Черная искра

Твою ж Прости меня, святая Макош, ибо я согрешила. И сейчас моё лицо находится на уровне пояса незнакомого мужчины. И я сквозь водную гладь вижу Я вижу всё.

Я резко отвернулась и загребала к берегу.

— Не смей меня преследовать! — бросила через плечо, чувствуя, как краска заливает не только щёки, но и шею, и уши.

— Скажи мне хотя бы своё имя, нимфа. — В его голосе скользнула усмешка. — Я никогда раньше не видел подобных тебе.

Ему явно доставляло удовольствие моё смущение. Этот тон — ленивый, насмешливый — хотелось стереть с его лица.

— Отвернись, — процедила я сквозь зубы.

И стала аккуратно вылезать из воды. Он же — чтоб его черти драли — полез следом.

Мы стояли спинами друг к другу, натягивая одежду. Ткань липла к мокрой коже, пуговицы не слушались, а между нами висело напряжение — густое, как смола.

— Ты всегда так встречаешь незнакомцев? — спросил он за моей спиной. Беззлобно. Почти весело.

— Ты всегда врываешься в чужие озёра без спроса? — огрызнулась я, застёгивая портупею дрожащими пальцами.

— Озеро не может быть чьим-то.

— Это моё озеро.

— Ты живёшь в пещере?

— А ты всегда задаёшь так много вопросов?

— Только тем, кто пинает меня по носу.

— Заслужил.

Он хмыкнул. Я услышала этот звук — низкий, вибрирующий — и почему-то захотелось обернуться. И не обернуться одновременно.

— Если я скажу, что не жалею о нашей встрече, ты снова попытаешься меня утопить?

— Если ты немедленно не исчезнешь, я подумаю над этим вариантом.

— А имя? — Он не унимался.

— А пошёл ты, — ласково ответила я, закинула рюкзак на плечо и — не оборачиваясь — нырнула в кусты, скрываясь за деревьями быстрее, чем он успел сказать хоть слово.

Я бежала, низко пригибаясь, продираясь сквозь ветки, которые хлестали по лицу и рукам. Где-то за спиной слышались вибрации его голоса — он не пошёл следом. Или пошёл, но я не собиралась проверять.

Азкар уже ждал меня у ручья, нетерпеливо постукивая копытом. Я вскочила в седло не оглядываясь. Сердце колотилось где-то в горле. Щёки горели. И я поняла, что не спросила его имени. И что, кажется, хотела бы его узнать.

***

— Юная леди, ради святой Макош, скажи мне, где тебя черти носили? — матушка явно была зла.

Устрашало ещё больше то, что в её руке был кухонный нож. Она направляла его на меня, когда задавала очередной вопрос — резала им воздух, точно моего ответа ждало неведомое божество. А я так и не ответила до сих пор. Это напоминало мне прошлое. То время, когда я снова и снова проделывала то, что не устраивало Марию, и она так же кричала на меня — громко, отчаянно, с той любовью, что прячется за гневом.

— Я немного задержалась на рынке, — пробормотала я.

Ну что-то вроде правды? Да?

Перед лицом всплыла картинка. Мускулистого тела в шрамах и ссадинах. А эта щетина — о которую так и хотелось потереться, точно кошка об хозяйские ноги. Но, о Велес, глаза его я точно не забуду. А то, что я видела его полностью. И его реакцию на то, что я была рядом. Мне так и хочется

— Что за глупая улыбка? У тебя что, слюна течёт? — мамины слова выдернули меня из райско неважно откуда.

Никогда в жизни больше не смею вспоминать то, что произошло у озера. Никогда.

— Быстро в конюшню убирать! А после на огород — нужно собрать урожай.

— Да, матушка, — прошептала я, поправляя выбившуюся рыжую прядь. — Навоз ждёт.

Я улыбнулась во всю, показав зубы. Мария только закатила глаза — но я видела: она тоже улыбалась, когда отворачивалась от меня. Уголки её губ дрогнули, и в этом было что-то до боли родное.

