескольких десятках шагов, с её точки зрения, испугаться было бы непростительно глупо.

- Ну, хоть во сне можно позволить себе безрассудство, - сказала Пелагея и, немного подумав, добавила с тем здравым смыслом, который не оставлял её даже в сновидениях: - В разумных пределах.

Узкая тропинка между кустами - утоптанная, с бледной пылью по серединке - вывела её к школьной ограде. Калитка, как всегда, была не заперта. И стадион предстал перед нею во всём своём привычном убожестве: вытоптанное, с проплешинами голой земли футбольное поле; ворота - облупленные, без сетки, перекладина у одной из них заметно просела; бледные, почти стёршиеся полосы разметки; два турника, из которых один изрядно покосился; и шеренга скамеек на обочине поля, сиденья которых давно уже были источены дождями и солнцем до состояния старого дерева, что крошится под пальцем. У дальнего края поля лежал забытый кем-то мяч. В неглубокой луже возле беговой дорожки, окружённой растрескавшейся резиной, мутно отражалось вечернее небо. Всё здесь было до боли знакомо и буднично. Но, вот посреди этого привычного убожества лежало нечто, чему здесь не было места.

Сперва Пелагея приняла это «нечто» за каплю - громадную, гладкую, стёкшую на вытоптанную землю и застывшую на полдороге, или за выплеснутый из невидимого огромного ковша металл, который успел остыть, но не успел потерять форму. Однако его поверхность не держала отражений: ни школы, ни тополей, ни темнеющего неба. Местами она казалась матовой и плотной, как старая кость; местами - почти прозрачной. Стоило задержать на ней взгляд, как по поверхности медленно проходил свет, не отбрасывая тени, словно что-то ворочалось внутри - невидимое и недовольное чужим вниманием.

Пелагея не нашла на нём ни одной щели, за которую глаз мог бы зацепиться.

«Нечто» не гудело, не сверкало и не дымило. Лежало посреди школьного поля с такой спокойной, безучастной тяжестью, что облупленные ворота и покосившаяся ограда при нём казались чем-то наносным - недолговечным, едва державшимся на земле.

Пелагея машинально стиснула ручки сумки - привычный жест, посредством которого она обыкновенно приводила себя в чувство.

- Вот теперь, - сказала она сумке, - уж точно сумасшествие.

Она даже, на секунду, всерьёз подумала, не позвать ли какого-нибудь проходящего мимо соседа, чтобы тот, так сказать, разделил с нею ответственность. Затем вспомнила, что всё ещё считает происходящее сном, и почувствовала себя ещё глупее. Звать людей на помощь во сне было занятием примерно столь же полезным, как жаловаться соседям на собственные разговоры вслух: в лучшем случае не помогут, в худшем - заподозрят неладное.

Музыка оборвалась - не стихла, а как бы моментально обрезалась. На гладкой поверхности сооружения проступила вертикальная линия - тонкая, словно царапина, проведённая изнутри ногтем. Она раздалась вширь, превратилась в тёмный проём, и из этого проёма, как язык изо рта, выдвинулась полупрозрачная площадка. Под нею пространство дрогнуло, сгустилось и вылепило несколько широких ступеней - словно из невидимой глины.

В тёмном проёме обозначился силуэт - высокий, узкий, возникший не сразу, а проступивший по частям: сперва плечи, потом голова, потом ноги. Незнакомец сошёл на траву и остановился в нескольких шагах от огромной капли. На школьном стадионе, по соседству с мятым мячом и неприличным словом, намалёванным на стене, он выглядел тем более невероятным, что был слишком высок, слишком прям и слишком спокоен.

Сложён он был, как пловец: широкие плечи, длинный ровный корпус и длинные ноги - и при этом никакой выпуклой мускулатуры, никаких тех рельефов, которыми обыкновенно щеголяют мужчины, желая понравиться. Светлая сиреневая одежда, в которую он был одет, выглядела цельной - ни застёжек, ни пояса, ни единого заметного шва, словно ткань эту не сшили, а вырастили прямо на нём. Воротник стоял высокой твёрдой стойкой, напоминая обод, надетый прямо на шею, и по нему, как по сосуду с протекающей внутри жидкостью, пробегали световые полосы.

Нижнюю часть лица закрывала полупрозрачная маска - она прилегала к коже плотно, как вторая кожа, и матово мерцала. От скул к ушам и вниз, по шее, тянулись слабые световые линии, тоньше волоса, придавая лицу сходство с дорогим манекеном, у которого сквозь щели пробивается внутреннее освещение. Пелагея смотрела во все глаза, совершенно забыв о приличиях - но, впрочем, какие приличия полагаются при встрече с инопланетянином, навряд ли кто-нибудь вообще знал.

Он, в свой черёд, смотрел долго и сосредоточенно; Пелагее даже показалось, что он сравнивает с чем-то, как сравнивают полученную посылку с описанием, данным отправителем.

- Пелагея, здравствуй, - произнёс он. - Вот мы и встретились. Я - Лагей.

