Антология детективного рассказа, том 5

Хью Вейр

Антология детективного рассказа, том 5

Хью К. Вейр

Мисс Маделин Мак, детектив

Хью Косгро Вейр (1884 — 1934) — американский газетный репортер, редактор журнала, писатель и сценарист. Он начал работать журналистом в 16 лет, написал свой первый сценарий в 20, а затем основал собственное рекламное агентство и издательство, объединяющее журнал и газету. Сегодня он наиболее известен своей серией рассказов о Маделин Мак, женщине-детективе.

Сборник рассказов «Мисс Маделин Мак, детектив» (Miss Madelyn Mack, Detective) был впервые опубликован в 1914 году. Данное произведение находится в общественном достоянии в Соединенных Штатах Америки. Авторские права США и России не нарушены.

Перевод Валерия Чудова

Человек с девятью жизнями

1

Теперь, когда я пытаюсь найти отправную точку в странном товариществе между мной и Маделин Мак, необычные проблемы мужского коварства, с которыми мы вместе сталкивались, возвращаются ко мне почти с шоком.

Возможно, события, которые так быстро врезались мне в память, происходили слишком быстро, чтобы их можно было вдумчиво осмыслить в момент их совершения. Возможно, только трезвый взгляд назад может дать истинную, адекватную оценку ситуации.

Маделин Мак! Какой читатель газет не знает этого имени? Даже среди тех, кто не слишком внимателен к общественным событиям, помнит молодую женщину, которая нашла пропавшую наследницу Вирджинию Дентон после трехмесячного исчезновения; которая осудила «Арчи» Ирвина, главу «траста поджигателей»; которая обнаружила скрывающегося от правосудия Уолкотта после погони из Чикаго в Хартум; которая разгадала загадку двойного убийства Петерсонов; которая...

Но зачем продолжать перечислять достижения мисс Мак? Они известны практически всем, по крайней мере, та их часть, которая по той или иной причине попала на газетные колонки. Несомненно, поклонники мисс Мак, чье мнение сформировалось благодаря газетным хроникам ее подвигов, были бы поражены, узнав, что ни одно из десяти ее дел никогда не было зафиксировано за пределами ее собственного архива. А многие из них — самые сенсационные с точки зрения газет — никогда и не будут!

Однако сама женщина всегда казалась мне большей загадкой, чем любые проблемы, к решению которых она прибегала со своим удивительным гением. Несмотря на поток типографской краски, который она вдохновила, я сомневаюсь, что более чем дюжине человек было дано узнать истинную Маделин Мак.

Я, конечно, не имею в виду её профессиональную карьеру. Основные моменты этого периода её жизни, полагаю, более или менее общеизвестны: студентка, внезапно столкнувшаяся с необходимостью зарабатывать себе на жизнь; эпидемия загадочных случаев — магазинных краж, описанная в газете, которую она изучала в поисках объявлений о работе; её обращение в нью-йоркские универмаги, пострадавшие от краж, с просьбой о работе в детективном отделе, и их резкий отказ; её внезапное решение взяться за дело в качестве внештатного детектива и её замечательный успех, который привёл к осуждению печально известной мадам Бусар и обеспечил мисс Мак её первую должность помощника домашнего детектива в известной фирме по продаже галантерейных товаров «Нигель». Иногда мне кажется, что это первое дело и осознание ею своего особого таланта — любимое дело Маделин, и что оно даже не занимает в её памяти место, которое занимает возвращение жемчужного ожерелья миссис Нигель стоимостью пятьдесят тысяч долларов, украденного через несколько месяцев после того, как студентка-детектив устроилась в магазин, и вознаграждение, которое, кстати, позволило амбициозной мисс Мак открыть собственное бюро.

Затем последовало дело Бергнера о киднеппинге, которое принесло Маделин первую крупную рекламную кампанию и положило начало стабильному потоку заказов, который через три года привел к тому, что она получила свой кабинет на Пятой авеню в здании Мэддокс, где я и застала ее в тот незабываемый день, когда проницательный редактор воскресного выпуска отправил меня на интервью с женщиной, добившейся столь заметного успеха в мужской профессии.