К вечеру домашние дела были закончены. Отменно провонявшись лошадиным дерьмом и облившись потом, я вернулась в дом. Присела на скамейку у двери, облокотилась о деревянную стену и смотрела, как матушка готовит нам ужин.

Мы не жили бедно. У нас всегда была еда и новая одежда — благодаря тому, что Мария была прялкой. Но имелась у нас одна-единственная комната. В углу — широкая кровать, застеленная льняным покрывалом с вышитыми васильками. В другом — нечто вроде кухни: грубый дубовый стол, исцарапанный за многие годы, два табурета, глиняные горшки на полках да старая печь, обложенная изразцами с трещинами, похожими на речные ручейки. Печь дышала теплом, потрескивала дровами и пахла дымком, яблоками и чем-то забытым. Над ней висела связка сушёных трав — мята, зверобой, чабрец — и маленькая иконка Макоши, вырезанная из дерева. Из единственного окна, затянутого пузырчатой плёнкой вместо стекла, пробивался оранжевый свет заката. Здесь пахло воском, хлебом и чуть-чуть шерстью — от матушкиных запасов пряжи, что лежали в углу на сундуке.

Наконец мы сели за стол. Удивительные запахи ударили прямо в нос: варёный картофель с морковью и свёклой — нарезанный крупными кусками и политый маслом, желтеющим на свету; слегка румяная курица с хрустящей корочкой; и, конечно же, вода с травами. Да, знаю — это чай. Но я терпеть не могла этот вкус. Горьковатый, терпкий, слишком правильный. Матушка же пила его с наслаждением, прикрывая глаза.

— Я слышала слухи, — начала Мария, отложив ложку.

— Какие ещё слухи? — я насторожилась, жуя картофель.

— Вся деревня говорит, что Сэм хочет сделать тебе предложение.

Картофель застрял в горле. Я закашлялась и потянулась к кружке с ненавистным чаем — лишь бы промочить глотку.

— Что? С ума все сошли? — выпалила я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Мы с Сэмом это было разово. Случайно. Я же не собираюсь за него замуж!

— Он парень хороший, — матушка пожала плечами. — Работящий. Из приличной семьи.

— Матушка, мне двадцать один! Я не готова. И вообще я не хочу.

— А чего ты хочешь, Абисса?

Я замялась. Перед глазами снова мелькнули голубые глаза. Чужие. Опасные. И от этого почему-то стало ещё тошнее.

— Я хочу работать, — твёрдо сказала я. — Помогать тебе. Возиться с лошадьми. Может, на ярмарке торговать. Я сильная, я справлюсь. Не нужен мне муж, чтобы меня кормить.

Мария покачала головой. Её чёрные волосы скользнули по плечам, и она в который раз стала похожа на молодую девчонку, а не на женщину, вырастившую приёмную дочь.

— Исключено. Ты моя дочь. Пока я жива — будешь под моей защитой. Работа прялки приносит достаточно, чтобы мы обе не голодали. Никакой торговли на ярмарке, никакой тяжёлой работы в поле. Я не для того тебя вытащила из лап торговцев, чтобы ты теперь надрывала спину до седых волос.

— Но я не хочу сидеть сложа руки! — моя ложка звякнула о край миски. — Я хочу быть полезной. Я хочу я не знаю доказывать, что чего-то стою.

— Ты уже доказала, — голос матушки стал мягче. — Тем, что жива. Тем, что не убила никого своей магией. Тем, что каждое утро встаёшь и идёшь чистить конюшню без жалоб. Но замужество — не наказание, Абисса. Иногда это спасение.

— Ты же не замужем.

— Я была. И потеряла мужа. И больше не захотела другого. Но это мой путь, не твой.

Я замолчала, уставившись в тарелку. Свёкла окрасила картофель в розовый — почти такой же, как лепестки утренних роз. Красиво. И всё равно противно.

