Оригами для ласточки

Мы начали спускаться к пляжу. Рядом торчал рыбацкий пирс. К нему была примотана железная бочка, по горловину утопленная в реке.

— А это зачем? Что бочка там делает?

Майка обернулась:

— Это бидон. Огурцы там квасятся.

— Огурцы? Как из банки?

Девчонка расхохоталась:

— Квашеные, дубина!

Майка подошла к воде и задрала платье. Скрутила его узлом под грудью, оставшись внизу в простых белых трусах, и вошла в реку. Сначала по щиколотку, потом по колено, потом ещё глубже — пока вода не дошла почти до бёдер.

Смотрел, не отрываясь.

Когда-то, совсем маленьким, был на море — с мамой и папой. А потом, когда остался с отцом, мы уже никуда не ездили. И в школе у нас не было ни бассейна, ничего такого. Не знал куда смотреть. Но не мог отвести глаз.

Майка зашла в воду ещё глубже и стала водить руками у поверхности, будто что-то искала. Потом подцепила верёвку и потащила к себе сетку, натянутую на ржавых проволоках. В ней запутались две рыбёшки: торчали жабрами, дёргались.

Уставился на них, не понимая, как они там оказались. Наверное, девчонка сама засунула их в эту штуку. Но зачем?

Одну рыбу она швырнула на песок сразу, вторую отцепила следом. Рыба была ещё живая, извивалась на берегу, билась, как червяк после дождя. На это было неприятно смотреть.

— Держи её! — крикнула Майка. — А то обратно уйдёт!

Подошёл, но не знал, как к ней прикоснуться. Рыба дёргалась, была скользкая, живая. Тогда просто попытался загородить путь ногами: встал перед ней и растопырил ступни. Но мокрый песок подо мной поехал. Одна нога соскользнула в воду, за ней другая, и я рухнул вперёд, выставив руки.

Рыба забилась под животом и хлестнула хвостом. Майка рассмеялась.

Вскочил, выдернул ноги из воды и с досады отпихнул рыбу подальше от берега, как мяч. До чего же это было противно. Мокрые ноги, грязь в кедах, руки в песке, запах тины, эта скользкая рыба и Майкин смех — всё вдруг стало злить. Зачем я вообще здесь? Почему должен это терпеть?

Резко обернулся к ней.

Она как раз выходила из воды. Поднималась к дереву и на ходу развязывала узел на платье.

Застыл. Потом зажмурился, но это не помогло — всё равно видел её перед собой. В груди жгло. Внизу живота резко свело. Я не понял, что происходит, только вдруг отчаянно захотелось в туалет. Стоял, стиснув колени. Стало жарко, муторно, и к горлу подступила тошнота.

Открыл глаза. Майка уже поправила платье. Она понесла свой улов, засунув пальцы прямо им в жабры, а под мышкой держала свою находку. Опять посмотрел на тот палец.

— Ты что, перегрелся? — спросила с полусмехом. — Не забудь верёвку.

Поднял верёвку и поплёлся за ней. Мне всё казалось, что она до сих пор жжёт ладони. В кедах хлюпала вода. Каждый шаг был противный, будто внутрь и правда что-то заползло и теперь живёт там, между носком и стелькой. Носки липли к ступням.

Майка шла быстро. Мы возвращались уже другой дорогой. В какой-то момент почувствовал запах смолы и понял: дом близко.

Недалеко от дома стоял одинокий дуб, и от дороги к нему вела узкая тропинка, выложенная из цветных кусочков чего-то.

— А это что? — спросил.

Майка обернулась, мельком посмотрела на тропинку и ответила:

— Дорожка для ёжиков.

Ничего не понял. Какая ещё дорожка? Для каких ёжиков?

И всё равно шёл за ней дальше: за грязными пятками, рыбой в руке, непонятной штукой под мышкой, мокрыми спутанными волосами. Рядом с ней всё время что-то случалось, а я каждый раз понимал слишком поздно.

