Пелагеевы сны. Книга первая. Пока я сплю

Пелагея отступила на шаг, а затем остановилась, потому что за стеной открылось такое пространство, для которого она не сразу смогла подобрать название.

Это был город, хотя на человеческий город он походил мало.

Под огромным прозрачным куполом простиралась светлая равнина, слишком организованная, чтобы быть пустыней, и слишком свободная, чтобы называться городской застройкой. Здесь не было тесных улиц, дворов и домов, стоящих почти вплотную друг к другу. Напротив, между редкими постройками оставались огромные незанятые участки, и первым впечатлением от увиденного была не величина города, а его разреженность.

По ровной поверхности, напоминавшей одновременно светлый камень и матовое стекло, были расставлены полупрозрачные капсулы-дома. Большинство из них имело почти одинаковые размеры и стояло на значительном расстоянии друг от друга, словно каждому обитателю полагалось отдельное пространство, тщательно отмеренное и не предназначенное для соседского общения. Некоторые капсулы были крупнее и сложнее, но таких встречалось немного.

Вдалеке медленно двигались светящиеся платформы, которые скользили над поверхностью плавно и бесшумно, появляясь и исчезая между отдельными постройками. Ещё дальше поднимались тонкие серебристые башни, однако и они не образовывали плотного центра: каждая стояла отдельно, и между ними оставалось столько воздуха, что казалось, будто город намеренно избегает любого скопления.

Над равниной тянулись светящиеся нити. Некоторые уходили от башен, другие появлялись неизвестно откуда, пересекали прозрачную вышину купола и растворялись вдали, прежде чем взгляд успевал проследить их путь. Они не заполняли всё небо, но присутствовали повсюду, создавая ощущение скрытого порядка, назначение которого Пелагея не могла понять.

Город, несомненно, был обитаем: двигались платформы, в нескольких капсулах менялось освещение, где-то вдали скользнули две высокие фигуры. Однако людей - если это были люди - почти не было видно. Не слышалось голосов, не было толпы, торговли, детского шума, споров, встреч и всей той беспорядочной жизни, без которой Пелагея не могла представить себе ни улицу, ни двор, ни даже маленькую деревню.

Огромное пространство под куполом было устроено с безупречной точностью, но выглядело так, будто каждый здесь жил отдельно и встречался с другими лишь тогда, когда этого требовала необходимость.

Пелагея долго молчала, разглядывая редкие дома-капсулы, серебристые башни и тонкие нити, уходящие в прозрачную высоту. Восхищение смешивалось с тревогой, и чем дольше она смотрела, тем сильнее чувствовала, что в этом прекрасном и безупречно устроенном месте отсутствует что-то важное, хотя пока не могла понять что именно.

- Это не Земля, - произнесла она наконец.

- Нет, - подтвердил Лагей.

- И на рай не похоже.

В его голосе послышалось едва заметное недоумение.

- Почему ты решила, что это может быть рай?

- Потому что боли не было. А где ещё больной старухе проснуться здоровой?

Он не ответил, и Пелагея решила, что понятие рая придётся объяснять ему отдельно, если разговор продолжится.

- Как называется это место?

- Налойя.

Слово прозвучало непривычно, но не совсем чуждо, будто она уже слышала его когда-то и теперь никак не могла вспомнить где.

- Налойя, - повторила Пелагея, проверяя название на слух. - А ты здесь живёшь?

- Да.

- В одной из этих банок?

- Если под банками ты понимаешь жилые капсулы, то да.

Пелагея снова посмотрела на редкие полупрозрачные сооружения. Издалека они казались небольшими, почти одинаковыми и, судя по расстоянию между ними, никак не связанными друг с другом.

- Это у вас вроде домов?

- Жилых пространств, - уточнил Лагей. - Каждая капсула предназначена для постоянного пребывания одного налойца.

- Одного? - переспросила Пелагея, решив, что ослышалась. - То есть ты там совсем один живёшь?

- Да.

- А остальные?

- В собственных капсулах.

Теперь разреженность города стала понятнее, но от этого не сделалась менее странной. Пелагея окинула взглядом огромное пространство под куполом, где капсулы-дома стояли так далеко друг от друга, словно их обитатели заранее позаботились о том, чтобы случайно не столкнуться с соседями.

- Даже семьи отдельно живут?

