Черная искра

Нет.

Нет, нет, нет.

Это был коричневый корсет с невероятно красивой красной вышивкой — ветки шиповника, переплетённые с мелкими цветами и ягодами. Острые шипы, нежные бутоны. Точно такие, какие растут у нас за забором.

Это она делала для меня.

Я почувствовала, как к щекам приливает кровь. Стыд? Смущение? Что-то тёплое и колючее одновременно, словно я сама превратилась в ветку шиповника.

— Зачем? — голос получился тихим, почти неслышным.

— Я сделала это для тебя, — сказала матушка так мягко, что я растаяла перед её тёмными глазами. — Примерь.

Матушка помогла мне надеть платье — с разрезом сбоку, аккуратно идущим от колена вниз. Хороший ход: в таком и бегать удобно, хотя если я применю переброс, мне и бежать не придётся. Квадратный вырез на резинке закрывал грудь, но я знала — это ненадолго, потому что корсет уже натягивался на моей спине, заставляя всё, что было под ним, вылезать выше, требуя воздуха.

Да она смерти моей хочет!

Спасибо, что были лёгкие рукава — длинные, чуть прозрачные, падающие на запястья. С ними платье не казалось мне вульгарным. Даже красивым, пожалуй. Я натянула ботинки, накинула на плечи коричневый плащ с большим капюшоном — и встала.

— Я готова, — сказала я, раскинув руки в стороны.

— Нет, — твёрдо ответила она и посадила меня на стул резким движением вниз.

О Велес, надеюсь, ты примешь меня в Нави, ибо она взяла в руки щётку для волос.

После долгих мучений — дёрганья, расчёсывания, шипения сквозь зубы — мои волосы наконец стали ровными. Гладкими, как шёлк. А от висков шли две маленькие косы, которые соединялись на макушке, оставляя остальную рыжую гриву свободно падать на плечи.

Признаюсь, матушка умела из самого ужасного сделать нечто по-настоящему невероятное.

— Теперь ты точно готова, — она повернула меня к себе и посмотрела материнским взглядом — тёплым, долгим, изучающим. В уголках её глаз появилась влага.

— Так, без этого давай, — сказала я с улыбкой, хотя самой хотелось разреветься. — Нам уже пора.

Она вздохнула, смахнула непрошенную слезу и кивнула.Взяв все необходимые вещи, мы наконец сели на Азкара и направились в сторону города. Проезжая мимо домов, мы, конечно же, встретили Сэма. Он уже сидел на своём пятнистом коне — бежевая рубашка, тёмная жилетка и те самые, долбанные, брюки с висящими подтяжками.

— Я могу поехать на Азкаре сама, — заговорила матушка так, чтобы слышала только я.

— Это я хотела сказать тебе, — ответила я одними губами, а потом громче: — Привет, Сэм.

— Абисса мадам Хариак, — он серьёзно назвал матушку мадам? Вот идиот.

— Ну что ты, Сэмюэль, можешь просто звать меня Марией, — пропела матушка, и я чуть не закатила глаза.

Может, она сама выйдет за него замуж? От этой мысли меня кинуло в дрожь. Ужасная. Выбросить и не думать о таком никогда.

— Абисса, ты превосходно выглядишь, — голос Сэма. Почему он такой бархатный? Фу, Боги, прекратите это, прошу.

— Спасибо, — прошептала я и легонько толкнула Азкара пятками, заставляя ускориться.

План первый: свалить куда подальше от этих двоих. Чтобы одна занималась своей работой, а другой не пытался залезть ко мне под юбку. Или в мысли. Или ещё куда.

Мы уже ехали лесом. Матушка сидела сзади меня, и я чувствовала напряжение её тела — оно появилось в тот миг, когда она заметила, как я трогаю кольцо.

— Не глупи, — тихо сказала она мне в спину. — Это будет слишком заметно, если ты воспользуешься выбросом.

Я тяжело выдохнула и убрала руку.