***

Следующим утром мы с отцом выносили из дома старую мебель, изъеденную жуками, всякий хлам, банки, старую консервацию с ржавыми крышками и неработающий телевизор. Всё это складывали за стеной сарая.

Я, конечно, не упустил случая разобрать старый телек и выковырять из него платы, лампы, резисторы и всё, что ещё могло пригодиться. Ничего особенно ценного там не было, но лампы можно было потом обменять на рынке на транзисторы, а силовые резисторы оставить себе.

Ковырялся отвёрткой, пытаясь сдвинуть упрямый болт, когда сзади меня окликнули:

— Что делаешь?

Нижнюю челюсть сразу свело. Опять она, подумал.

Резко отложил отвёртку и обернулся. Майка стояла босая, в таком же платье, как вчера, только другого цвета, с теми же растрёпанными волосами. Было ещё утро, а ноги у неё уже были грязные.

— Разбираю схемы.

— Зачем тебе этот старый хлам?

Уже начал злиться.

— Нужно. У тебя свои кубики, у меня своё.

— Ты что-то мастеришь?

— Долго объяснять, — отрезал и снова наклонился к телевизору.

За спиной зажурчало. Обернулся — Майка как ни в чём не бывало присела под деревом в нескольких шагах от меня. Отвёртка сорвалась и пропорола мне палец.

— Чёрт! — выкрикнул. — Ты что, издеваешься надо мной?

Майка спокойно поднялась, поправила платье и посмотрела на меня так, будто это я вёл себя странно.

— Что ты такой психованный?

И ушла, словно ничего не случилось.

А я ещё долго смотрел ей вслед исподлобья, пока она не скрылась за деревьями. Потом снова напомнил о себе палец. Выступила капля крови. Пошёл в дом — промыть, чтобы не занести заразу.

После обеда отец снова повёл меня к соседям. Он забирал какие-то вещи, и в сам дом мы не заходили.

Из летней кухни вышла хозяйка с большим пакетом в руках.

— Вам гостинец, — сказала она.

Отец благодарно взял его. Из пакета торчал лук и ещё какая-то огородная зелень. Пакет был тяжёлый.

И тут я всё понял. Мы уезжаем.

Меня сразу бросило в жар. Стало так душно, что не мог спокойно стоять. Начал искать глазами Майку. Смотрел по сторонам, но её нигде не было. Вернулась ли она вообще? Может, опять ушла к реке? Может, ещё можно успеть сбегать? Но что бы я ей сказал? Что просто мимо проходил?

Повернулся к отцу:

— Почему ты мне не сказал, что мы уезжаем?

— Я думал, ты будешь рад, — сухо ответил он. — Ты же не хотел сюда ехать.

Ехать и правда не хотел. Но возвращаться почему-то тоже не хотелось.

Когда отец уложил вещи в машину, я наконец увидел Майку. Она стояла у калитки, возле вишни, и выковыривала из коры смолу, тут же отправляя её в рот. Стояла на одной ноге, а другой болтала в воздухе, едва касаясь большим пальцем земли. На нас даже не смотрела — будто мы уже уехали.

Помню, как у меня заныли щёки. Не заболели — именно заныли.

— До свидания, — пробормотал я сквозь зубы.

Уже повернулся к машине, когда она вдруг оказалась рядом. Майка молча схватила меня за руку и сунула мне в ладонь что-то твёрдое. Это был кубик. Она тут же разжала мои пальцы, отступила и убежала за калитку.

Мы ехали молча. В машине пахло хвоей и раскалённым асфальтом — почти так же, как возле дома Майки.

Боль не проходила. И сам не понял, почему начал плакать. Просто смотрел в окно и плакал, вытирая слёзы.

Отец посмотрел на меня. Потом положил руку мне на плечо. Наверное, он подумал, что плачу из-за мамы.

— Я понимаю, — тихо сказал он. — Мне тоже её не хватает, Алекс.