Лагей ответил после короткой паузы:

- У нас нет семей в том смысле, который ты вкладываешь в это слово.

Пелагея повернулась к невидимому собеседнику, хотя по-прежнему не знала, куда именно следует смотреть.

- Это ещё в каком смысле у вас нет семей?

- Я объясню позже. Сейчас контакт недостаточно устойчив для долгого разговора.

- Очень удобно, - проворчала она. - Сначала показываете человеку город, где все по своим банкам рассажены, а потом говорите, что объяснять некогда.

Она снова посмотрела на капсулы. В одной из них медленно изменился свет, однако ни дверь не открылась, ни человек не появился снаружи.

- И вы так всё время живёте? Каждый сам по себе?

- Мы взаимодействуем, когда это необходимо.

- Когда необходимо, - повторила Пелагея. - А просто зайти к кому-нибудь, чаю выпить, поговорить?

Лагей молчал достаточно долго, чтобы она поняла: вопрос поставил его в затруднение.

- У нас нет такой потребности, - сказал он наконец.

- Вот я и спрашиваю: вам не скучно?

- Я не уверен, что правильно понимаю, что именно ты называешь скукой.

Пелагея покачала головой.

- Значит, не понимаешь. Может, оно и к лучшему, только город у вас всё равно какой-то нежилой.

Лагей не возразил, и Пелагея неожиданно почувствовала, что его молчание вызвано не согласием, а неспособностью увидеть странность там, где для него всё было естественным.

Она ещё раз оглядела город под куполом, после чего спросила:

- Зачем ты мне всё это показываешь?

- Я хотел, чтобы ты увидела Налойю.

- Увидела. Дальше что?

На этот раз пауза была особенно долгой, и когда Лагей ответил, его голос утратил привычную безупречную ровность.

- Я хотел, чтобы ты увидела дом.

Пелагея нахмурилась.

- Чей дом?

- Когда-то он был твоим.

Ей показалось, что она ослышалась.

- Ты меня с кем-то путаешь.

- Нет.

- Значит, врёшь.

- Нет, - Гея…

Пелагея напряглась.

- Что ты сказал?

- Пелагея, - сразу поправился он.

- Нет уж, подожди. Сейчас было другое имя.

- Я ошибся.

- Ишь ты как просто. Ошибся он. Меня мать Пелагеей назвала, и другой я никогда не была.

Лагей долго не отвечал. Пелагея смотрела на чужой город, в котором среди огромного свободного пространства стояли одинокие капсулы, а над ними тянулись светящиеся нити, и постепенно ощущала, как первоначальное удивление сменяется упрямством. Ей не нравилось, когда кто-то незнакомый сообщал, кем она была или должна быть, особенно если сам прятался неизвестно где и разговаривал загадками.

- Слышишь меня? - спросила она. - Никакой Геи я не знаю.

- Я слышу.

- Тогда запомни.

- Я постараюсь.

Ответ показался ей странным. Нормальный человек сказал бы: «Хорошо» или «Прости». Лагей же говорил так, будто речь шла не об имени, а о сложной задаче, с которой он пока не был уверен, что справится.

Пелагея хотела потребовать объяснений, однако в этот момент изображение за стеной дрогнуло. Светящиеся нити размылись, башни качнулись, редкие капсулы начали отдаляться, и вся Налойя словно стала уходить от неё вместе с прозрачным куполом.

- Подожди, - сказала она, не понимая, кому именно - Лагею или исчезающему городу. - Я ещё не закончила.

- Контакт ослабевает, - ответил он, и в его голосе впервые прозвучала явная тревога. - Постарайся не сопротивляться.

- Чему не сопротивляться?

Но стены уже теряли очертания, свет тускнел, а голос становился всё тише.

- Мы продолжим, Пелагея.

- Это я ещё решу.

Ей показалось, что Лагей хотел ответить, однако слова не дошли. Последнее, что она успела увидеть, - несколько тонких нитей в прозрачной высоте и одну далёкую капсулу, в которой погас свет.

А между тем…

Пелагея проснулась от резкой боли в груди.

В комнате было темно, за окном едва серел летний рассвет, на стене размеренно тикали часы, а из приоткрытой форточки тянуло тёплой утреннейсыростью. Под боком сбилось старое одеяло, и сердце колотилось так сильно, будто её только что заставили пробежать через весь двор.