Всю дорогу матушка тои дело общалась с Сэмом — о погоде, о тканях, о новых соседях. Мне не хотелось участвовать, поэтому я только иногда поддакивала их фразам и коротко отвечала на странные вопросы о хозяйстве.

Когда мы наконец доехали до города, мне пришлось сесть к Сэму. Ну конечно же.

Матушка повела нас в сторону площади, объясняя, куда можно идти, а куда не стоит. Ага, конечно. Думает, я послушаюсь? У меня наконец выпал шанс побывать во всём городе — и я точно не упущу эту возможность.

Я знала: севернее есть некая таверна, где разливают удивительные настойки. Дядюшка Эспе любил рассказывать о ней, прикрывая глаза и облизывая губы. И сегодня я собиралась проверить, правду ли он говорил.

Город встретил нас песнями.

Ярмарка жила своей особенной жизнью — шумной, пёстрой, хмельной. Воздух дрожал от музыки: скрипки плакали и смеялись одновременно, барабаны отбивали ритм, от которого ноги сами шли в пляс, а где-то в глубине площади звенели бубенцы и гудели медные трубы. Люди танцевали — кружились, хлопали, топали, обнимались, пили прямо из глиняных кружек, и пенящийся эль стекал по подбородкам. Вокруг горели магические фонарики — синие, зелёные, золотистые — они парили в воздухе, словно светлячки, освещая вечернюю дорогу мягким, живым светом.

Я замерла на краю площади.

Огромные каменные плиты под ногами помнили сотни лет торгов и праздников. А над ними — всё это море огней, красок, запахов. Копчёное мясо, свежий хлеб, карамель, цветы, пот и счастье. Всё смешалось в один пьянящий коктейль, от которого кружилась голова.

Я никогда не видела ничего подобного.

Матушка наконец остановилась у палатки — просторной, с полотняным верхом, украшенным вышитыми знаками. Лошадей оставили тут же, привязав к столбу, и она, не теряя времени, начала вытаскивать ткани — изумрудные, алые, синие, сияющие даже в сумерках.

— Веселитесь, — сказала она, не поднимая головы. — Только без глупостей, Абисса.

— Обещаю, — соврала я, уже натягивая капюшон глубже на лицо.

Матушка пожелала нам приятного вечера, бросив короткий взгляд на Сэма — тот кивнул, принимая невидимую ответственность. Я же только сильнее запахнула плащ, пряча рыжие волосы и свою неуместную зелень глаз.

— Пойдём, — сказала я первой.

И мы направились вдоль огромной аллеи из палаток.

О, Великая Макош.

Я вертела головой так, что шея заболела. Палатки тянулись в обе стороны — красные, синие, полосатые, расшитые, с колокольчиками и лентами. Продавцы выкрикивали товары: «Кинжалы из Хего, острые как слёзы дев!», «Амулеты от сглаза, от любви, от мужа-пьяницы!», «Яблоки в карамели — облизнёшь пальчики!».

Я остановилась, схватив Сэма за рукав.

— Ты только посмотри! — выдохнула я, показывая на кукольника, чьи марионетки танцевали под скрипку. — Они будто живые!

— Живее тебя, — усмехнулся Сэм, но я не обиделась.

— А это? — я дёрнула его к палатке с гирляндами сушёных цветов. — Пахнет как как рай.

— Ты сегодня какая-то слишком восторженная.

— А ты слишком ворчливый!

Мы прошли мимо кузнеца, который тут же выковывал на глазах у толпы подковы — искры летели во все стороны, и дети визжали от восторга. Дальше торговали сырами — целыми головами, жёлтыми, с плесенью, с орешками. Дальше — кожаные сумки, дальше — свечи, дальше — живые цыплята в клетке.

Я всё тянула Сэма, указывая то на одно, то на другое, и чувствовала себя маленькой девчонкой, которую в первый раз привели в большой мир.

— Ты как ребёнок, — заметил он, но без злости.