Сейчас я вижу Маделин такой же, какой увидела её тогда — это был мой первый взгляд на неё вблизи. Она только что вернулась из Омахи тем утром и планировала отправиться в Бостон полуночным экспрессом. На стуле в углу лежали чемодан и толстая папка с бумагами. Молодая стенографистка записывала множество писем с невероятной скоростью. Мисс Мак, закончив последний абзац, поднялась из-за письменного стола, чтобы поприветствовать меня.

Я смутно представляла себе женщину мужественной внешности, с резким голосом, острыми чертами лица, возможно, одетую в строгое, сшитое на заказ платье. Но я увидела молодую женщину лет двадцати пяти, с румяными щечками, увенчанную мягко уложенной копной тускло-золотистых волос и парой живых серо-голубых глаз, которые сразу же заставляли забыть обо всех остальных деталях ее внешности. В этих глазах было нечто такое, что я долгое время не могла определить. Постепенно я поняла, что это был дух оптимизма, радости за себя, за свою жизнь и за свою работу, восторга от происходящего. И в этом было что-то заразительное. Почти бессознательно вы начинали верить в нее и в ее искренность.

В моей оценке не было ни одного признака, чуждого ее полу. Она была одета в простую расшитую белую рубашку с поясом и белую юбку из плотной ткани. Одна из немногих особенностей Маделин заключается в том, что она всегда одевается либо полностью в белое, либо полностью в черное. На ее столе стояла ваза с белыми хризантемами.

— Как мне это удаётся? — повторила она в ответ на мой вопрос почти со смехом. — Полагаю, просто упорным трудом. О, в этом нет ничего удивительного! Знаете, почти всё можно сделать, если действительно в это поверить! Я совсем не необычная и не ненормальная. Я решаю свои задачи так же, как и задачи по математике, только вместо цифр я имею дело с человеческими мотивами. Детективу всегда даны определённые известные факторы, и я продолжаю их накапливать или вычитать, в зависимости от ситуации, пока не узнаю, что ответ должен быть правильным.

Для успешного детектива есть всего два настоящих правила: усердная работа и здравый смысл — не тот редкий здравый смысл, который мы связываем с нашим старым другом Шерлоком Холмсом, а здравый, деловой подход. И, конечно же, воображение! Возможно, это одна из причин, почему я добилась того, что вы называете успехом. Я думаю, у женщин всегда более острое воображение, чем у мужчин!

— Значит, вы предпочитаете женщин-оперативников в своем штате? — спросила я.

Она подняла взгляд, и в ее руках мелькнуло что-то вроде искорки, словно от нефритового ножа для бумаги.

— Открою вам секрет? Весь мой персонал, за исключением стенографистки, — мужчины. Но большую часть работы я выполняю лично. Фактор воображения не очень-то можно использовать через вторых, третьих или четвертых рук. А если я потерплю неудачу, то смогу свалить вину только на Маделин Мак! Когда-нибудь, — блеск в ее серо-голубых глазах стал ярче, — когда-нибудь я надеюсь достичь того момента, когда смогу позволить себе заниматься только консультационной работой или личными расследованиями. Деловые детали работы офисного персонала, боюсь, слишком рутинны для меня!

Зазвенел телефон. Она произнесла несколько четких фраз в трубку и повернулась. Интервью закончилось.

Когда я увидела её в следующий раз, три месяца спустя, мы встретились у тела Морриса Энтони, убитого библиофила. В этом деле моё случайное открытие, как любезно заметила Маделин, подсказало ей разгадку тайны, которое свело нас вместе в финальной мелодраматической кульминации в мрачном особняке на Вашингтонской площади, когда, полагаю, моё истерическое предупреждение спасло её от клыков спрятанной кобры доктора Лестера Рэндольфа. В любом случае, наше знакомство постепенно переросло в товарищество, которое кардинально изменило две стороны моей жизни.

Это не только дало мне возможность познакомиться с личностью Маделин Мак, но и открыло эксклюзивный доступ к газетным материалам, которые позволили мне перейти от низкооплачиваемых воскресных «тематических статей» к работе в редакции и получать доход вдвое больше, чем раньше. Я всегда утверждала, что в наших отношениях Маделин отдавала всё, а я ничего не давала. Хотя она неизменно сразу же делала опровержения и обычно заканчивала тем, что отвозила меня в «Розари», своё шале на Гудзоне, как лекарство от того, что она называла моим приступом «хандры», ей так и не удалось убедить меня в том, что мой протест был неоправданный!