От резкого контраста Пелагея несколько секунд лежала, зажмурившись и сжав зубы, не столько от силы приступа, сколько от обиды на собственное тело, которое совсем недавно слушалось её без единого возражения.

- Ну вот, - прошептала она. - Всё на месте.

Осторожно нащупав тумбочку, стакан и пузырёк с лекарством, Пелагея попыталась достать таблетку, но та выскользнула из пальцев и покатилась куда-то под кровать. Женщина сердито выругалась, нашла другую и положила под язык, после чего прижала ладонь к груди и стала ждать, когда боль хотя бы немного отступит.

Постепенно дыхание выровнялось, и Пелагея смогла оглядеться.

Комната была самой обыкновенной и знакомой до последнего пятна на обоях: стул с наброшенным халатом, шкаф, комод, фотография детей, горшок с засохшим алоэ у окна. На тумбочке рядом с лекарствами стояла тяжёлая стеклянная пепельница с двумя окурками. В дальнем углу светилась зеленоватым флуоресцентная фигурка орла, привезенная несколько лет назад из Пятигорска. Протягивали по потолку длинные световые дорожки фары проезжающих по улице машин.

Никаких прозрачных стен, огромного купола и светящихся нитей не было. Всё находилось на своих местах, и только сердце продолжало биться слишком быстро.

- Приснится же такое, - сказала она, однако собственный голос прозвучал неубедительно.

Обычно после ночного приступа сон уходил окончательно. Пелагея начинала думать о детях, о деньгах, о поликлинике, о хлебе, который надо купить утром, и могла лежать до рассвета, ворочаясь и сердясь на себя за то, что не умеет остановить ненужные мысли.

На этот раз в памяти удерживались совсем другие вещи: белая комната, странная музыка, имя Лагей, нелепое слово «инкубатор» и чужое имя, которым он назвал её по ошибке.

- Гея, - негромко повторила Пелагея и сразу поморщилась. - Выдумал тоже. Нашёл кого перепутать.

Она снова легла и закрыла глаза, пытаясь восстановить увиденное. Обычные сны быстро расплывались, теряли последовательность и уже через несколько минут превращались в набор несвязанных картин, однако этот почему-то сохранялся в памяти слишком отчётливо.

Пелагея помнила не только общий вид города, но и расстояние между капсулами, медленное движение платформ, серебристые башни и нити, уходящие в прозрачную высоту. Ей казалось, что, снова оказавшись там, она сумела бы узнать это место.

Такое постоянство сна тревожило, но ещё сильнее тревожило другое: ей не хотелось отмахнуться от него и забыть. Напротив, Пелагея чувствовала любопытство, давно уже почти исчезнувшее из её однообразной жизни, и впервые за много месяцев думала не о том, что болит, что надо купить и кто опять не приехал, а о том, что будет дальше.

Она не собиралась верить незнакомому голосу, не признавала никакой Геи и тем более не считала чужой город своим домом. Однако ей хотелось снова увидеть Налойю, потребовать у Лагея объяснений и выяснить, почему музыка, услышанная в далёком прошлом, спустя столько лет привела её именно туда.

С этой мыслью Пелагея неожиданно легко уснула.

ГЛАВА 2. Сон второй. Встреча

После первого сна прошло несколько недель. Налойя больше не снилась.

В тот вечер Пелагея решила навестить Зинаиду Семёновну, жившую через два дома. Особенного дела у неё не было. Можно было сказать, что они давно не виделись, что Зинаида обещала отдать выкройку домашнего халата или что пора узнать, вернулась ли её дочь из Сочи. Но настоящая причина была проще: весь день Пелагея провела одна и к вечеру устала от собственного голоса.

Она тщательно причесала короткие седые волосы, надела лёгкое платье, которое ещё не успело окончательно потерять цвет после многочисленных стирок, и некоторое время разглядывала себя в зеркале. Выглядела она обыкновенно. Старше, чем хотелось бы, и лучше, чем можно было ожидать после почти бессонной ночи. Под глазами залегли тени, щёки немного осунулись, зато волосы лежали прилично. Перед выходом Пелагея привычно проверила, лежат ли в сумке ключи, носовой платок, пачка сигарет и спички.

- Сойдёт, - решила Пелагея. - Не на смотрины иду.

Слово «смотрины» неожиданно напомнило ей о голосе из сна.