— А ты как старик, — парировала я, улыбаясь.

Но за улыбкой пряталось другое.

Наконец мы вышли на другую площадь — центральную, самую большую. Здесь огней было ещё больше, людей — ещё плотнее. Музыка гремела отовсюду, и в самом сердце площади танцевал целый водоворот тел, юбок, плащей, кружащихся пар.

Я встала у края. Капюшон по-прежнему скрывал лицо. Сэм стоял рядом, не мешая.

И тогда я приняла решение.

— Отвернись, — сказала я тихо.

— Что?

— Просто отвернись на минуту. Пожалуйста.

Он подчинился — нехотя, но подчинился. Я засунула руку под плащ, поднырнула пальцами нащупала холодный круг кольца.

И стянула его.

Память обожгла палец холодом, а потом — ничего.

Кольцо скользнуло в карман плаща. Тёмное, молчаливое, больше не сжимающее мою силу.

И мир взорвался.

Магия хлынула в меня — не постепенно, как бывало в лесу, а всей своей мощью, всей своей бездной. Она была повсюду. В каждом человеке, в каждом фонарике, в каждой искре кузнеца, в каждом ударе барабана. Тысячи нитей — голодные, сладкие, живые — тянулись ко мне, и я впитывала.

Я была так голодна. Голодна уже месяц. Голодна два. И теперь, когда плотина рухнула, я не могла остановиться.

Маленькие струйки зелёной пыльцы — невидимые для чужих глаз — потянулись от моих пальцев к палаткам, к людям, к танцующим парам. Они находили свои цели: безобидные, крошечные утечки чужой магии, те, что никто не заметит, кроме таких же голодных, как я.

Я закрыла глаза.

Холод. Тепло. Сначала покалывание в кончиках пальцев, потом приятная тяжесть в груди, потом — одурманивающее спокойствие. Я делала выброс и вброс одновременно, балансируя на грани, чтобы никому не навредить. Только забрать капельку. Совсем чуть-чуть. Столько, сколько никто не почувствует.

— Ты красивая сегодня, — сказал Сэм где-то рядом.

Я кивнула, не открывая глаз. Мне было плевать. Музыка гремела, барабаны били, а я слушала только пульс чужой магии.

Но вдруг.

Вдруг я почувствовала Мощь.

Она была сбоку, в самом тёмном углу ярмарки, там, где фонарики почему-то не горели. Сосредоточенная, тяжёлая, нестерпимо сладкая. Грех. Настоящий грех — пройти мимо такого.

Дымка сама потянулась туда.

Я не управляла ею — или почти не управляла. Она скользнула между ног танцующих, проползла под палатками, обогнула бочки с элем и устремилась к цели. Я чувствовала каждый её дюйм, каждое прикосновение к чужой коже, чужой силе.

И вот я дотронулась.

Кончиками пальцев — тех самых, что тянулись к небу вчера ночью. Я потянулась к этой силе, желая почувствовать её хотя бы на мгновение, хотя бы на кончике своего сознания.

А потом что-то дёрнуло.

Резко. Сильно. Будто кто-то схватил мою дымку за хвост и потянул обратно — грубо, нетерпеливо, хищно.

Я распахнула глаза. Всем телом повернулась в сторону мощной силы, которая только что была.

И мой взгляд встретился с ним. С синими глазами.

Твою ж Макош.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Тёмные волосы до плеч. Широкие плечи. Голубые глаза — те самые, которые смотрели на меня из-под водяной пелены.

Тот самый. Из озера.

Здесь. На ярмарке. В трёх шагах.

Я замерла, не в силах двинуться. Дымка ещё трепетала между нами — зелёная, предательская, указывающая на меня, как краденый нож в руках вора.

Он смотрел. Он видел.

Как же я обложалась.

Бежать. Надо бежать.

Но куда?