Именно в «Розари» мисс Мак находила убежище от стрессов бизнеса. Она скопировала его дизайн с увитого плющом швейцарского шале, которое привлекло ее внимание во время летней прогулки по Альпам, и построила здание на изрезанном обрыве реки, достаточно близко к городу, чтобы обеспечить довольно удобное передвижение на автомобиле. Однако в первые годы нашей дружбы, когда она была занята коммерческой деятельностью, иногда проходили недели, прежде чем ей удавалось выкроить хотя бы день, чтобы побывать там. В конце концов, именно благодарность Чалмерса Уокера за ее замечательную работу, которая освободила его жену, хористку, от, казалось бы, нерушимой спирали косвенных улик в деле об убийстве театрального брокера Демпстера, позволила Маделин осуществить свою давнюю мечту — открыть собственную консультационную фирму. У нее по-прежнему был офис в городе, состоящий из одной комнаты и небольшой приемной, и она посещала его только два дня в неделю. В остальное время, она почти не появлялась в городе, за исключением, когда была непосредственно занята каким-либо делом. Казалось, что цветы и музыка — она была страстно предана и тому, и другому — доставляли ей истинное удовлетворение.

Я упрекнула её в старении, на что она ответила пожатием плеч. Я назвала её циником, и она загадочно улыбнулась. Но образ ее жизни не изменился. В каком-то смысле я ей завидовала. Это было почти как смотреть сверху на мир и снисходительно наблюдать его безумною борьбу за конец радуги. Дни, которые я выкраивала, чтобы побывать в «Розари», особенно летом, когда сад Маделин больше походил на картину Тёрнера, вызывали у меня едва ли не отвращение к суете Парк-Роу. Но обычная газетчица не может потакать мечтам гения, которого благословила судьба. Возможно, именно поэтому приглашения Маделин приходили с такой частотой и тонкостью, что им невозможно было сопротивляться. Каким-то образом они всегда доходили до меня, когда я была в нужном, восприимчивом настроении.

Поздним вечером четверга в июне, в кульминацию моих изнурительных пяти дней под палящим солнцем Бродвея, меня застала машина Маделин у офиса «Багл», и она настояла на том, чтобы запихнуть меня в нее даже без чемодана.

— Мы доберемся до «Розари» как раз к ужину из жареной курицы, — пообещала она. — Вам нужен отдых на четыре-пять дней, чтобы не чувствовать запаха асфальта.

— Какая вы фея-крестная! — выдохнула я, уютно устроившись на подушках. Никто из нас не подозревал, что кровавый след преступления уже тянется к нам — что через двенадцать часов нас вырвут из спокойного отдыха выходного дня в водоворот трагедии.

2

Мы завтракали поздно и неспешно. Когда, наконец, закончили, Маделин настояла на том, чтобы ее фонограф принесли в розовый сад, и мы слушали непревзойденное исполнение Стейвесантом «Песню с драгоценностями» — одной из трех пластинок, за которые мисс Мак накануне отправила арфистке чек на двести долларов. Я воспользовалась случаем, чтобы неторопливо прочитать ей урок о расточительности. Нищий, наверное, справился с этим меньше чем за два часа!

Когда жалобные звуки затихли, Сьюзен, экономка Маделин, пересекла сад и положила небольшую стопку писем и утренние газеты на деревенский столик у нашей скамейки. Маделин, пожав плечами, вернулась к своей переписке.

— От божественного к обыденному!

Сьюзен фыркнула, вспоминая о свободе, которую ей принесла семилетняя служба.

— На прошлой неделе я слышала, как один из этих итальянских скрипачей играл в «Хаммерштейне», и он мог отбивать ритм с закрытыми глазами!

Маделин печально посмотрела на неё.

— В вашем возрасте — «Хаммерштейн»!

Сьюзен откинула свои чопорные пряди локонов, в отместку презрительно взглянула на фонограф и с достоинством удалилась. В дверном проеме она обернулась.

— О, мисс Маделин, я испеку один из ваших старомодных клубничных пирогов на обед!

— Правда? — Маделин подняла пару сверкающих глаз. — Сьюзен, ты просто прелесть!

Довольная улыбка озарила лицо Сьюзен до самых кончиков ее аккуратно уложенных локонов. Взгляд Маделин переместился на меня.