— Если Сэм посмеет сделать предложение, — сказала я тихо, но твёрдо, — я скажу «нет». Даже если вся деревня будет надо мной смеяться.

Мария вздохнула — тяжело, по-матерински, — и пододвинула ко мне ещё кусок курицы.

— Ешь, — сказала она. — Завтра будет новый день. Может быть, он принесёт что-то, о чём мы ещё не догадываемся.

Я взяла кусок. И почему-то подумала о том, что этот «кто-то» уже сегодня принёс мне такое, о чём я точно не расскажу матушке никогда.

Я отодвинула пустую тарелку и подперла щёку кулаком, глядя, как матушка собирает со стола глиняные миски. Трещины на печи отбрасывали тени, похожие на ветви деревьев, и мне вдруг захотелось спросить о чём-то, что колыхалось в груди весь вечер.

— Матушка, — начала я осторожно, теребя край скатерти, — а этот фестиваль он через два дня?

— Через два, — не оборачиваясь, ответила Мария. Она поставила миски в деревянное корытце с водой и принялась их мыть, шаркая тряпицей по глиняным бокам. — А что?

— Дядюшка Эспе говорил, что съедутся гости из разных стран. Что будет ярмарка, и музыка, и

— И ты хочешь туда пойти, — закончила за меня матушка. В её голосе не было удивления — только усталая насмешка.

— А можно? — я подалась вперёд, опираясь локтями на стол.

Мария вытерла руки о передник и наконец повернулась ко мне. В свете очага её чёрные волосы отливали медью, а глаза блестели — то ли от воды, то ли от чего-то другого, более мягкого.

— Я сама пойду на ярмарку, — сказала она. — Буду продавать ткани. Пряжа нынче хорошая уродилась, нельзя упускать такую выгоду.

— То есть — я не смела договорить, боясь спугнуть удачу.

— То есть, Абисса, — Мария упёрла руки в бока, — ты можешь остаться в городе и веселиться. Шататься по ярмарке, слушать музыку, глазеть на чужеземцев. Но с условием.

— С каким? — я готова была согласиться на что угодно.

— Чтобы к вечеру была жива, здорова и без магических происшествий. — Матушка подняла палец, точно учитель, наставляющий нерадивую ученицу. — Никакого снятия кольца. Никаких зелёных дымков. Никаких разрубленных деревьев. Ясно?

— Ясно-ясно! — закивала я, и улыбка расползлась по лицу, широкая, как весенний разлив.

Я вскочила из-за стола, обогнула его — и, не успела Мария и слова вымолвить, обхватила её за плечи. Прижалась щекой к её мягкому плечу, вдохнула запах пряжи, дыма и чего-то родного, домашнего, от чего щипало в носу.

— Спасибо, матушка.

— Фу, Абисса! — Мария поморщилась, но не отстранилась сразу. — От тебя разит конюшней и потом. Ты что, навоз в объятия решила притащить?

— Это я от любви, — прощебетала я, чмокнув её в щёку.

— От любви — в баню! — рявкнула матушка, но уголки её губ предательски дрогнули. Она легонько оттолкнула меня и указала на дверь. — И одежду смени. Воняет от тебя, как от старого козла. Иди уже, мыться. Слышишь?

— Слышу-слышу! — я уже пятилась к выходу, натягивая на плечи видавший виды плащ.

— И кольцо не трогай! — крикнула она мне вслед.

— Не трону! — донеслось уже от порога.

Я выскочила на улицу, где вечерний воздух пах свежестью и далёкими звёздами. Сердце колотилось где-то в горле — от радости, от предвкушения, и от того, что через два дня я увижу город, полный огней, чужих лиц и может быть, даже кое-чего ещё.

О чём я тут же запретила себе думать.

Почти запретила.

Глава 3. Кто я?

— Как давно ты питалась? — спросила матушка.

