Черная искра

Valerie McKean

Черная искра

Пролог.

Страна: Екиалдеа

Город: Баскс Примечание: Дружелюбный народ. Отличительные особенности: Карие глаза, темные/рыжие волосы. Сила: Земля

Страна: Мендебалдеа

Город: У́ра Примечание: Мирный народ, но если их потревожить могут убить на месте не задавая вопросов. Отличительные особенности: Желтые/карие глаза, Светлые волосы Сила: Вода

Страна: Хего

Город: Суа Примечание: Скверный характер, опасный народ. Очень любят золото. Отличительные особенности: Бронзовая кожа, очень часто на теле встречается много ожогов. Красные/ карие глаза. Сила: Огонь.

Страна: Егузка

Город: Эгунсетиа Примечание: Своенравный народ. Встретите их и лучший способ — бежать. Отличительные особенности: Голубые / синие глаза. Сила: Солнца и Ветер.

Страна: Некрополис

Город: Илунтас Примечание: Никто никогда не видел людей из этого города. На данный момент страна считается не существующей. Отличительные особенности: В детских страшилках говориться, что у людей этой страны зеленые глаза. Сила: Смерти.

После угнетения Егузка решила нанести свой удар по Екиалдейе. Половина города Баскс была сожжена. Пламя плясало на белых стенах, точно безумный жонглёр, оставляя после себя лишь пепел и воспоминания. Возможно, Егузка использовала в качестве союзника Хего — или же им помог Великий Хорс. Но дым тогда стоял над Басксом густой, чёрный, и даже розы в садах завяли от одного его прикосновения.

Мирный договор будет подписан после летнего праздника. В качестве союза Екиалдейа должна отдать дочь короля в жёны королю Эгунсетии.

Иначе война не пощадит никого. Она придёт за каждым — за пряхами и рыцарями, за детьми и стариками, за теми, кто спрячется в погребе, и теми, кто встретит её с мечом на пороге собственного дома. А летний праздник всё ближе. И воздух уже пахнет не только мёдом и розами, но и чем-то горьким, что только предстоит назвать по имени.

Глава 1. Прыжок с головой.

Удар. Потом снова и снова. Кто-то явно вознамерился пробить мою голову, точно спелый гранат, но я отчаянно цеплялась за ускользающий сон. Ещё чуть-чуть, ну пожалуйста — шептало что-то внутри. Позвольте мне ещё мгновение смотреть на это небо, на ту невероятную синеву озера, в которой тонут облака, словно лепестки.

Лица я никогда не видела. Но глаза помнила всегда — те, в которых я тонула ночами напролёт, как в омуте, заросшем водяными лилиями.

— Что за маленькая чертовка! — голос прозвучал совсем близко, острый, как шип. — А ну быстро просыпайся!

Повышенные нотки и лёгкие пинки в бок заставили забыть о сладкой неге. Я наконец открыла глаза.

— Матушка! — прощебетала я тотчас, хотя в горле застряла терпкая горечь. — Который час?

Оплошность. Не нужно было задавать подобного вопроса. Ответ я знала и без слов.

Солнце вовсю светило в глаза — щедро, по-летнему, будто сыпало золотые монеты прямо на ресницы. Тело ныло от матушкиных «побоев» — если, конечно, можно назвать побоями эти лёгкие тычки, которыми она пыталась вернуть меня из мира грёз. Я уснула у входа в нашу маленькую конюшню. Всю прошлую ночь мне хотелось смотреть на звёздное небо — и мечтать. Только мечтать. О невероятном.

— Кольцо! — матушка рявкнула так, что я подпрыгнула на ноги, точно ошпаренная.

— Конечно, оно всегда при мне, — я скользнула взглядом по правой руке, где красовался чёрный камень, пригвождённый кольцом еутси.

Говоря на нашем языке — кольцо, удерживающее силу. Ту самую, что живёт во мне с самого рождения. Тлеет под сердцем, точно уголёк, завёрнутый в лепестки.

— Быстро собирайся и отправляйся на рынок. Мне нужны специи к ужину. И наруби дрова в лесу.

Матушка смотрела на меня всем своим видом — и в этом взгляде читалось больше, чем в любых словах. Её мягкое тело словно обратилось в камень. Ноздри раздувались шире обычного — верный знак: я точно оплошала.

Я перевела взгляд на чёрного коня. Он стоял в загоне и нетерпеливо постукивал копытом по деревянному полу — выбивал дробь, как капель по жести.