— Над чем вы смеетесь, Нора?

— С психологической точки зрения, вы оба дали мне два интересных примера, — рассмеялась я. — Одно предложение компенсирует Сьюзен целую неделю вашей угрюмости!

Маделин протянула руку к своей почте.

— А какая еще особенность привлекает ваш пытливый ум?

— Представьте себе, как всемирно известный детектив приходит в восторг при упоминании клубничного пирога!

— Почему бы и нет? Даже детективу иногда нужно оставаться человеком! — Ее глаза заблестели. — Еще один балл в мои мемуары, мисс Норакер!

Когда ее взгляд упал на полуоткрытое письмо в ее руке, мои глаза скользнули по саду к очертаниям шале, и я вздохнула с полным удовлетворением. Бродвей и Парк-Роу казались очень-очень далекими. В мгновение ока я увидела, что по лбу мисс Мак прошла четкая линия, словно штрих карандаша.

Внезапно праздное безразличие в ее поведении исчезло, словно развевающаяся на ветру вуаль. Ее взгляд встретился с моим. Тот блеск, который я в последний раз видела в ее глазах, пропал. Молча она подвинула мне через стол квадратный лист бумаги, на котором был написан почти неразборчивым подчерком следующий текст.

«Уважаемая леди:

Когда вы прочитаете написанное, вполне возможно это письмо будет от умершего человека.

Мне сказал не кто иной, как мой друг Космо Гамильтон, что вы замечательная женщина. Хотя я сразу скажу, что мало верю в аналитические способности женского мозга, я готов принять суждение Гамильтона.

Конечно, я не могу обсуждать детали своей проблемы в переписке.

В качестве стимула к немедленным действиям, однако, могу сказать, что за последние пять месяцев на мою жизнь было совершено не менее восьми покушений, и я убежден, что девятое покушение, если оно будет предпринято, увенчается успехом. Самое странное в этом то, что я совершенно не могу догадаться о причине этой непрекращающейся вендетты. Насколько мне известно, нет ни одного человека в мире, который желал бы моей смерти. И все же в меня четыре раза стреляли из засады, один раз на меня набросились бандиты, дважды меня задел мчащийся автомобиль, а сегодня вечером я обнаружил хитрую дозу цианида калия в моем любимом вишневом пироге!

И всё это в тени фермы по разведению скунсов в Нью-Джерси! Думаю, настало время обратиться за советом к эксперту. Если развитие таинственной вендетты по какой-либо причине не позволит мне принять вас лично, я уверен, что моя племянница, мисс Мюриэль Янсен, постарается действовать как мой заместитель.

С уважением, Уэнделл Марш.

Три-Форкс-Джанкшен, Нью-Джерси

16 июня».

Внизу страницы карандашом тем же неразборчивым почерком нацарапано всего одна строчка:

«Ради Бога, поторопитесь!»

Маделин продолжала сидеть, свернувшись калачиком на скамейке, и смотрела на куст темно-красных роз.

— Уэнделл Марш? — Она задумчиво перевела на меня взгляд. — Кажется, где-то в последнее время я встречала это имя?

(Маделин делала мне комплимент, говоря, что у меня мозг, словно картотека, для истории газет!)

— Если вы читали воскресные приложения, — сухо ответила я, вспоминая Уэнделла Марша таким, каким видела его в последний раз полгода назад, когда он, только что прибывший из Англии, спустился по трапу парохода, с лицом загорелым от атлантического ветра. Это было лицо, которое привлекало внимание — почти измождённое, своенравное, с явным оттенком цинизма. (Особенно когда его взгляд встретился с ожидающей его группой журналистов!) Кто-то однажды сравнил его с портретами Оливера Кромвеля.

— Уэнделл Марш — один из величайших газетных копирайтеров, когда-либо уклонявшихся от интервью, — объяснила я. — Он ненавидит репортеров так же, как фермер из северной части штата ненавидит автомобиль, и, тем не менее, за ним постоянно охотится целая стая журналистов. Его последним подвигом, призванным привлечь к себе внимание, стала покупка реликвий Бейнфорда в Лондоне. Незадолго до этого он опубликовал трехтомную историю о величайших циниках мира. Оплатил публикацию сам.