Я убирала в конюшне, когда она настигла меня с очередным допросом — тем, что обычно выводил меня из себя. Питаться чужими силами. Да ещё стараться высасывать так, чтобы накопитель магии не почувствовал этого. Было слишком тяжело. Слишком мерзко. И слишком похоже на правду, которую я прятала даже от самой себя.

— Месяц или два назад, — ответила я, старательно делая скучное лицо. Словно мы говорим о картофеле, а не о том, что я могу кого-нибудь убить. Словно меня не задевает.

Я и правда не помнила. Только ощущения — наполнения, тягучего и тёплого, как мёд. И того холода, что зарождался под сердцем перед тем, как я чувствовала покалывание в пальцах. И запах полыни. Горький, терпкий, въедливый — он всегда приходил перед тем, как сила просыпалась.

— Абисса, — голос Марии стал ниже, — завтра фестиваль. А это значит, что тебе придётся быть аккуратной во всех смыслах этого слова.

Она пригрозила мне пальцем. Я поёжилась от этого жеста — не потому, что боялась, а потому, что слишком хорошо знала, что за ним стоит.

Я провела щёткой по чёрной шерсти Азкара, длинными, мерными движениями, и посмотрела на Марию снизу вверх. Она стояла в проёме двери, заложив руки за спину, и в её глазах было то, что она никогда не говорила вслух. Я понимала: она переживает за меня. По-настоящему. Не за деревню, не за соседей, не за то, что скажут люди. А за меня.

Тело и правда требовало подготовки. Никакие физические тренировки не спасут меня от пересушки — или перегрева. Сколько бы я ни выпускала магию в лесу, это не сравнится с тем, как я впитываю в себя чужую силу. Там, во тьме, на грани, я чувствую себя живой. И мёртвой одновременно.

Но здесь нужен абсолютный контроль. Как только я заиграюсь, моя цель может в любой момент стать серым песком. Просто рассыпаться — и всё. Останется только одежда и пустота. И запах. Этот запах

Я зажмурилась и быстро повертела головой по сторонам, лишь бы не вспоминать прошлое. Но запах мёртвого тела забыть невозможно. Он въедается в кожу, пропитывает волосы, оседает на языке — и больше не отпускает тебя. Никогда.

— Всё будет в порядке, — сказала я громче, чем нужно. Голос дрогнул, и я поняла, что успокаивала этим больше себя, чем матушку.

— Мне пора к Сэму. У нас скоро тренировка.

Я встряхнула пыль с брюк, выпрямилась в полный рост и теперь возвышалась над Марией. Она была ниже — мягкая, тёплая, с чёрными волосами, собранными в тугой пучок. А я — рыжая, острая, колючая. Две противоположности, которые почему-то стали семьёй.

— Поговоришь с ним о свадьбе? — спросила матушка, и в её голосе скользнула улыбка.

— Только когда буду выбивать из него эту дурь, — ответила я, затягивая портупею на поясе. Ухмылка победителя расползлась по лицу, но внутри всё сжалось. Сэм. Свадьба. Нет. Только не это.

Я спускалась с пригорки, где стоял наш дом — единственный на этой стороне, окружённый старыми яблонями и кустами шиповника. Внизу, у мелких холмов, темнела крыша дома Сэмюэля.

Мы с детства занимались физической подготовкой. Матушка, когда только узнала о моей силе, поняла: тело должно быть крепким, иначе магия сломает его раньше, чем я научусь управлять. Помню, как впервые она смотрела на меня глазами, полными ужаса. Она поняла: моя сила не принадлежит ни одному двору. Ни одному королевству. Ни одной известной крови.

Я тогда была глупой девчонкой. И даже предлагала ей продать меня — торговцы дали бы хорошую цену за такое диковинное создание. Мария наотрез отказалась. Она сказала: «Отныне ты моя дочь». И я поверила. Впервые в жизни — поверила.