Плевать. Лишь бы подальше от него. Лишь бы эти синие глаза перестали сверлить мне затылок. Лишь бы зелёная дымка, которая всё ещё вилась между нами, растворилась в воздухе, не оставив следа.

Я схватила Сэма за руку и натянула улыбку до ушей — так широко, что заболели скулы.

— Пойдём дальше, — сказала я, и голос прозвучал чересчур бодро даже для меня.

Мне явно нужно учиться скрывать свои эмоции. Лицо моё, наверное, было похоже на маску — слишком напряжённую, слишком весёлую, слишком фальшивую.

— Всё в порядке, Абби? — Сэм накрыл мою кисть своей ладонью. Тёплой, шершавой, успокаивающей. — Ты побледнела.

Да, подумала я. Правильно. Пусть думает, что мне плохо от духоты. Или от выпитого эля. Или от этого безумного количества людей. Пусть думает что угодно, только не правду.

Потому что правда выглядела так: меня только что спалили на месте преступления.

Это разве может меня уберечь от смертной казни? Я слышала, что магов Лау не судят. Их просто убирают. Как сорняки. Как бешеных собак. Потому что один маг Лау может выпить целый город за одну ночь, если сильно захочется.

А я только что тянула свою зелёную дымку к кому-то, чья сила была такой мощной, что у меня до сих пор ныли кончики пальцев.

И этот кто-то меня видел.

Я потянула Сэма в противоположную сторону — туда, где палатки стояли реже, где меньше людей, где можно затеряться в толпе и выдохнуть. Мы лавировали между праздными горожанами, обходили лужи пролитого эля, перепрыгивали через спящих собак.

— Абисса, ты куда? — Сэм едва поспевал за мной. — Там, в той стороне, мои знакомые могут быть. Кузнецы из Хего, я говорил тебе о них. Они должны были приехать на ярмарку, и я обещал

— Потом, — отрезала я. — Всё потом.

Мне было плевать на его знакомых. Плевать на кузнецов из Хего. Плевать на всё, кроме одного — убраться отсюда как можно быстрее с места преступления.

Но магия

Я всё ещё чувствовала её. Ту самую, манящую, тёплую, нестерпимо сладкую. Она осталась там, позади, в тёмном углу площади, где горели эти синие глаза. Она звала меня, тянула обратно, обещая ещё больше, ещё глубже, ещё голоднее.

Я сжала зубы и заставила себя идти вперёд.

Насколько же это были удивительные ощущения. Никогда раньше я не трогала такой силы. Она была как вино, которое пьёшь впервые — терпкое, горячее, ударяющее в голову с одного глотка. И меня спалили. Как кошку, которая сунула лапу в хозяйский горшок со сметаной и застыла с глупой мордой, не успев даже облизнуться.

— Абисса, стой!

Сэм остановился и помахал кому-то рукой. Я невольно проследила за его взглядом.

И увидела их.

Трое рослых мужчин — широкоплечих, бородатых, в кожаных фартуках поверх рубах. Кузнецы. Точно. У них были руки, покрытые въевшейся копотью, и лица, обветренные северными ветрами. Рядом с ними стояли две объёмные женщины — в ярких платках, с кружками в руках, громко смеющиеся чему-то своему.

— Вот они! — обрадовался Сэм. — Пойдём, познакомлю.

Я посмотрела на него. Потом на его знакомых. Потом — краем глаза — в ту сторону, где оставила синие глаза.

Пульс всё ещё колотился где-то в горле.

— Пойдём, — сказала я тихо.

Знакомые Сэма странно улыбались ему — так, будто знали что-то, чего не знала я. Все они были похожи друг на друга: каштановые волосы, светлая кожа, тяжёлые руки. Значит так выглядят жители Хего. Магии в них не чувствовалось ни капли. Обычные люди. Обычные крестьяне, пришедшие поглазеть на праздник из другой страны.

— Суеман, — кивнул тот, что помоложе.

— Ренви, — буркнул второй, постарше.

— Мередит.

— Эдна.