— Азкара можешь взять с собой, — бросила матушка, и уголки моих губ тут же поползли вверх. Значит, не так уж сильно она злится.

— Слышал, дружище? — я уже натягивала кожаную портупею, закидывала в такой же рюкзак топор, нож и пару урре — ровно столько, чтобы хватило только на специи, ни монетой больше. — Нас ждут приключения.

Быстрыми шагами я подошла к лошадиной водопойке, зачерпнула ладонями прохладу — и умыла лицо. Вода скатывалась по коже, как утренняя роса по лепесткам. Зашнуровав высокие ботинки, я наконец запрыгнула на Азкара.

— Абби, — матушка нарушила молчание, и голос её вдруг стал мягче — таким бывает шёлк, если долго держать его в руках. — Пожалуйста... только без глупостей.

— Всё будет хорошо. Я быстро, обещаю.

Я убрала с лица рыжую прядь — она выбилась из косы, точно непокорный побег дикой розы — шлёпнула коня, и мы двинулись.

Ветер обдувал моё лицо — ласковый, свежий, пахнущий утренней росой и чем-то далёким, ещё не случившимся. Наши соседи уже вовсю работали в старой деревушке: кто-то возился с грядками, кто-то поправлял плетень, заросший диким виноградом. Я проезжала мимо каждого и махала рукой в знак приветствия — широко, от души, чтобы солнце блестело на запястье.

— Абисса, куда направляешься? — голос прозвучал слева, чуть хрипловатый, до боли знакомый.

Сэм. Он стоял у калитки своего дома, запустив длинные пальцы в каштановые пряди — так он делал всегда, когда хотел казаться непринуждённым. Но я-то знала: это лишь ширма.

— В Баскс, я быстро, потом увидимся, — прощебетала я и беззвучно поблагодарила Азкара за то, что он ускорил шаг. Конь точно чувствовал моё смятение и послушно прибавил ходу, копыта застучали чаще, поднимая лёгкие облачка пыли.

Я не могла смотреть на этого парня. Не после всего, что между нами было.Наша деревушка маленькая — каждый слух облетает её быстрее, чем весенний ветер разносит пыльцу с цветущих яблонь. И многие уже успели нас друг с другом поженить, хотя никто и не спрашивал нашего согласия. Что ж, ему было уже двадцать шесть — возраст, когда в наших краях мужчины обзаводятся семьями, как деревья — плодами. А мне всего двадцать один. Я была ещё не готова к подобному. И тогда, в те тёплые вечера, когда мы сидели на крыше старой мельницы и наши тела переплетали друг с другом в пустоте, я думала, что мы просто дурачимся. Без обязательств. Без намёков на что-то большее. Никаких намерений на отношения, а уж тем более на брак, у меня никогда не было. И, кажется, не будет.

Ветхие дома тянулись мимо меня один за другим — разваленные временем, осевшие на один бок, но всё ещё тёплые. Из их дверей, скрипящих на проржавевших петлях, выходили бабушки и дедушки. Они опирались на узловатые палки и щурились на солнце, чтобы пожелать мне удачной дороги. Голоса у них были тихие, точно шорох сухих лепестков, но каждое слово ложилось на сердце невесомым благословением.

— Я скоро вернусь! — прокричала я, и эхо разнесло мой голос меж избами, словно брошенный в колодец камешек.

Я пришпорила Азкара и двинулась быстрее.

А потом лес распахнулся передо мной. Зелёные опушки открылись во всей своей красе — мягкие, пушистые, в утреннем свете они казались бархатным плащом, накинутым на плечи земли. Я выехала за предел деревни, и запах леса тотчас ударил в ноздри — терпкий, хвойный, с нотками влажной земли и прошлогодней листвы. Как легко на душе становилось в такие минуты! Когда можно отдаться навстречу ветру, лететь вместе с гривой Азкара и не думать ни о чём.

Кроме

Мысль снова вернулась к моим вечным снам. А может, это были видения? Но они точно никуда меня не вели. Я помнила только цвета — голубовато-синий, как само небо в самый ясный из дней. И глаза. Эти глаза, в которых хотелось утонуть снова и снова, словно в тихом озере, заросшем кувшинками.