Она тотчас узнала этот голос - тот самый, из белой комнаты. Теперь он принадлежал существу, стоявшему перед нею на вытоптанной траве, и оттого пугал сильнее, чем пугает разговор с пустотой, ибо пустота, по крайней мере, не имеет лица.

- Ну, здравствуй, коль не шутишь, - сказала Пелагея, стараясь не выдать волнения, хотя волнение, надо признать, было из тех, что не очень-то скроешь.

Пришелец не шелохнулся, но в самой его неподвижности обозначилось нечто настороженное - так настораживается человек, ожидавший одного и заставший другое.

- Ты сохранила память о первом контакте?

- Контакте? - переспросила Пелагея. - Хм. Помню белую комнату, музыку, инкубатор ваш, Налойю. И ещё помню, как ты назвал меня чужим именем.

Лагей поднял руку к шее, за левое ухо, и коснулся её двумя длинными пальцами. Только тут Пелагея заметила, до чего непривычно узкими были его кисти - тонкокостными, словно он никогда не знал тяжёлой работы. Жест этот выглядел почти машинальным; в тот же миг на тёмной симметричной вставке, помещённой в центре груди, вспыхнули геометрические фигуры - словно внутри вставки, под стеклом, кто-то чертил быстро и точно.

- Стало быть, память сохранилась полнее, нежели я рассчитывал, - заключил он тоном человека, подводящего итог скорее себе, чем ей.

Пелагея поджала губы.

- Опять рапорт сдаёшь? - осведомилась она. - Ты уж разговаривай со мной, ежели начал, а не со своими расчётами.

Лагей чуть склонил голову - и этим маленьким движением сразу стал казаться не таким уж неприступным; так громадное здание отступает и кажется меньше, стоит отойти от него на несколько шагов.

- Прости. Я не предполагал, что ты удержишь последовательность контакта.

- А я, - возразила Пелагея, - не предполагала, что встречу на школьном стадионе двухметрового инопланетянина. Нынче, видно, у всех сюрпризы.

Лагей задержал на ней взгляд. Страху отчего-то поубавилось, зато неловкости прибавилось, и Пелагея не могла бы сказать, что её смутило больше. Давно - очень давно - ни один мужчина не смотрел на неё так: так, словно за морщинами и сединой он различал что-то, чего не различала уже и она сама.

Маска на лице инопланетянина посветлела; тонкие симметричные полосы сложились от центра к краям и бесшумно ушли к ушам, а затем воротник словно втянул их в себя.

Механизма этого Пелагея не успела разобрать; она лишь увидела теперь его лицо целиком - впервые.

«Красивый мужчина, нечего сказать, - подумала она с тем спокойным признанием очевидного, какое бывает у женщин, давно переставших льстить мужчинам. - Только красив как-то непривычно: не той красотой, что складывается из удачных черт и живого выражения, а слишком уже спокойной - словно нарисованной, и нарисованной, притом, очень искусно».

Лицо было зрелым, но на нём не оказалось ни единой из тех отметин, какими годы обычно метят человека: ни морщин у глаз, ни складок у рта, ни усталости, что проступает в лице ближе к сорока. Скулы проступали отчётливо, гладкая кожа с лёгким оливковым оттенком. Тёмно-пепельные волосы были убраны назад и не двигались, словно схваченные невидимым гребнем.

Взгляд его был почти человеческим - почти, но не совсем; и это «почти» обнаружилось лишь тогда, когда Пелагея заметила, что зрачок у него меняет форму не плавно, как у человека, а отдельными, едва различимыми сегментами, точно внутри глаза работал какой-то скрытый механизм. После этого смотреть ему в глаза сделалось труднее; впрочем, и отвести взгляд она почему-то уже не могла.

- Так, значит, ты и есть Лагей, - сказала она наконец, словно разрешая самой немного расслабиться.

Он едва склонил голову в знак согласия.

- А я, стало быть, по-твоему, всё-таки Гея?

- Я нашёл тебя там, где искал её.

- Это не ответ.

- Другого у меня пока нет.

- Я ведь, кажется, в прошлый раз уже говорила: меня зовут Пелагея.

- Я помню.

- Тогда уж говори со мной, а не с той, которую ты надеешься во мне отыскать. Я, уж точно, вижу тебя впервые и ничего тебе не должна.

Световые линии на шее Лагея вспыхнули неровно: справа ярче, нежели слева, и Пелагее показалось - хотя, быть может, она и придумала, - что в этом неравенстве выразилось нечто вроде замешательства.

- Гея тоже ничего мне не должна. Перед её исчезновением мы были по разные стороны. Искать её решил я.

Мысль о том, что кто-то искал её - не кого-то, а её саму, - проникала туда, куда разумные возражения не достигали. Можно было не верить ни единому его слову, но от этого чувства, что она кому-то нужна, отмахнуться уже не удавалось.

- Ты искал Гею. А нашёл меня. Так?

- Я искал ту, с которой не успел закончить разговор.

- Вот и разговаривай с ней, когда найдёшь. А перед тобой пока Пелагея, и с неё, я думаю, достаточно.