С тех пор моё тело становилось крепче. Упругость появлялась там, где раньше были только острые локти и колени. Моя грудь — тому доказательство, хотя матушка вздыхала, глядя, как я перетягиваю её портупеей, вместо того чтобы подчёркивать корсетами. Ноги были хорошо подготовлены — сильные, быстрые, в них чувствовалась сила дикой кошки. Руки не уступали: я могла держать топор часами и не чувствовать усталости. А если напрячься — на животе проступали кубики пресса. Чему я гордилась больше всего.

Матушка же хотела бы видеть во мне леди. Плавную, тихую, с опущенными глазами и руками, сложенными на коленях. Но она получила меня. С магией, от которой стынет кровь. Я усмехнулась своим мыслям и ускорила шаг.

Зайдя за дом, я направилась в сторону большого ангара — того самого, где мы обычно встречались в определённый час. В дверном проёме показалось движение. Я аккуратно приоткрыла створку и замерла.

Потрясающая картина открылась моим глазам.

Сэмюэль стоял ко мне полубоком. Кожаные ботинки, тёмные штаны, подтяжки, бессильно свисающие до колен — и ни рубашки. Он махал деревянным мечом вверх и вниз, отрабатывая удары, и капельки пота стекали по его накачанной спине, поблёскивая в лучах солнца, точно речные жемчужины. Каждое движение — плавное, сильное, хищное. Да, в нашей деревне он был первым красавцем. И он так сильно старался попасть в королевскую армию, что доводил себя до изнеможения.

Не совру: я тоже мечтала об этом. О форме. О мече. О том, чтобы доказать, что я не просто рыжая девчонка с неизвестной магией. Но женщинам не место на войне, говорят старики. А матушка всегда повторяла, что я не «оружие», стоило мне лишь заикнуться об этом.

О Великая Макош, когда я уже перестану глазеть на полуобнажённых мужчин? Если так продолжится, я точно не выдержу. Я могла бы выйти замуж за Сэма. Он и вправду был красив. Карие глаза — цвета тёплого шоколада, того самого, что продают на ярмарке раз в году, густые, сладкие, манящие. Каштановые волосы, которые на солнце отливали бронзой. А как хорошо в них путались мои пальцы тем вечером

Так, стоп, Абисса. Ты не для этого пришла сюда.

— Может, ты перестанешь меня разглядывать и возьмёшь меч? — раздался насмешливый голос.

Я только сейчас заметила, что Сэм уже стоит ко мне передом, уперев руки в бока, а я так и не подняла глаза выше его пресса.

— Не нарывайся, — выдохнула я, и слова вышли на одном дыхании. О Боги. Ну что я за дура?

Он ещё и ухмыляется! На кой ему эта ямочка на щеке — такая глубокая, что хочется ткнуть в неё пальцем? Или губами? Абисса, твою ж

Я схватила деревянный меч, стоявший ближе ко мне, и встала в стойку. Дерево приятно легло в ладонь — привычное, надёжное.

— Ого, а кто это у нас злой? — Сэм склонил голову к плечу. — Что-то случилось?

— Не отвлекайся. Мне нужно выпустить пар, — ответила я и сделала первый удар.

Сэм с лёгкостью отбил мою атаку. Дерево звякнуло о дерево — сухо, звонко, и по рукам пронеслась знакомая вибрация.

Я атаковала снова. И снова. И снова. Меч рассекал воздух, но Сэм уходил от ударов, точно танцор, — плавно, почти лениво. Я наседала, вкладывая в каждое движение всю злость, всю боль, весь страх, что копился внутри.

— Ты сегодня не в форме, Абби, — заметил он, отбивая очередной выпад.

— Не называй меня так, — огрызнулась я.

— А ты не злись.

— Я не злюсь!

— Тогда почему твой меч летит не туда?

Он был прав. Я промахивалась. Мысли путались, мешали: синие глаза, мокрая кожа незнакомца, кадык, который дёрнулся там, у водопада А потом тёплые глаза Сэма и его подтяжки, свисающие с бёдер.