Я ехала уже сквозь чащу — натоптанную для удобства тропу, чтобы попасть в город. Лучи солнца пробивались сквозь кроны высоких деревьев, распадаясь на сотни золотых нитей, падающих на землю, точно веретена невидимой пряхи. Птицы пели — кто звонко, кто бархатисто, перебивая друг друга в вечном весеннем хоре. Рядом пробегали пушистые дикие кролики — такие упитанные, что можно было бы остановиться, бросить нож, и вот тебе готовый ужин на сегодня. Никакой магии, только ловкость рук.

Но матушка была бы зла. И она точно подумала бы, что я использовала свою силу — при том, что у меня был самый обычный нож за поясом.

Я вздохнула, поправила рыжую прядь, выбившуюся из-под кожаной портупеи, и заставила Азкара ускориться. Конь всхрапнул, мотнул чёрной гривой и пошёл быстрее. Спустя час мы наконец выехали из глубокого леса.

И перед нами открылся Баскс.

Двор Ордена всегда славился своими специями — пряными, согревающими, как огонь, что тлеет в камине зимним вечером. Маслами, от которых кожа становится мягче шёлка. И нашими тканями из джута и абака — грубоватыми на вид, но такими прочными, что служат десятилетиями. Ещё наш порт сотрудничал с ближайшей страной — Екиалдеей. Именно оттуда привозили овощи, хрустящие и сочные, и разновидности фруктов, каких не сыщешь ни в одном другом королевстве. Гранаты, инжир, персики с бархатной кожурой — всё это пахло солнцем и дальними странами.

Я спешилась на въезде, и Азкар нетерпеливо ударил копытом, будто спрашивая: Ну, куда дальше?

Спрыгнув с коня, я потянула за поводья и вошла в город через огромную каменную арку. Меня встретили шикарные дома — таких не увидишь в нашей деревне. Они были из белого камня, точно привезённого из самого Хего, — холодного на вид, но такого благородного, что дух захватывало. Некоторые особняки сложили из красного дерева, явно дорогого и прочного, с окнами, похожими на драгоценные шкатулки.

Мы с матушкой жили в нашем доме из дуба — крепкого, надёжного, но сквозь его стены всё равно пробирался зимний холод. Бывало, замерзали в маленькой комнатке. В те времена нас спасало только то, что мы двое не были такими большими — легко умещались на одной постели, прижавшись друг к другу, точно два лепестка в тесном бутоне. Хоть мой рост уже почти достиг ста семидесяти, матушка была ниже меня. Мы с ней оказались слишком разными, чтобы называться матерью и дочерью.

Она — моя полная противоположность. Волосы чёрные, как смоль, пышные формы, лицо настолько мягкое, что когда она злится, хочется только улыбаться в ответ — настолько её грозный вид напоминает рассерженного котёнка. В отличие от меня — с моими острыми чертами лица, рыжей непокорной гривой и взглядом, который, кажется, режет больнее всякого ножа.

На вопрос, почему же мы такие разные, я отвечу с камнем на сердце. Я приёмная дочь Марии Хариак. Она выкупила меня у торговцев, когда мне было двенадцать лет. Нас тогда привезли из западной страны Мендебалдеа — тёмной, незнакомой, навсегда оставшейся лишь смутным воспоминанием в углах детской памяти. Я наделала очень много шума в те дни — с магическим кольцом и тем, как не могла совладать с силой, что рвалась наружу.

В нашем мире, если ты пользуешься магией, значит, ты богат. А возможно — даже королевской крови. Но только не я. Не зная своих родителей, я использовала тёмную магию — ту, что люди обходят стороной, как заросшую терновником тропу. Мария запрещала ею пользоваться. Но как вы думаете, я послушалась? Конечно нет. В первые же дни я разрезала половину леса, когда хотела подчинить его себе. Палец зудел под кольцом, и я не могла сдержать то, что копилось внутри меня годами — чёрное, тягучее, жадное до свободы.

На моей памяти от меня пострадали пара птиц, дикий кабан и несколько кроликов. Матушке не нравилась такая охота — но питаться чем-то было надо. Она научила меня домохозяйству, но пряжу я так и не освоила. Прости меня, Великая Макошь. Матушка зарабатывала на жизнь именно пряжей и тканями, и я всегда любила наблюдать за тем, как она творит. Её пальцы порхали над нитями, точно крылья бабочки, и из-под них рождались узоры, которые могли рассказать сотню историй без единого слова.

Мои приятные мысли сбил гул голосов на центральном рынке. Я привязала поводья к ближайшему забору — старому, покосившемуся, но надёжному.