Женщины улыбнулись вежливо, мужчины пожали плечами. Ничего особенного.

— Твои глаза, — заговорила Мередит, и в её голосе скользнуло что-то похожее на опаску. — Никогда таких не видела.

Опять. Я слышала это всю жизнь.

Цвет глаз Некрополиса. Мира, которого не существует. Того самого, которым пугают детей на ночь: «Не будешь слушаться — придёт некромант из Некрополиса и заберёт тебя в Нави, где даже солнце не светит». Мёртвый зелёный. Болотный. Колдовской.

В загоне для рабов меня избивали из-за них. Старшие дети плевались, называя порождением тьмы. Охранники сворачивали мне руки, приговаривая: «Не смотри на меня, ведьма». Была пора, когда я ненавидела себя. Ненавидела своё отражение в воде. Ненавидела, что не могу быть как все — с карими или голубыми, тёплыми и живыми глазами.

А потом наступил день, когда я выкинула эти дурные мысли из головы. Не я выбрала свой цвет. Не я выбрала свою магию. Но это моё. И никто больше не посмеет заставить меня стыдиться себя. Каждый кто когда-то издевался надо мною поплатился сполна...

— Дааа...мне многие так говорят, — я улыбнулась спокойно и уткнулась в деревянный стакан с хмельной жидкостью.

Мы гуляли толпой. Я держалась чуть позади, в основном молчала. Слушала, как Суеман что-то рассказывает про урожай, а Ренви перекидывается шутками с Эдной. Мередит пару раз пыталась вовлечь меня в разговор, но я отвечала односложно и смотрела по сторонам — не в глаза.

Вокруг было на что посмотреть. Мимо проплывали палатки с украшениями — стеклянные бусы, серебряные подвески, гребни для волос с резьбой. Я задержала взгляд на одном — костяном, с вырезанным черепом — но не остановилась. Дальше жонглёры кидали в воздух пылающие факелы, ловили их за спиной, под смех и аплодисменты толпы. Дети визжали от восторга. Я почти улыбнулась.

Где-то в глубине площади продолжали бить барабаны, и я чувствовала их ритм подошвами ботинок. В висках стучало в такт. А в кармане плаща, там, где лежало кольцо, было холодно и тихо. Слишком тихо для такого вечера.

Потом мы наткнулись на мини-театр. Маленькая сцена, сколоченная из грубых досок, полотняный задник, расписанный охрой и сажей. Куклы. Нет, живые актёры в масках — разыгрывали представление. Я замерла, не в силах отвести взгляд.

Сначала показывали войну. На сцену вышли рыцари с гербом Егузки — солнце, но вместо лучей кинжалы. Острые, хищные, смотрящие в разные стороны, будто готовые вонзиться в любого, кто подойдёт слишком близко. А позади солнца виднелась луна — бледная, холодная, прищуренным глазом следящая за всем, что творится внизу. Герб мерцал в свете фонариков, то вспыхивал золотом, то заливался серебром, и от этого становилось не по себе.

Рыцари наступали. Полотняные домики взлетали в воздух, рассыпаясь в щепки. Актёры, изображавшие жителей Баскса, падали на колени, тянули руки к небу. Потом картина сменилась. Рыцари отступили. На сцене появились два короля — один старый, сгорбленный, в тяжёлой короне; другой молодой, в красном плаще, с мечом у пояса. Они тянули друг к другу руки, но между ними всё время вставал кто-то третий — чёрная тень, от которой веяло холодом.

— Мир будет заключён после летнего праздника, — голос рассказчика гремел над площадью, хотя говорил он почти шёпотом. — Екиалдейа отдаст дочь короля в жёны королю Эгунсетии. Такова цена.

Я смотрела на сцену и не могла отвести глаз. На подмостки вывели куклу — тоненькую, в белом платье, с длинными рыжими волосами. Принцесса. Её лицо было нарисовано — карие глаза, маленький рот, ни улыбки, ни слез. Просто пустота. Она шла, не оборачиваясь, туда, где ждал старик с короной.

