Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 1

Когда его выставляли за дверь, Платон Пантелеймонович продолжал выкрикивать что-то о дезорганизации коллективного сознания, перемежая научные термины описанием таких анатомических подробностей, от которых даже у автомобилистов краснели уши.

Антагонизм

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с таким видом, будто лично курировал подписание Версальского мира. Его пенсне, казалось, удерживалось на переносице исключительно силой интеллектуального превосходства. В блокноте он аккуратно выводил заголовок будущей статьи: «Метафизика антагонизма как основа мироздания».

– Антагонизм, – шептал он, смакуя каждый слог, – это не просто вражда. Это высокая диалектика противостояния. Как огонь и вода, как свет и тьма, как Гегель и здравый смысл. Это борьба противоположных сил, в которой рождается искра бытия. Без антагонизма, друзья мои, история – лишь пресный кисель.

В этот момент за соседним столиком случилось фатальное: официант, неловко взмахнув подносом, уронил сахарницу. Фарфор звякнул, и белоснежные кубики рассыпались по полу, прямо к лакированным штиблетам Платона Пантелеймоновича.

Он замер. Его взгляд, только что созерцавший горние выси, медленно сполз вниз, к сахару.

– Вот оно! – воскликнул он, и голос его из бархатного баритона вдруг превратился в дребезжащий тенор. – Наглядный антагонизм! Столкновение материи и энтропии! Сахар – он ведь белый, чистый, как девичьи помыслы в девятом классе, до того как они узнают, зачем в бане нужны мочалки. А пол? Пол – это грубая реальность, грязная, как микроволновка в студенческой общаге.

Он наклонился к официанту, который уже собирал осколки, и обдал его запахом несвежего кофе и фанатизма:

– Ты понимаешь, любезный, что этот сахар сейчас – как та вдовушка из первой парадной, Глафира? Тоже ведь строила из себя рафинад, цитировала Блока, а как прижали в темном тамбуре – так весь антагонизм и кончился. Рассыпалась, понимаешь, захрустела под ногами! Ты ее за талию, а она тебе про «единство и борьбу». А какая там борьба, когда у нее под кофточкой такие булки, что никакой Гегель не удержится?

Платон Пантелеймонович уже не шептал – он вещал на весь зал, и пенсне его подозрительно запотело.

– Мировая политика, говорите? Тьфу! Это же просто куча мужиков, которые хотят завалить одну и ту же девку – территорию. Антагонизм систем! Да какой там «изм», когда у системы юбка короткая и ляжки так и трутся друг о дружку, как поршни в кочегарке! Все это либидо, батенька. Гнилое, потное либидо. Посмотри на этот сахар – он уже серый от пыли. Вот так и любовь: сначала беленькая, а потом – хрясь! – и ты уже ковыряешься в грязных простынях, пытаясь выудить оттуда хоть каплю смысла, а находишь только использованный горчичник и запах старой селедки.

Он вдруг резко выпрямился, сплюнул на пол и добавил густым, пропитым басом:

– Сгребай давай свой антагонизм, малый. И не забудь поднос протереть, а то липкий, как руки гинеколога после осмотра пэтэушницы. Тьфу, срамота одна эта ваша философия...

Платон Пантелеймонович надел калоши и вышел, оставив после себя тяжелый дух немытого тела и глубокой, непоколебимой эрудиции.

Апология

В кофейне «Элегия» Платон Пантелеймонович Похотливый так пафосно застыл над своим глясе, будто окормлял непросвещенную публику одним своим присутствием. Его лоб, изборожденный глубокими складками, выдавал работу мысли титаническую и, безусловно, благородную. Вокруг чирикали воробьи, звенели трамваи и автомобили, и мир казался Платону Пантелеймоновичу на редкость гармоничным чертежом, требующим лишь легкой философской ретуши.

– Взгляните, – обратился он к случайному соседу по столику, юноше с бледным взором, – как природа стремится к равновесию. Это ли не живая апология бытия?

Юноша вздрогнул. Платон Пантелеймонович благостно зажмурился.

– Вы ведь знаете, голубчик, что такое апология в ее исконном, высоком смысле? Это не просто оправдание. Это блестящая защитительная речь, воздвигающая храм добродетели над бездной клеветы. Вспомните Сократа! Когда афиняне, эти невежественные лавочники, обвинили его в развращении юношества, он не лебезил. Его «Апология» – это гимн разуму, это щит, выставленный против серости. Он доказывал, что его внутренний голос – даймоний – ведет его к благу. Апология – это когда ты берешь нечто, на первый взгляд сомнительное, и возносишь его на пьедестал чистоты силой своего красноречия.

В этот момент за соседним столиком официантка неловко задела поднос, и на пол с сочным шлепком упал перезрелый персик, брызнув липким соком на туфлю Платона Пантелеймоновича.

Глаза мыслителя сузились. В них блеснул нехороший, желтоватый огонек.

– Вот! – воскликнул он, и голос его из бархатного баритона превратился в скрипучий фальцет. – Типичный пример! Этот персик… он ведь как натура человеческая. Снаружи пушок, филология, апология Сократа, а наступишь – и наружу лезет склизкая, потная суть. Вы посмотрите на эту мякоть! Она же прямо как бабища в маршрутке в июле месяце.

Сосед по столику попытался отодвинуться, но Платон Пантелеймонович уже вцепился в его рукав.

– Вы не понимаете логики! Если мы берем апологию как метод, то я сейчас оправдаю этот бардак. Вот эта девка, официантка… Вы видели, как она изгибается, когда подтирает сок? Это же чистый разврат, замаскированный под клининг! У нее же в голове не гигиена, а как бы поудачнее выставить свои телеса на обозрение моему философскому взору. И персик этот… он же форменная провокация. Круглый, сочный, бесстыжий, как филейная часть какой-нибудь Зинки из овощного.

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, галстук его съехал набок, а на губах выступила пена.

– Апология, говорите? Да какая там греческая мудрость! Вся эта мировая гармония – просто ширма для того, чтобы эти ляжки, эти потные подмышки и рыхлые чресла терлись друг о друга под аккомпанемент высокой чепухи. Сократ-то, поди, тоже не просто так с юношами гулял, небось, тоже выискивал, где помясистее да погрязнее. Тьфу! Весь мир – это одна большая, липкая, вонючая баба, которая только и ждет, чтобы ты в нее вляпался, как я в этот фрукт. И не надо мне тут про даймоний… у этой девки вместо даймония в башке только одно – как бы задрать юбку повыше да стрясти с меня на чай за свои корявые телодвижения!

Он брезгливо вытер туфлю салфеткой, бросил ее в чашку с недопитым глясе и, рыгнув, добавил:

– Вот вам и вся философия. Сплошное скотство под соусом изящных искусств.

Апория

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амфитрион», облаченный в пиджак цвета заката в Анапе. Он поправлял пенсне с таким достоинством, будто на его плечах покоился не старый драп, а по меньшей мере купол Исаакиевского собора. Мир вокруг казался ему несовершенным чертежом, требующим высшей интеллектуальной правки.

– Взгляните на этот сахар, – обратился он к соседу по столику, несчастному студенту с томиком логики. – Он растворяется в кофе, демонстрируя нам тщету бытия и неизбежность энтропии. Но позвольте, юноша, задумывались ли вы когда-нибудь о парадоксах движения, коими мучил современников великий Элейский старик?

Студент вздрогнул. Платон Пантелеймонович, не дожидаясь ответа, воздел палец к лепному потолку.