— Никуда не уходи, — я погладила мягкую шерсть коня, провела ладонью по его тёплой шее. — А если кто-нибудь захочет тебя украсть, может смело откусить ему нос.

Азкар только фыркнул и клацнул зубами в мою сторону — дескать, сам разберусь, не учи. Попрощавшись с другом, я накинула на плечо рюкзак и направилась вперёд, туда, где воздух дрожал от запахов.

Невероятные ароматы защекотали ноздри — от них захотелось чихнуть, так густо и пряно пахло вокруг. Везде, на сколько хватало глаз, стояли мешочки и коробочки с приправами: жёлтый куркума, красная паприка, коричневая гвоздика, зёрна горчицы, похожие на крошечные камушки. Голова тотчас готова была лопнуть от этого изобилия. Хоть Орден и славится своими специями, терпеть долго эти прелестные, но такие острые запахи я не могла. Поэтому ноги сами направились в знакомую сторону — ту самую лавку.

Очередь из трёх человек заставила меня помяться в стороне, в надежде, что яростные покупатели быстро закончат и уйдут. Я переминалась с ноги на ногу, теребила край рюкзака и украдкой поглядывала на прилавок.

А потом я встретилась с карамельными глазами старика за прилавком. Он улыбнулся мне — такой тёплой улыбкой, от которой по его лицу расползлись морщинки, точно солнечные лучи по утреннему небу. Маленькая шапочка съехала наверх, открывая седые волосы — мягкие, как одуванчики на ветру.

— Абисса! — голос его прозвучал мягко, как шорох страниц старой книги. Он почесал седую бородку и покачал головой. — Не зная тебя, я бы подумал, что ко мне ведьма пришла. Твои глаза с каждым разом становятся всё зеленее, а волосы горят точно огонь в камине.

— Дядюшка Эспе, — я с аккуратной нежностью сжала его ладони в своих — в знак приветствия, — мы когда-нибудь перестанем так здороваться?

Он подошёл чуть ближе, и от него пахнуло смесью кориандра, перца и шафрана — терпкой, тёплой, почти осязаемой пряностью, которая окутывала, точно шаль.

— Что на этот раз твоя мать хочет?

— Специй для мяса и овощей, пожалуйста, — ответила я, и сердце на миг сжалось от нежности к этому старому человеку, который видел во мне не диковинную рыжую ведьму, а просто девчонку. Девчонку, которую когда-то привели за руку в его лавку, чтобы купить первую в её жизни горсть корицы.

Глава 2. Кто ты?

Копыта отбивали землю — дробно, часто, словно сердце, готовое вырваться из груди. Мы неслись в самую глубь леса, туда, где кроны смыкались в зелёный шатёр и даже дневной свет становился густым, как мёд. Ничего, что опоздаю к обеду. Солнце всё пекло, заставляя на лбу проступать крошечным каплям пота — солёным, прозрачным, точно слёзы, которым не суждено упасть.

На руке поблёскивал чёрный камень. Это кольцо росло со мной. С моего ли рождения? Сколько себя помню, оно всегда висело на моём среднем пальце — тяжёлое, холодное, неумолимое, как обещание, которое никто не давал.

Всего один раз. Ничего же не случится? Если я всего один раз его сниму.

Я аккуратно потянула холодный железный круг вверх. Кольцо оторвалось от моей плоти — в прямом смысле слова. Кожа на миг потянулась за ним тонкой нитью, и где-то глубоко внутри что-то щёлкнуло, освобождаясь.

— Ах, какое облегчение, — произнесла я вслух, и голос прозвучал чужим — слишком низким, слишком древним.

Из пальца тотчас понеслись зелёные дымки — тягучие, ядовито-прекрасные, точно сок неведомого растения, что цветёт раз в сто лет. Перед глазами легла пелена изумруда, и я увидела мир иначе. Ярче, чем он был. Острее. Каждый стук сердца маленького животного отдавался в моих ушах глухим барабаном, а под кожей мне чудились красные нити — пульсирующие, живые, несущие по венам горячую кровь.

— Прошу прощения, кого задену, — прошептала я, и тотчас раскинула руки в стороны.

Дымка полетела в разные стороны — змеями, копьями, лепестками. Она вырезала на деревьях прорези, точно от когтей дикого зверя. Глубокие борозды легли на вековые стволы, словно кто-то гигантским ножом провёл по коре. Где-то сбоку что-то упало. Бедная птица, которая попала в моё поле зрения — её пёрышки ещё сверкали на солнце, но сердце уже замерло навсегда.