— Она будет жить в чужой земле, — продолжал рассказчик. — Рожать детей. Молиться чужим Богам. А здесь, дома, её имя будут произносить только в молитвах.

Кто-то всхлипнул в толпе. Женщина в платке вытирала щёки кончиком шали. Я стояла, стиснув зубы. Внутри поднималось что-то тёмное, тяжёлое, колючее. Как тогда, в лесу, когда магия вырывалась наружу против моей воли. Жалость? Нет. Злость. Злость на этот мир, где девчонку продают, как мешок зерна, и называют это «миром». Где никто не спрашивает её — хочет ли она. Где её тело становится монетой.

Бедная девочка. Я бы не смогла. Лучше сбежать в лес. Лучше сдохнуть в драке с кабаном. Лучше выжечь себя собственной магией, чем лечь в постель к старику, который даже меча в руках держать не умеет.

— Жесть, да? — тихо спросил Сэм, наклонившись к моему уху.

— Это ужасно, — ответила я. Голос не дрожал. Я научилась это контролировать.

Актёры раскланялись. Кукла-принцесса упала на подмостки, и кто-то из детей закричал: «Она умерла?» Мать зажала ему рот ладонью. Толпа захлопала. Женщина в платке уже не плакала — она улыбалась, хлопая в ладоши, как будто только что видела не трагедию, а счастливый конец.

Мередит вздохнула и сказала Эдне:

— Хорошо, что нас это не коснётся.

Я промолчала. Я смотрела на пустую сцену, где всё ещё лежала кукла в белом платье, и думала: «А кто спрашивал меня, когда я оказалась в загоне для рабов? Кто спросил у той принцессы, хочет ли она спасать этот мир?»

Никто. Никто никогда нас не спрашивает.

— Пойдём дальше, — сказала я и первая двинулась прочь, не дожидаясь остальных.

Один из парней постарше — Ренви, кажется, махнул рукой в сторону, где гул стоял громче всего, и сказал:— Там уличные бои. Пойдёмте, поглядим.

Я впервые за весь вечер подняла голову и действительно обратила внимание. Сквозь барабаны и песни пробивался звон дерева о дерево, выкрики, одобрительный рёв. Уличные бои. Настоящие. Не тренировки на заднем дворе, где Сэм поддаётся, чтобы меня не расстроить.

Мне стало интересно. Но ещё больше я желала поучаствовать лично.

Мы наконец дошли до большого шатра — здесь криков было больше всего. Люди стояли вокруг каменного круга, по бокам натянутого сеткой из плотной верёвки, такой, какой завязывают узлы на кораблях. Узлы, которые держат мачты. Узлы, о которые может разлететься тело, при сильном воздействии. Я выдохнула, сбрасывая прошлое из воспоминаний.

Сбоку сидел мужчина с пергаментом и записывал желающих. А на арене уже двое мужичин месили друг друга деревянными мечами — глухо, тяжело, без капли изящества, но с такой звериной силой, что у меня внутри разбушевался адреналин.

— Знал, что тебе это понравится, — прошептал Сэм, дотрагиваясь губами до моего уха.

По спине пробежал холодок. Неприятный. Не тот, от которого подкашиваются колени, а тот, от которого хочется двинуть локтем в солнечное сплетение. О нет, парень. У тебя сегодня ничего не выйдет. Я не в том настроении, чтобы таять от твоего дыхания.

Мужчины на арене дрались в шлемах от доспехов — лица не видно, только прорези для глаз. Это ещё сильнее тянуло меня попробовать себя. Никто не узнает. Никто не увидит лица. Только бой. Только удары. Только проверка — на что я способна на самом деле, когда не сдерживаюсь.

Я уже сделала шаг вперёд, когда Сэм дёрнул меня за плечо.

— Абби, не вздумай, — пригрозил он.