И вдруг увидел в нём совсем другого человека — такого родного, что мне захотелось прямо там, в машине, обнять его.

Но мы так и ехали дальше молча, и боль всё не проходила.

Я сжимал в руке тёплый кубик и считал: десять, девять...

Изгиб первый

После того лета деревню вспоминал всё реже. Прошло больше года. Стояла осень, мне было тринадцать, когда отец сообщил, что к нам приедут гости.

— Кто? — спросил.

— Дядя Витя, — сухо ответил он. — Ему нужно у нас остановиться. Что-то связано с больницей, с обследованием.

Я помогал наводить порядок, пока отец готовил ужин. Наша родня — и со стороны мамы, и со стороны отца — была разбросана по всему бывшему Советскому Союзу. Мы редко навещали кого-то, но иногда родственники приезжали к нам.

После уроков побежал в авиамодельный кружок: всё ждал, когда доделаю самолёт и смогу запустить его на кордовой площадке. Мы вообще пропадали на улице: гоняли в футбол, играли ножами в «Землю», носились на великах. Я знал каждый двор и каждую подворотню. У каждого пацана на руле красовался самодельный спидометр, и я умел собирать такие сам — из стрелочных индикаторов, магнитов и катушек.

Вернувшись домой, ещё с лестничной клетки услышал голоса. Привычное дело: звон посуды, чужая речь. Из квартиры тянуло едой — очень знакомой, но не школьной и не похожей на мамины блюда. Открыл дверь, разулся и крикнул:

— Папа, я дома!

Отец что-то буркнул из кухни.

В прихожей стояли две пары чужой обуви. В пару поменьше были кое-как всунуты носки. Хмыкнув, без задней мысли направился к себе.

То, что увидел за дверью, осознал не сразу. Будто ударило по затылку изнутри. Шею свело до боли, уши вспыхнули. За моим столом сидела Майка.

Она не слышала, как я вошёл. На ней были мои массивные наушники, подключённые к проигрывателю, где с тихим шорохом вращалась пластинка. Меня словно вдавило в дверной косяк. Колени подогнулись, и сам не заметил, как осел на корточки.

Она заполняла мою анкету.

Ту самую дурацкую тетрадку, которую завёл, насмотревшись на Аньку. У неё была такая же — пухлая от вкладышей, фантиков и чужих рисунков. Стандартная анкета с глупыми вопросами: имя, любимая музыка, еда, «нарисуй что-нибудь на память». Мою заполнили всего пара друзей. И почему не убрал её на верхнюю полку?

Вцепившись в собственные колени, смотрел на неё как оглушённый: на курносый нос, на палец без фаланги, который подрагивал в такт музыке, на босые ноги, безуспешно пытавшиеся обхватить ножки стула. Это была всё та же Майка — и в то же время совсем другая.

Вдруг её рука замерла. Майка медленно повернулась. Думал, она сейчас вскочит и начнёт извиняться. Но она просто стянула наушники и буднично произнесла:

— О, ты вернулся. Привет.

Я промолчал. Не отрывая взгляда от тетради, глухо выдавил:

— Это моё.

Она закрыла тетрадь и ткнула пальцем в надпись на обложке: «Анкета для друзей».

— Я думала, это приглашение. Только одну слипшуюся страницу отодрала. Там ещё отпечаток чьей-то губы был. Варенье, наверное?

Перед глазами тут же всплыли девчонки со двора.

— Это для друзей, — голос почти не слушался.

Майка моргнула, и сжала губы. Бросила быстрый взгляд на полку над столом, где лежали два её кубика. Тут же поднялась, прошла мимо и на ходу небрежно взъерошила мне волосы — так, что стало унизительно.

— А я думала, мы подружились.

Она скрылась на кухне, где о чём-то беседовали наши отцы.

Ещё немного посидел у косяка, потом встал, выключил проигрыватель и повесил наушники на место. Сначала не хотел трогать анкету. Но всё-таки открыл на странице, где она остановилась. Майка успела ответить на шестьдесят восемь вопросов из ста. Тут же захлопнул тетрадь, но перед глазами всё равно стоял её ровный, аккуратный почерк.