Краем уха я услышала журчание и шум. Вода. Значит, я почти на месте.

Я натянула кольцо обратно — палец обожгло холодом, и мир словно потускнел. Краски поблёкли, звуки приглушались, воздух перестал искрить. Так было всегда. Необходимо привыкнуть после выплеска силы, что ты возвращаешься в этот серый мир. Словно после яркого сна наяву — когда открываешь глаза, а вокруг всё такое же обычное, плоское, не стоящее того, чтобы просыпаться.

Я спрыгнула с Азкара, привязала поводья у ручья — вода здесь была прозрачной, холодной, пахла мятой и чем-то древним. А сама направилась в сторону, противоположную течению.

Через ветки деревьев, которые так и норовили порезать мне лицо — острые, цепкие, точно пальцы завистливых старух — я наконец дошла до своей цели.

Выйдя на зелёную поляну, я снова улыбнулась сама себе.

Водопад лился с высоких холмов и глыб — не просто падал, а струился, точно жидкое стекло, разбиваясь о камни в тысячу сверкающих брызг. Вода была бирюзово-голубой: такой оттенок бывает у первых весенних цветов, что распускаются под самыми снегами, или у глаз русалок из старых баллад. В глубине она темнела до сапфира, а на мели светлела до аквамарина — переливалась, играла, приглашала. Солнечные лучи падали на водную гладь и рассыпались на сотни крошечных бриллиантов, танцующих на поверхности. Воздух над озером дрожал от влаги, и в каждом вздохе чувствовалась свежесть — острая, чистая, как первый лёд на губах.

— С такого вида великие художники должны рисовать свои картины, — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от прекрасного чуда природы.

Вот что значит, когда твоя страна обладает силой земли. Вокруг трава зеленела в самый свой пик — густая, сочная, цвета изумруда и майской листвы. Она поднималась выше лодыжек, мягкая, точно шёлк, но упругая, как молодая пружина. Кое-где среди зелени прятались крошечные белые цветы — звёздочки, похожие на забытые кем-то монетки. А ближе к скалам стелился мох, бархатный и тёплый, так и манивший босые ступни. Пахло здесь разнотравьем, мятой, чабрецом и чем-то сладким — возможно, диким клевером, что рос у самой кромки воды. Шмели гудели над цветами, неторопливые, сытые, и казалось, что само время замедлило здесь свой бег.

Посмотрев по сторонам — ни души, только птицы в небе да стрекозы над водой — я быстро стянула с себя портупею. За ней рубашку, не расстёгивая пуговиц, через голову — ткань на миг задержалась на макушке, пахнув ветром и дорогой. Затем брюки. И нижнее бельё.

Кожа вздохнула свободно, встретившись с тёплым воздухом, и где-то под рёбрами разлилось щемящее чувство освобождения. Вещи я закинула за большой камень, поросший мхом — туда же отправился и рюкзак с ещё тёплыми мешочками специй. Я разбежалась. И прыгнула в воду.

Вода приняла меня — мягко, по-матерински, будто давно ждала этого возвращения. Я плескалась, лежала на спине, раскинув руки в стороны, и наблюдала за облаками, что проплывали выше деревьев — ленивые, белые, точно овечья шерсть, разбросанная по небесному лугу. Вода покачивала меня, убаюкивала, и мысли путались одна за другой.

Сэм.

То, что между нами было. Его неопытность. Моя. И наше слияние... Меня аж передергивает от воспоминаний. Тот вечер, пахнущий сеном и звёздами, когда границы между двумя телами стёрлись, оставив после себя только смутное, щемящее чувство, похожее на укол шипа.

— Нет, Абисса! — запротестовала я вслух, и голос эхом ударился о каменные стены. — Даже не смей вспоминать этот позор!

Всего один раз попробовала, каково это — быть с мужчиной. А он уже задумался о свадьбе. Словно поцелуй на сеновале и несколько неловких движений в темноте могли стать фундаментом для целой жизни. Глупость.

Я ударила ладонью по воде — брызги взметнулись вверх, сверкнув на солнце мелкими слезами — и направилась к водопаду. Прямо за него.

Любимая пещера. Моё укрытие. Моя тайна, о которой никто не знал. Прохлада обдала моё тело — не резкая, а ласковая, как дыхание спящего леса. Здесь пахло влажным камнем, чем-то древним и надёжным. Стены помнили не один мой побег от мирских забот.