— Ты не сосредоточена, — сказал Сэм спокойно, даже мягко. — Что с тобой?

— Всё в порядке.

— Не похоже.

Он наступал, я отступала. Его удары становились тяжелее, мои — всё более неуклюжими. Он явно сдерживался, но я всё равно проигрывала. Погружённая в непонятные мысли, я пропускала удар за ударом.

— Абисса, — Сэм сбил мой меч в сторону, и я осталась без защиты. — Очнись.

Я бросилась вперёд — и провалилась. Он подставил подножку, и мир перевернулся.

Земля больно ударила в спину. В следующее мгновение Сэм уже сидел сверху, придавив меня весом, а его деревянный меч прижался к моему горлу.

Тишина.

Только наше дыхание — тяжёлое, рваное, слишком громкое в тишине ангара. Я смотрела в его карие глаза. Грудь его вздымалась. Моя — тоже. Пот стекал по его виску и капал мне на щёку — горячий, солёный. Между нами повисло напряжение. Слишком тяжёлое. Слишком липкое. Мы дышали друг на друга. В унисон.

Сэм медленно, очень медленно, наклонился ниже. Его нос коснулся моего — едва-едва, как первый снег, что боится растаять. Губы его были в двух пальцах. Сердце моё билось где-то в горле.

Не нравится.

Мне это не нравится.

— Сэм, — выдохнула я.

Он не ответил. Только прикрыл глаза.

И тогда я, собрав все силы, левой ногой упёрлась ему в живот и скинула парня с себя. Он отлетел в сторону, глухо стукнувшись спиной о землю, а я уже была на ногах — пыльная, злая, сбитая с толку.

— Не надо, — сказала я тихо. — Не надо, Сэм.

Он поднялся, отряхиваясь, и в его глазах мелькнуло что-то — боль? обида? — но он быстро спрятал это за привычной полуулыбкой.

— Ладно, — кивнул он. — Ладно, Аббис. Как скажешь.

Я быстро задышала, пытаясь унять дрожь в руках. Нужно было перевернуть эту ситуацию. Быстро. Пока он не спросил о том, о чём не стоит спрашивать.

— Слушай, — начала я, отводя взгляд, — тут этот фестиваль уже завтра Дядюшка Эспе говорил, что будет весело. Матушка всё равно идёт на ярмарку продавать ткани, так что я буду одна.

— И? — Сэм поднял бровь.

— И я подумала может, сходим вместе? Как раньше.

Он помолчал. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у половины девушек в деревне подкашивались колени. С ямочкой. С теплотой. С чем-то, что мне совсем не понравилось.

— С радостью, — сказал он. Голос его был мягким, как масло, и от этого мне захотелось его стукнуть.

— Не смотри на меня так, — буркнула я, хватая меч.

— Как?

— Как будто ты уже решил, что это свидание.

— А разве нет?

— Нет, Сэм. Это два друга идут на фестиваль.

— Конечно-конечно, — он поднял руки в притворной капитуляции, но улыбка не исчезла. — Два друга. Я запомню.

— Ты издеваешься.

— Ни капли.

— Врёшь.

— Может быть.

Я закатила глаза, встряхнула мечом и встала в стойку.

— Продолжим, — рыкнула я.

— А ты не ударишь меня за то, что было до?

— Ударю. Обязательно. И не один.

Сэм рассмеялся — громко, открыто, и этот смех разлетелся по ангару, разгоняя остатки той странной, липкой тишины.

Он поднял свой меч.

— Ну, давай, Абисса. Покажи, на что способна.

Я бросилась в атаку — в этот раз злая, собранная, злая на себя, на него, на тот глупый момент, когда наши носы почти соприкоснулись.

Мечи застучали чаще, звонче, и я, наконец, почувствовала, как мысли уходят. Остаётся только бой. Только удары. Только дерево, пот и ветер.