На кухне мой отец и дядя Витя сидели за столом, а Майка стояла у плиты спиной ко мне и что-то нарезала. Пристроился с краю.

— Здравствуйте.

Дядя Витя кивнул и добродушно спросил:

— Ты же не против? Майка у тебя немного посидела.

Промолчал.

Ужинали тихо, только взрослые неспешно переговаривались. Майка то и дело влезала в беседу, помогая дяде Вите вспомнить какие-то давние события. Когда с едой было покончено, она без лишних слов собрала тарелки и принялась их мыть, изредка уточняя, куда что убрать. Отец молча указывал пальцем, а я не мог отвести глаз: она открывала шкафчики, заглядывала в холодильник, двигалась так быстро и уверенно, словно жила здесь всегда.

Вечером ушёл в гостиную и включил телевизор, плотно прикрыв дверь, чтобы кухонные разговоры не отвлекали. Шёл какой-то фильм — названия не помню, но почти сразу перестал слушать кухню. Вскоре появилась Майка. Села рядом — тихо, аккуратно сложив руки на коленях. А во время рекламной паузы вдруг сказала:

— Я его видела. Там потом этот герой...

И выболтала всю концовку.

Смотреть дальше уже не имело смысла. Схватил с журнального столика первую попавшуюся книгу, просто чтобы занять руки. Повертел её, раздражённо швырнул обратно, поднялся и направился к себе.

— Ну спасибо, — бросил ей в лицо.

И тут же пожалел об этом.

Ближе к ночи мы снова столкнулись на кухне за чаем — решали, кто где ляжет. Диван в гостиной не раскладывался, поэтому дяде Вите выделили кресло-кровать, а Майке поставили рядом раскладушку. Отец выдал гостям чистые полотенца. Первым в душ пошёл дядя Витя. Выйдя, он зачем-то снова сел с папой пить кофе.

Следом зашумела вода — Майка пошла в душ.

Я не находил себе места в комнате. Пульс бил где-то в горле. Ладони стали влажными. Не понял, зачем поплёлся на кухню. Возле ванной шаг замедлился уже нарочно. Потоптался рядом со взрослыми, делая вид, что слушаю их байки, и снова вышел в коридор.

За тонкой дверью плескалась вода. Майка тихо напевала. Шум душа то стихал, то возобновлялся. Сам не заметил, как застыл там. Только спустя несколько минут до меня дошло, как это должно выглядеть со стороны. И вода перестала шуметь окончательно. Метнулся к себе за секунду до того, как щёлкнула задвижка.

Вскоре дверь моей комнаты приоткрылась. Майка шагнула внутрь одной ногой и легонько стукнула костяшками по косяку.

— Тук-тук.

Ссутулившись, отложил паяльник и выдернул шнур из розетки.

— Что делаешь? — поинтересовалась она.

— Уже ничего, — пробубнил, торопливо сбрасывая провода, железки и мелкие детали в коробку.

Схватил книгу, забрался на кровать и уткнулся в страницы.

Майка опустилась на стул.

— Расскажи мне.

— О чём?

— О той девчонке, чьи губы остались у тебя в тетрадке.

Разговаривать не хотелось. Подтянул колени к груди, устроившись полусидя, и положил книгу сверху.

— Не твоё дело, — огрызнулся я.

Она улыбнулась и чуть подалась вперёд:

— Забавно. Второй лист пустой, зато на нём поцелуй. И клеёнка подложена, чтобы не размазался. Ты украл его?

Жар залил лицо. Зажмурился.

— Нет!

— Думала, у тебя куча друзей...

— У меня их много!

— По записям не скажешь, — хмыкнула она. — Одни девчонки.

— Там не только девчонки!

— Да, есть мальчишки. С подозрительно похожими адресами. Как интересно.