Имя «Лагей» весь день само собой всплывало в памяти - нелепое, незнакомое и почему-то не желавшее забываться.

Пелагея поморщилась, будто попробовала что-то кислое.

- Чего только ночью не привидится.

На самом деле до Зинаиды Семёновны Пелагея в тот вечер так и не дошла. Перед выходом она присела на диван всего на минуту и незаметно уснула. Но сон подхватил её намерение так точно, что сама Пелагея не заметила подмены.

Она закрыла квартиру, дважды проверила дверь и медленно пошла вдоль длинного многоэтажного дома. Вечер выдался тёплым. Из открытых окон доносились голоса, звенела посуда, где-то плакал ребёнок, а из дальней квартиры надрывно пел телевизор. На лавке возле подъезда две женщины обсуждали чью-то невестку с такой осведомлённостью, словно состояли при ней личными секретарями. Несколько мальчишек гоняли мяч между бельевыми столбами, не обращая внимания на возмущённые крики взрослых. Всё было знакомо, обыкновенно и надёжно.

Пелагея свернула на аллейку, зажатую между высокими тополями и разросшимися кустами сирени. Цвести сирень уже перестала, но в густой листве ещё держался слабый сладковатый запах, смешанный с пылью, тёплым асфальтом и дымом от чьего-то вечернего костра.

До дома Зинаиды Семёновны оставалось совсем немного, однако Пелагея уже чувствовала, как тяжелеют ноги. Раньше она дошла бы не задумываясь. Теперь любое расстояние приходилось заранее делить на части: до угла, потом до лавки, потом можно постоять возле школьной ограды, будто остановилась посмотреть на детей.

- Отличная жизнь, - проворчала она. - Главное - всё правильно рассчитать, как наступление.

Она как раз собиралась немного передохнуть, когда услышала музыку.

Пелагея остановилась так резко, что заболело колено. Сначала ей показалось, будто звук доносится из какого-нибудь окна. Но рядом не было ни радио, ни магнитофона, ни обычной вечерней песни доморощенных гитаристов. Музыка возникала не в воздухе, а словно внутри самой тишины - тонкая, протяжная, лишённая знакомого ритма.

Она уже слышала её. Не просто похожую - ту же самую.

Узнавание пришло сразу, быстрее испуга. В памяти вспыхнула светлая комната без углов, прозрачная стена и мужской голос, который назвал её Геей.

Музыка была тихой, однако Пелагея отозвалась на неё раньше, чем успела что-либо решить. Боль в ногах словно отступила, дышать стало легче, а вечер вокруг утратил прежнюю плотность. Шум двора отдалился, голоса приглушились, хотя люди продолжали разговаривать, дети - кричать, а вдали по улице всё так же проезжали машины.

Пелагея оглянулась. Аллейка была пустой.

- Значит, опять сон, - уверенно произнесла она, но собственного голоса почти не узнала.

Если это действительно сон, то начался он незаметно. Не было ни пробуждения в странном помещении, ни темноты, ни падения. Она просто шла к Зинаиде Семёновне, и вдруг оказалась внутри сновидения.

Музыка тянулась со стороны школьного стадиона. Пелагея посмотрела туда, где за сиренью виднелась низкая металлическая ограда. Можно было развернуться, дойти до Зинаиды, выпить чаю, обсудить чужих детей и сделать вид, будто ничего не слышит. Но сама мысль о том, чтобы пройти мимо, неожиданно её разозлила.

Весь день ей хотелось понять, что означал первый сон. Теперь, когда ответ, возможно, находился в нескольких десятках шагов, было бы глупо испугаться собственной фантазии.

- Ну хоть во сне можно повести себя безрассудно, - сказала Пелагея и, немного подумав, добавила: - В разумных пределах.

Узкая тропинка между кустами вывела её к школьной ограде. Калитка оказалась открытой. Стадион выглядел так же, как всегда: вытоптанное футбольное поле, облупленные ворота без сетки, бледные полосы разметки, турники и ряд покосившихся скамеек. У дальнего края лежал забытый мяч. Трава местами пожелтела, а в неглубокой луже возле беговой дорожки отражалось вечернее небо.

Посреди этого привычного убожества находилось нечто, чего здесь быть не могло.