Затем между нами воцарилась тишина, которая затянулась надолго. Я пыталась, довольно безуспешно, связать полу-истеричное письмо Уэнделла Марша со своим мысленным образом сурового миллионера...

«Ради Бога, поторопитесь!»

Какой же ужас довел до такого обращения крайне сдержанного мистера Марша? Оглядываясь назад, я понимаю, что даже самые смелые мои фантазии не могли представить себе ужасающую правду!

Маделин резко выпрямилась.

— Сьюзен, не могли бы вы попросить Эндрю немедленно подъехать на машине? Если вы найдете карту автомобильных дорог Нью-Джерси, Нора, мы найдем Три-Форкс-Джанкшен.

— Вы собираетесь заняться этим делом? — механически спросила я.

Она соскользнула со скамейки.

— Я начинаю опасаться, — сказала она, ничуть не обращая внимания на сказанное, — что нам придётся отложить наш клубничный пирог!

3

Здоровый глаз Даниэля Педдикорда, по призванию владельца конюшни и избранного шерифа округа Мерино, опустился на его румяную левую щеку. Мистер Педдикорд серьезно относился к себе и своим обязанностям перед налогоплательщиками округа Мерино.

Опустив свой здоровый глаз с подобающим официальному сомнению видом, в то время как его стеклянный глаз бесхитростно смотрел прямо перед собой, словно совершенно не обращая внимания на происходящее, мистер Педдикорд махнул толстым красным большим пальцем в сторону винтовой лестницы в задней части зала Марша.

— Я полагаю, что мистер Марш всё ещё там, мисс Мак. Видите ли, я сказал им не тревожить тело, пока...

Наши взгляды резко оборвали его речь. Здоровый глаз мистера Педдикорда испытывал сильное волнение.

— Вы же не имеете в виду, что... не слышали?

Тишина в большом доме внезапно показалась мне гнетущей. Впервые я осознала странность того, что нас встретил не член семьи, а неловкий полицейский. Я внезапно почувствовала несоответствие между неуклюжей фигурой мистера Педдикорда и тусклым, роскошным фоном.

Маделин схватила шерифа за руку, и его здоровый взгляд устремился на ее лицо.

— Расскажите, что случилось!

Мистер Педдикорд прикрыл лоб огромным красным платком.

— Уэнделл Марш был найден мертвым в своей библиотеке сегодня в восемь часов утра! Он был мертв уже несколько часов.

Тик-так! Тик-так! Сквозь мое оцепенение отбивался ритм высоких, мрачных часов в углу. Я тупо смотрела на них. Руки Маделин свелись за спиной, вены на ее теле набухли, образуя острые синие складки. Мистер Педдикорд все еще сжимал свой красный платок.

— Как же странно, что вы не слышали! Я полагал, что именно это привело вас сюда. Это… это похоже на убийство!

В глазах Маделин появился сероватый отблеск, похожий на холодную сталь.

— Где тело?

— Наверху, в библиотеке. Мистер Марш работал...

— Не могли бы вы показать мне комнату?

Не думаю, что мы тогда обратили внимание на четкость ее голоса, уж точно не с каким-либо негодованием. Маделин взяла ситуацию под контроль совершенно естественно.

— И ещё, я бы хотела передать свою визитку семье?

Мистер Педдикорд засунул платок обратно в задний карман брюк. Красный уголок лихо торчал из-под его синей куртки.

— Ну, никакой семьи здесь нет, — кроме Мюриэль Янсен. — Он осторожно поднял голову к лестнице. — Она его племянница, и я думаю, теперь здесь все принадлежит ей. Ее горничная говорит, что она совершенно потрясена. С тех пор, как это случилось, она выходила из своей комнаты всего один раз. И то, чтобы сказать мне, что ничего нельзя трогать. — Мистер Педдикорд выпрямился, нахмурившись с подозрением. — Как будто опытный офицер не может этого знать!

Маделин оглянулась через плечо в конец коридора. Там стоял мужчина с суровым лицом в красно-коричневой ливрее и смотрел на нас деревянными глазами.

Мистер Педдикорд пожал плечами.

— Это Питерс, дворецкий. Тот самый человек, который нашел мистера Марша.

Я чувствовала, как деревянные глаза следят за нами, пока поворот лестницы не перекрыл им обзор.