— Чего ты до меня докопалась? — не выдержал.

Майка отвернулась, скользнула взглядом по полкам и тихо уронила:

— Просто любопытно, чем живёт такой чистюля.

— Ты ко всем так лезешь со своими дурацкими вопросами? Слишком умная?

Подняв брови, она быстро ответила:

— У меня четвёрок нет.

— Оно и видно, что даже четвёрок нет, — парировал я.

Она только усмехнулась. Потянулась к пёстрому тому энциклопедии, но рука замерла на полпути.

— Можно? — тихо спросила, обернувшись.

Покосился на обложку.

— Бери. Если вообще там что-то поймёшь.

Она вытащила книгу и принялась листать, а я снова уставился в свои страницы, ничего не читая.

Майка вскочила со стула, сдёрнула с кресла сложенный плед и швырнула его на кровать, прямо к моим ногам. Потом забралась с ногами на противоположный край постели, вытянула этот плед из-под моих ступней, подсунула себе под спину и обхватила колени.

— Так расскажешь?

От неё пахло шампунем и ещё чем-то тёплым, незнакомым. Внизу живота заныло так резко, что я сразу разозлился. Хотелось столкнуть её на пол, выгнать, никогда больше не видеть. До ужаса боялся, что кто-то из взрослых зайдёт и застанет нас вместе на кровати.

Не выдержав, нервно дёрнул ногой.

— Отвали! Не интересуют меня девчонки.

Она отшатнулась, будто и правда испугалась, что ударю её. Сильнее вжалась в покрывало, обняла колени и уткнулась в них подбородком. Верхние зубы выступили ещё заметнее.

Тишина начала сводить с ума. Она смотрела на меня уже без насмешки. Мне было стыдно за мой тон, и я спросил первое, что пришло в голову:

— Что у тебя с пальцем?

— А ты как думаешь? — не задумываясь, выпалила она.

Вспомнил тот станок в мастерской.

— Почему тебе не запретили? Ну, кубики резать.

— Тебя током било? — тут же спросила она.

— А ты всегда вопросом на вопрос?

Щёки горели ещё сильнее. Казалось, она видит меня насквозь. Прижав костяшку пальца к губам, принялся нервно обгрызать сухую кожу.

— Било тыщу раз, — сказал и поднял глаза. — А при чём тут это?

Майка сняла с запястья резинку и собрала ещё влажные волосы в хвост. Свернулась клубком и уткнулась щеками в раскрытые ладони, кончиками пальцев придавив свои острые уши.

— Ты же не бросил, — еле слышно сказала она. — Это из-за Деда Мороза.

Выпрямил спину.

— В смысле?

Она усмехнулась.

— Это давно было. Я ждала Деда Мороза у окна. Держалась за оконную ручку. И заснула.

— Я не понимаю.

Мне стало действительно любопытно, и уселся поудобнее.

Она продолжила всё так же спокойно:

— В сильные морозы железная ручка аж белой становилась, мохнатой от инея. Я за неё схватилась и заснула. Рука горячая, железо мёрзлое — палец и прикипел. Потом чёрным стал. А ты думал, я его отпилила, дубина?

Перевёл взгляд на сухой тёмный лист алоэ на подоконнике.

— А кому нужно было сегодня в больницу?

— Мне. Рассказать?

Мне и вправду хотелось остаться с ней подольше и послушать, что она скажет, но я ответил:

— Нет. Неинтересно.

Она убрала руки с лица, опустила ноги на ковёр.

— Ну как хочешь.

Встала, аккуратно положила покрывало на место, задвинула стул под стол. И уже у выхода бросила:

— Под дверью стоять интереснее?

Стены комнаты в секунду будто раздулись. Глаза запекло, а в груди стало пусто и холодно.

— Сладких снов, чистюля.

Дверь мягко закрылась за ней.

Не проронил ни звука. Вообще не мог говорить. Слёзы пошли сами. Подтянув к себе подушку, уткнулся в неё лицом. Живот сводило от боли до самой настоящей тошноты.