Сначала Пелагея приняла его за огромную гладкую каплю металла, лежащую на поле. Но поверхность странного сооружения не отражала ни школу, ни деревья, ни темнеющее небо. В одном месте она казалась матовой, в другом почти прозрачной, а при попытке сосредоточить взгляд медленно меняла глубину, словно внутри неё двигался свет.

Ни окон, ни дверей, ни швов Пелагея не увидела.

Это нечто не гудело, не сверкало и не выпускало клубов дыма. Оно просто находилось посреди школьного поля с такой спокойной несомненностью, будто стояло здесь всегда. А футбольные ворота и облупленная ограда появились гораздо позднее.

Пелагея сжала ручки сумки.

- Вот теперь точно сумасшествие.

Несколько мгновений она всерьёз размышляла, не позвать ли кого-нибудь. Потом вспомнила, что считает происходящее сном, и почувствовала себя ещё глупее. Звать людей на помощь во сне было примерно так же полезно, как жаловаться соседям на собственные разговоры вслух.

Музыка стихла. На поверхности сооружения проявилась вертикальная линия. Она расширилась, превратилась в тёмный проём, из которого выдвинулась полупрозрачная площадка. Пространство под ней дрогнуло, образуя несколько широких ступеней.

В проёме появился высокий силуэт. Незнакомец сошёл на траву и остановился в нескольких шагах от сооружения. На школьном стадионе, рядом с мятым мячом и неприличным словом на стене, он выглядел особенно невероятно - слишком высокий, прямой и спокойный.

Телосложением он напоминал пловца: широкие плечи, длинный ровный корпус и ноги - и никакой привычной выпуклой мускулатуры. Светлая сиреневая одежда казалась цельной: ни застёжек, ни пояса, ни одного заметного шва. По высокому воротнику-стойке, напоминавшему обод на шее, пробегали световые полосы.

Нижнюю часть лица закрывала полупрозрачная маска, от скул к ушам и по шее тянулись слабые световые линии. Пелагея смотрела во все глаза, забыв о приличиях: какие приличия полагаются при встрече с инопланетянином, она не знала.

Он тоже смотрел долго и сосредоточенно, словно проверял, действительно ли перед ним тот, кого он ожидал.

- Пелагея, здравствуй, - произнёс он. - Вот мы и встретились. Я - Лагей.

Она сразу узнала голос из белой комнаты. Теперь он принадлежал существу, стоявшему перед ней на вытоптанной траве, и это пугало сильнее разговора с пустотой.

- Голос помню, - сказала Пелагея, стараясь не выдать волнения. - Имя тоже. Сон помню. А тебя вижу впервые.

Лагей не шелохнулся, но в его неподвижности появилось что-то настороженное.

- Ты сохранила память о первом контакте?

- Контакте? Хм… Сохранила: белое помещение, музыку, инкубатор, Налойю. И то, что ты назвал меня чужим именем.

Лагей поднял руку к зоне за левым ухом, коснувшись шеи двумя длинными пальцами. Только теперь Пелагея заметила, насколько непривычно узкими были его кисти. Жест выглядел почти машинальным; в тот же миг на тёмной симметричной вставке в центре груди вспыхнули тонкие геометрические линии.

- Значит, память сохранилась полнее, чем я рассчитывал, - после недолгого молчания заключил он.

Пелагея поджала губы.

- Опять рапорт сдаёшь? Разговаривай со мной, а не со своими расчётами.

Лагей чуть склонил голову, и это неожиданно сделало его менее неприступным.

- Прости. Я не предполагал, что ты удержишь последовательность контакта.

- А я не предполагала, что встречу на школьном стадионе двухметрового инопланетянина. Сегодня у всех сюрпризы.

Взгляд Лагея задержался на её лице, и страх сменился неловкостью. Давно ни один мужчина не смотрел на неё так - словно за морщинами и сединой скрывалось что-то важное.

Маска на лице инопланетянина посветлела; тонкие симметричные полосы сложились от центра к краям и бесшумно ушли к ушам, будто воротник втянул их в себя.

Пелагея не успела понять механизм: впервые увидела его лицо целиком.

«Красивый мужчина, этого не отнимешь, - подумала она. - Только красота какая-то непривычная: не та, что складывается из удачных черт и живого выражения лица, а слишком спокойная, как будто нарисованная».

Лицо было зрелым, но без следов прожитых лет: чёткие скулы, тёмно-пепельные волосы, убранные назад, матово-гладкая кожа с лёгким оливковым оттенком.