Комната была залита красным светом — гнетущим красным. Алые фрески на стенах, темно-красные драпировки, мебель с обивкой цвета вишневого дерева, турецкие красные ковры, ряды книг в красных переплетах. Над ними — огромная плоская стеклянная крыша, открытая небу от края до края, сквозь которую солнечные блики на насыщенных цветах создавали странное подобие багрового озера почти в самом центре комнаты. Такой была библиотека Уэнделла Марша — столь же эксцентрично оформленная, как и ее хозяин.

Мы обнаружили комнату в ужасном состоянии. Разбитые вазы валялись на полу, книги были изуродованы, занавески висели клочками, а тяжелое кожаное кресло-качалка раздроблено.

Обломки словно оставляли следы смертельной борьбы великанов. Посреди разрушений лежал Уэнделл Марш, перевернувшись на спину. Его лицо было иссохшим, глаза смотрели в пустоту. Не было и следа раны или даже синяка. В правой руке он сжимал какой-то предмет, частично невидимый мне.

Я почувствовала, как меня тянет туда магнитом, и подошла ближе. В таких ужасных сценах есть что-то гипнотическое! А потом я едва сдержала крик.

Мертвые пальцы Уэнделла Марша сжимали трубку — со странно вырезанной чашей из красного песчаника и длинным блестящим мундштуком.

Шериф Педдикорд обратил внимание на направление моего взгляда.

— Мистер Марш раздобыл эту трубку в Лондоне, вместе с другими реликвиями, которые он привёз домой. Говорят, что это была первая трубка, которую когда-либо курил белый человек. Индейцы Вирджинии подарили её некоему сэру Уолтеру Рэйли. Мистер Марш заказал новый мундштук, и его дворецкий говорит, что он курил её каждый день. Странно, не правда ли, какие бывают вкусы у некоторых людей?

Шериф смочил губы под своими неопрятными желтыми усами.

— Должно быть, это результат какой-то драки! — Его голова рассеянно охватила разрушенную комнату.

Маделин подошла к паре занавесок, украшенных лентами, и задумчиво потрогала их.

— Но это еще не самое странное. — Шериф с ожиданием взглянул на Маделин. — Никому другому не было возможности выбраться — или войти!

Маделин наклонилась еще ниже над занавесками. Казалось, они ее завораживали.

— Дверь? — рассеянно спросила она. — Она была заперта?

— Изнутри. Питерс и лакей видели ключ, когда взломали дверь сегодня утром... Питерс клянется, что слышал, как мистер Марш повернул ключ, когда он оставил его пишущим вчера в десять часов вечера.

— Окна?

— Закрыты, как барабан, — а если нет, то до земли остается еще добрых тридцать футов.

— Возможно, крыша?

— Кошка могла бы пролезть сквозь нее — если бы каждая деталь не была зажата так же плотно, как окна.

Мистер Педдикорд говорил с отчетливым триумфальным оттенком. Маделин все еще смотрела на занавески.

— Разве не странно, — осмелилась я предположить, — что звуки борьбы, или что бы это ни было, не встревожили дом?

Шериф Педдикорд явно считал меня чужаком. На мой вопрос он ответил с явной краткостью.

— Здесь можно выстрелить из мушкета, и никто ничего не заподозрит. Говорят, мистер Марш сделал комнату звукоизолированной. И, кроме того, слуги живут в отдельном здании, все, кроме горничной мисс Янсен, которая спит в соседней комнате в другом конце дома.

Мой взгляд снова остановился на скрюченной фигуре Уэнделла Марша — его иссохшем лице, застывших от ужаса глазах, руке, сжимающей невероятную трубку. Думаю, именно трубка привлекла мое внимание. Из всех несоответствий — трубка в руке мертвеца!

Возможно, именно эта мысль внезапно заставила Маделин пересечь комнату. Она наклонилась, выпрямила холодные пальцы и поднялась, держа трубку в руке.

К нему явно был приделан новый мундштук, который, как я предположила, был выточен из жасминового стебля. На конце мундштука были видны следы зубов, почти полностью прогрызшие его. Каменная чаша была наполнена холодным пеплом от наполовину выкуренного табака. Маделин задумчиво держала ее в руках.

— Странно, не правда ли, шериф, что человек, участвующий в борьбе не на жизнь, а на смерть, держит в руках тяжелую трубку?