Я опустилась на гладкий камень, поджав ноги к груди, и снова прикоснулась к кольцу. Пальцы сами потянулись вверх — туда, где чернел холодный камень. Немного сдвинув круглешок вверх.

И я почувствовала ее.

Внутри поселился дикий холод — не тот, что от ветра или воды, а другой, чужой, липкий. На затылке зашевелились волосы, будто каждая прядь вдруг обрела собственный страх. Такое уже случалось со мной, когда в городе мимо нас проезжала карета королевской семьи. Это была магия. Чужая магия.Я быстро прижала кольцо на место — пальцы дрожали, камень обжёг кожу — и замерла, прислушиваясь к звукам леса.

Птицы пели как прежде. Вода журчала. Но между этими звуками пряталось что-то ещё. Дыхание. Чьё-то чужое дыхание.

Резкий всплеск воды заставил меня вздрогнуть. Сердце подпрыгнуло и застряло где-то в горле. Я чуть не пискнула от страха — и только чудом удержала этот трусливый звук внутри. Слава Великой Макош, руки сами метнулись к лицу, зажав рот и нос так плотно, что даже дышать стало трудно.

Кто-то прямо сейчас плавал в моём озере.

Через полотно воды я видела человека. Он стоял ко мне спиной — плечи широкие, уверенные, тёмные волосы почти доставали до плеч, влажными прядями прилипая к коже. Велесова борода, да это был мужчина! Как я попала в такую ситуацию?

Он не двигался. Стоял и смотрел куда-то вдаль. Любуется пейзажем? Ищет что-то? Может хватит плескаться в моем озере и пора бы уже свалить?

Пока вопросы один за другим пролетали в моей голове, точно потревоженные пчёлы, мужчина наконец задвигался. И о Боги! Макош, задуши меня на месте! Он направляется прямо к водопаду.

Я всем телом прижалась к холодному камню — так, будто хотела стать его частью. Ноги поджаты, руки скрещены на груди, закрывая то, что никто не должен увидеть. Да что за ситуация?

Подумала я — и в тот же миг встретилась с голубыми округлёнными глазами. Великий Хорс даже не видел настолько ясного неба, как то что творилось вокруг его зрачков. Что за удивительный цвет?

Вода продолжала бить его спину, но он будто не замечал. А я словно застыла, рассматривая резкие очертания лица: твёрдую линию скул, тёмную щетину, прямой нос и чуть припухшие губы. Почему-то именно на них мой взгляд заострил внимание дольше, чем следовало. Ему было на вид лет тридцать — может, чуть меньше.

— Нимфа, — его губы наконец разомкнулись, и голос — бархатный, низкий — прервал удушающую тишину. Он обволакивал моё тело приятными мурашками, от которых кожа покрылась гусиной.

Я заметила, как взгляд мужчины опускается по моему телу. Ниже. Ещё ниже.

Нога дёрнулась сама собой — и встретилась с его носом.

Он полетел назад в воду — звонко, с громким всплеском, разбив бирюзовую гладь в осколки. Я не стала ждать ни секунды. Прыгнула в воду, загребая руками изо всех сил, стремясь к берегу, к одежде, к свободе.

Но мою ногу что-то резко дёрнуло назад.

Он серьёзно схватил меня за ногу? Сильная рука сжала щиколотку, и я проплыла с его силой обратно, к середине озера, будто ничего не весила.

— Какого Велеса ты творишь? — закричала я, развернувшись к нему лицом. Вода плескалась где-то на уровне груди, мне так казалось.

— Я думал, нимфы более дружелюбные, — он тёр переносицу, прищурив глаза от боли, и уголок моих губ предательски дёрнулся вверх. Ухмылка вырвалась раньше, чем я успела её спрятать.

— Водные нимфы живут в Мендебалдеа, глупый ты человек! — рявкнула я и сложила руки на груди.

Он проследил за моим жестом. Взгляд скользнул по согнутым локтям, по ключицам, по Я чуть глаза на лоб не выкатила, осознав, что стою по пояс в воде, открыв на показ всю верхнюю часть. А руки, сложенные на груди, только подчёркивают то, что должны были скрыть.

У парня дёрнулся кадык. И я почувствовала, как жар разливается по телу — откуда-то изнутри, не от воды.

— А ну быстро отвернись! — закричала я и стремительно опустилась в воду по горло, оставляя на поверхности только голову и пылающие щёки.