***

Утром мы завтракали почти молча. Взрослые обсуждали деревню, расписание и какие-то бумаги. Майка сидела напротив и ела хлеб с маслом, не поднимая глаз. Смотрел только в свою тарелку.

Иногда наши взгляды всё-таки встречались. Тогда она отворачивалась к окну, а я делал вид, что ищу соль.

После завтрака дядя Витя застегнул сумку, отец проверил, не забыли ли они свои вещи, и мы все вместе вышли на остановку. Воздух был сырой, по-настоящему осенний. Шёл рядом, перепрыгивая лужи, стараясь не наступить на трещину на асфальте.

Троллейбус подошёл почти сразу. Дядя Витя поднялся в салон первым. Майка задержалась у дверей, будто хотела что-то сказать, но лишь поправила лямку рюкзака на своём плече. Я тоже промолчал. Створки захлопнулись. Троллейбус медленно отъехал от остановки и скрылся в потоке машин.

Мы с отцом вернулись к дому. Он поднялся в квартиру, а я остался у подъезда. Двор был пуст. В песочнице темнели мокрые доски, возле лавочки валялся размокший мелок. Долго смотрел в лужу у бордюра. Затем опустился на корточки, развязал шнурки, снял ботинки, вытащил носки и запихнул их внутрь обуви. Ступни тут же обдало холодом.

Шагнул в лужу. Вода оказалась ледяной. Сначала кожу просто обожгло, а затем пальцы начало ломить, будто кости внутри стали слишком большими. Стоял и ждал, пока невыносимая боль из груди перетечёт вниз, в ступни. Так действительно становилось легче.

— Алекс! Ты совсем очумел?

Из магазина возвращалась тётя Зина с третьего этажа. Оставила сумки у подъезда и почти бегом кинулась ко мне.

— Ты что творишь? Заболеешь ведь!

Она схватила меня за плечи и оттащила к лавочке. Стянула с себя шарф и укутала мне мокрые ноги, сердито причитая:

— Отца бы пожалел. Он и так один с тобой мается.

«При чём тут мой отец?» — подумал я.

Молчал. Ноги невыносимо ныли, пальцы посинели, но внутри и правда стало тихо.

Тётя Зина принесла ботинки, вытряхнула из них носки и велела обуваться. Послушно натянул носки и влез в холодную обувь.

Через неделю пришло письмо. На конверте стояло моё имя, выведенное ровным почерком. Внутри лежал тетрадный лист: вопросы из моей анкеты — аккуратно заполненные до конца. На последней строке, там, где значилось «нарисуй что-нибудь на память», Майка нарисовала маленькую коробку с раскрытыми гранями. Ещё в конверте оказалась сложенная бумажная фигурка и короткая инструкция:

«Вставь спичку. Надави сверху».

Нашёл спичку, просунул её в прорезь и осторожно нажал. Бумага тихо щёлкнула, развернулась, и плоская заготовка стала маленьким цветным кубиком.

Долго держал его на открытой ладони. А потом вложил анкетный лист в тетрадь — туда, где ему и было место.

Изгиб второй

Следующим летом папа позвал меня на кухню. На столе лежали открытки чужого города: мост со львами через широкую реку, крепость на холме, жёлтые трамваи. У отца блестели глаза. Мне показалось, он недавно плакал, но сейчас едва сдерживал улыбку.

— Что это? — спросил я.

Машинально перекладывая карточки, выстраивал их в уме как карту: эту, снятую с севера, — сюда, ту, что с горы, — чуть левее.

— Это будущее, Алекс.

— Какое будущее? У нас в городе нет такой реки.

— Ты не понял, сынок.

Он сел напротив, сцепил пальцы в замок и посмотрел мне прямо в глаза.

— Мне дают контракт. На два года. Потом можно будет продлить. Там служебная квартира. И школа для таких, как мы, при посольстве.