Его взгляд был почти человеческим, пока Пелагея не заметила, что зрачок меняет форму не плавно, а отдельными, едва различимыми сегментами. После этого смотреть ему в глаза стало труднее, хотя отвести взгляд почему-то тоже не получалось.

- Так ты и есть Лагей, - сказала она наконец.

Он едва склонил голову в знак согласия.

- А я, значит, по-твоему, Гея?

Вопрос нарушил затянувшееся молчание.

- Это имя принадлежит тебе.

- Нет. Давай договоримся раз и навсегда. Моё имя - Пелагея. Его дала мне мать, и с этим именем я прожила шестьдесят шесть лет без всяких затруднений.

- Земное имя не отменяет…

- Стой. - Пелагея подняла ладонь. - Не начинай объяснять мне мою собственную жизнь. Ты меня впервые видишь.

- Я вижу тебя не впервые.

- А вот я тебя впервые. И пока это важнее.

Лагей будто собирался возразить, но промолчал. На мгновение безупречная симметрия его лица нарушилась: одна бровь поднялась чуть выше другой.

- Ты говоришь со мной так, будто мы уже обо всём условились, - продолжила она. - Может, твоя Гея тебе что-нибудь и обещала. Я - нет.

- Да. Но я так долго искал тебя.

- Я говорю, что ничего об этом не знаю и… или не помню.

Световые линии на его шее на мгновение вспыхнули неравномерно: справа ярче, чем слева.

Мысль, что кто-то искал её, проникала туда, куда не доходили разумные возражения. Можно было не верить ни слову, но от этого чувства уже не отмахнуться.

- И вообще, меня ли ты искал? - спросила она осторожнее. - Ведь я и твоя Гея не одно и то же?

Лагей ответил не сразу.

- Для меня между вами нет различия.

- А для меня есть.

Лагей смотрел так, будто простая фраза поставила перед ним задачу без готового решения.

- Я искал тебя почти две тысячи лет.

- Сколько? - в изумлении воскликнула Пелагея.

- Почти две тысячи лет, - спокойно повторил Лагей.

- Ты хочешь сказать, что тебе самому больше двух тысяч?

Лагей утвердительно кивнул. Она оглядела его лицо и фигуру мужчины, которому на вид нельзя было дать больше сорока пяти.

- Хорошо сохранился, - сказала Пелагея. - Даже подозрительно.

Лагей, кажется, не понял, была ли это шутка.

- И всё это время ты продолжал искать? - спросила она уже серьёзнее.

- Да.

Всё было слишком нелепо для яви и слишком последовательно для сна. Ей хотелось одновременно уйти - и немедленно узнать всё. Молчание Лагея подталкивало сильнее просьб.

- Итак, зачем я здесь? Только объясни по-человечески.

- Чтобы продолжить разговор там, где контакт будет устойчивее, и понять, почему он вообще возник, - произнёс Лагей, указывая на мерцающую в нарастающих сумерках линзу.

Пелагея ещё раз посмотрела на странное сооружение, занимавшее почти половину школьного поля.

- Это твой корабль?

- Мы называем его линзой. Она удерживает связь и переводит точку твоего присутствия с Земли на Налойю. Земное тело остаётся там, где ты уснула.

- Значит, на диване… А я была уверена, что вышла из дома. И что сюда попадает - сознание, память, душа?

- Я не знаю точного земного определения. Ты сохраняешь память, волю, чувства и способность выбирать. Для меня этого достаточно, чтобы считать тебя настоящей.

Признание тревожило сильнее объяснения: Лагей удерживал связь, но не знал точно, что происходило с Пелагеей.

- А это безопасно… для меня?

- Не совсем. Если связь станет опасной, я постараюсь её прервать, но полной безопасности обещать не могу.

- Хорошо, что сказал сейчас. Хотя подозреваю, сначала ты решил заинтересовать меня настолько, чтобы риск уже не остановил.

Лагей не стал возражать.

- Мне необходимо понять, почему контакт стал возможен и почему ты сохранила память о Налойе. Но продолжать без твоего согласия я не стану.

- Тогда начни с того, чтобы не решать за меня, кто я.

Пелагея снова взглянула на линзу. Страх остался, но любопытство было сильнее. Уйти сейчас означало остаться со своими вопросами.