После купания в бане я сидела у порога конюшни и всматривалась в ночное небо. Рядом лежал Аз — чёрной горой, тёплой, живой, пахнущей сеном и лошадиным потом. Он по-своему кряхтел, вздыхал, будто тоже о чём-то думал, и это размеренное дыхание успокаивало лучше любых слов.

— Каким Богам молиться, чтобы завтра всё прошло хорошо? — спросила я, повернувшись к коню, будто ожидала, что сейчас он ответит. Скажет что-то мудрое.

Азкар только толкнул своим мокрым носом меня в плечо — так, что я качнулась.

— Эй, парень, будь галантнее с дамой, — рассмеялась я и погладила его по лбу. Шерсть под ладонью была мягкой, чуть влажной, и я почувствовала, как напряжение отпускает.

На небе из-за огромных серых облаков вышла полная луна. Медленно, важно, словно королева, вышедшая на балкон поприветствовать подданных. Она разливала серебряный свет по земле — и трава стала белой, и крыша дома засверкала, точно крытая чешуёй дракона.

Я смотрела заворожённо. Не могла отвести взгляд. Луна будто говорила мне: «Ты справишься». Как бы странно это ни было, я поверила ей. Всей кожей, всем сердцем, каждой косточкой, что ныла после тренировки.

Я стянула кольцо с пальца.

Металл скользнул легко — почти сам, точно его кто-то снял изнутри. И я потянула руку вверх, будто хотела дотронуться до луны. До этого холодного, прекрасного, недосягаемого круга.

Я не понимала своих же движений. Тело двигалось само — плавно, текуче, словно вода. Я встала на ноги. Заворожённая. Зачарованная. Не своей волей.

И тогда я почувствовала.

Всем телом. Каждой клеточкой.

Странное притяжение. Оно тянуло откуда-то изнутри — и одновременно извне, с неба, с луны, из Нави. Магия переливалась по телу, как тёплый мёд, как жидкий огонь, как дыхание древнего зверя, проснувшегося после долгой спячки. Глаза застелила зелёная пелена — и мир стал другим. Острее. Ярче. Живее.

И тогда я ощутила.

Кто-то прикоснулся к моей руке.

Не ветер. Не капля дождя. Нет. Чьи-то пальцы — прохладные, уверенные, настоящие — легли на мои, переплелись с ними. Я не отпрянула. Я не испугалась. Я прижалась сильнее, вцепилась в невидимую ладонь, чувствуя, как между нашими пальцами пробегают искры — зелёные, серебряные, неземные.

Я переплеталась с тем, кого не видела. Но чувствовала. Всей силой.

По щеке прокатилась мокрая слеза. Я не знала — от боли или от счастья.

А потом видение схлынуло так же внезапно, как и пришло.

Быстрыми движениями я натянула кольцо обратно. Металл привычно обжёг палец, запечатывая силу, гася изумрудный свет в глазах. Луна смотрела на меня по-прежнему — без магии, без невидимых пальцев.

— Я справлюсь, — прошептала я в ночь. — Обязательно справлюсь.

Луна блеснула ярче, будто кивнула. Словно сказала: «Знаю. Поэтому ты здесь».

Я опустилась на землю, прижалась спиной к тёплому боку Азкара, и мы вместе смотрели на небо — девочка с магией внутри и чёрный конь, который ничего не боялся.

Завтра был фестиваль.

А сегодня была только луна, только вера и тайна, которую я унесла с собой в сон.

Глава 4. Плата за мир.

— Нет, моя дорогая, это не годится, — матушка уже долгое время бурчала на меня и вздыхала, глядя на то, что я собираюсь надеть.

Ей не нравились мои брюки, рубашки, а в особенности портупея. Всё это, по её словам, годилось для конюшни или леса, но не для фестиваля.

— Для чего мне наряжаться, если я всё равно буду в плаще? — я правда не понимала этой необходимости.

Мария протянула ко мне нежную изумрудную ткань — ту самую, что я пару раз видела за её работой в доме. А следом — что-то непонятное, квадратное, туго перевязанное лентой.