Не сразу понял, зачем нам квартира. И особенно — зачем школа.

— Ты уезжаешь в командировку?

— Нет, Алекс. Мы едем вместе. Мне было непросто, но я договорился.

Он улыбнулся, и глаза снова влажно заблестели.

— Мы же вместе. Будут хорошие деньги. Ты привыкнешь.

Горло мгновенно онемело. Кадык, который в последнее время начал заметно выпирать, дёрнулся и будто застрял внутри, не давая сглотнуть. Рот наполнился вязкой, горькой слюной.

— Я не хочу! — выкрикнул. — Никуда не поеду!

Отец сразу посерьёзнел и начал объяснять, что всё уже решено. Что так будет лучше для нас обоих.

Я вскочил, вылетел в подъезд и с силой захлопнул за собой дверь. Опустился на ступеньки между пролётами, прямо возле мусоропровода. Шмыгал носом и зло вытирал лицо рукавом.

Девятый класс. Выпускной год. Математичка забирала меня в свой класс. Авиамодельный кружок. Соревнования. Пацаны. Меня никто даже не спросил.

Хлопнула чья-то дверь. Напрягся, подумав, что это отец, но это оказалась соседка с пакетом мусора. Увидев меня, она подозрительно сузила глаза:

— Куришь?

Мотнул головой.

— Смотри мне, а то отцу скажу.

Она с натугой оттянула тяжёлую заслонку и спихнула пакет в шахту. Металл грохнул так, что эхо разнеслось по всем этажам. Вздрогнул, втянул голову в плечи и на секунду зажмурился.

Соседка недовольно чертыхнулась и пошла наверх. Проводил её взглядом и уставился на её босые пятки в стоптанных тапках. В памяти тут же вспыхнули Майкины ступни у калитки. Смола на коре. Твёрдый кубик в ладони.

Это было несправедливо.

А дальше всё сузилось до одной простой вещи.

Поднялся, подошёл к трубе и оттянул заслонку. Из тёмной пасти несло гнилью и чем-то кислым. Сунул левую руку в щель у крышки. Закрыл глаза.

Раздался лязг.

Сначала ничего не почувствовал. Только жар, скопившийся во лбу, хлынул вниз — в шею, в грудь, в стянутый живот. Лестничный пролёт поплыл и вытянулся, как резиновый. Потом где-то рядом гулко закапало. Щёлкнул замок соседской квартиры. Послышались торопливые шаги. Я непослушно поднял руку — и лестничная клетка начала стремительно темнеть. Кто-то закричал. Свет превратился в звук, от которого кожа стала как пластилин.

Не помню, что было дальше.

Было больно. Рука жгла до самого плеча и пульсировала. Но сильнее боли жёг стыд — перед отцом, который сидел напротив в «скорой».

Ещё было обидно, что мы ехали без мигалок. Останавливались на красный. Как все.

Неужели миру было всё равно?

В больнице меня сразу положили на стол. Рука исчезла за марлевой ширмой, где копошились люди в белых халатах. Боль постепенно притупилась, рука онемела почти до плеча. Воняло спиртом и копчёной рыбой.

Папа стоял рядом. Смотрел зло, почти не моргая, но стоило ему заглянуть за ширму, как лицо его менялось — становилось прежним, мягким и родным.

Позже меня перевели в палату к двум мальчишкам — у каждого была своя гипсовая история. Папа оставался до вечера, пока его не сменила тётя Марта. Она принесла пакет ярких апельсинов.

Всю ночь рука пульсировала, дёргалась под бинтами. Из-под бинтов что-то сочилось. Лежал неподвижно, боясь испачкать больничную простыню.

В больнице провёл неделю. Рука превратилась в огромную белую варежку с одной только дыркой для большого пальца. От неё разило йодом и всё той же странной копчёностью.

По дороге домой папа пытался заговорить со мной, но я огрызался и отводил глаза. Мне не хотелось возвращаться к тому самому мусоропроводу.