— Не указывай мне, Сэм, — я посмотрела на него так, что он на секунду замешкался. Лицо у меня было серьёзное, без тени улыбки. Без тени той девчонки, которую он знал с детства.

Он не выдержал. Закатил глаза. Вздохнул. Отпустил руку.

— Не смей рассказывать матушке, — бросила я на ходу и нырнула в толпу.

Быстрыми движениями я проскользнула к столу, где сидел мужчина с пергаментом. Он поднял на меня усталые глаза.

— Имя?

— Альбин Харк, — сказала я низким голосом, насколько могла. — Из Екиалдейи.

— Плащ и маску можешь взять там, — он махнул в сторону.

Я кивнула и направилась к подготовке.

Передо мной лежали несколько шлемов. Некоторые были в чужой крови — тёмные пятна на металле, которые никто не удосужился стереть. Я перевела взгляд дальше и увидела деревянную маску. Крестоносцы. Прорези в виде креста: полоска для глаз и вертикальная линия, идущая от лба до самого подбородка. Не слишком широкая, чтобы не заметить, кто скрывается за ней.

— Идеально.

Рядом валялся плотный чёрный плащ с потёртостями. Я закуталась в него, подняла капюшон, зафиксировала плотно, чтобы волосы были полностью прикрыты — ни одного рыжего завитка не торчало наружу. Маска легла на лицо как вторая кожа. Я вдохнула. Выдохнула. Повернулась к арене.

Толпа взревела, но я слышала только это. Дикая, мощная, нестерпимо сладкая волна магии. Она шла с арены, от того, кто сейчас стоял в центре, поднимая деревянный меч над головой победителя.

И по моим пальцам пробежала приятная колючесть.

— Это будет мой противник, — сказала я себе. Внутри всё пело.

— И снова выиграл непревзойдённый Илар! — закричал лысый мужчина, тот самый, что проводил турнир. — Следующим его противником будет Альбин Харк из Екиалдейи!

Я вышла на каменный пол. Взяла деревянный меч в руки. Приятная тяжесть давила на ладонь, разливалась по запястью, поднималась выше, к плечу. И я наконец почувствовала лёгкость. Ту самую, что бывает только перед боем, когда тело знает — сейчас ему не придётся сдерживаться.

Противник стоял напротив. Серебряный шлем скрывал лицо, но я не видела — я чувствовала. Его магию. Она пахла камнем после дождя и росой на траве. Свежая. Чистая. И такая мощная, что у меня перехватило дыхание.

Тот самый. Из озера. Он был здесь. Передо мной. И он меня не узнает. Я улыбнулась под маской и крепче сжала рукоять меча.

— Давай, Илар, — прошептала я. — Посмотрим, чего ты стоишь без своей магии. Я была готова. Голодна. И ни за что не проиграю.

На нём был чёрный камзон с золотыми нитями — дорогая ткань, плотно облегающая широкие плечи и грудь, подчёркивающая каждое движение. Брюки уходили в кожаные ботинки с тусклой металлической пряжкой. Никаких доспехов. Только маска-крестоносцы и этот камзон, который, казалось, светился в свете магических фонариков.

Я стиснула зубы. Неважно, кто он. Важно — победить.

— Начинаем! — крикнул распорядитель.

Илар двинулся первым. Меч в его руке летел тяжело — не так, как у Сэма, не плавно, а рубяще, с расчётом на силу, а не на скорость. Я отбила первый удар, и дерево заныло в моей ладони. Второй — отскочила в сторону. Третий — ушла вниз, пропуская дерево над головой.

Он был хорош. Опытен. Знающий, куда бить. Но я была быстрее.

Мы кружили по каменному кругу, и наши мечи встречались с сухим, злым стуком. Я наседала, он отступал. Потом он наседал — я уходила. Никто не уступал. Толпа ревела, но я не слышала. Только он. Только его дыхание за маской. Только запах его магии, который становился всё ближе, потому что мы сходились.