Смертные души

Ты неожиданно вспоминаешь кое-что: а разве из больницы не пропали все женщины? В той самой войне бомбы на основе технологий генной инженерии уничтожили всех особей женского пола. Это оружие массового поражения образца Судного дня, пострашнее даже ядерных боеголовок. От ужаса тебя бросает в холодный пот. Кем была спасшая тебя? Откуда она? Чем больше ты думаешь на эту тему, тем больше пугаешься. На автомате ты преисполняешься сомнениями и насчет той жизни, которая дополняет твои плоть и кровь общей массой в несколько десятков килограммов. Этой жизнью ты потребляешь кислород, ею же ты вклинился в этот мир, где туман становится всему препятствием и где не различишь, кто человек, а кто черт. Однако полагаться на одну жизнь нельзя. Штука эта явилась без приглашения, взять или сбросить ее невозможно, а затушить ее можно как окурок: одномоментно. Впрочем, может быть, дело в первую очередь в превратностях жизни как таковой. И потому появилась больница: чтобы всевозможных людей с идеей фикс о том, что надо «жить», собрать вместе вне зависимости от индивидуальных различий, противоположных интересов и судьбоносных конфликтов. И что прикажете делать?

Снова появляется главред «Старческого здоровья», отбирает у тебя кислородный баллон. Ты с беззвучным плачем на устах преодолеваешь мглу тяжелыми шагами. И тут посреди тумана проявляются мерцающие черно-белые блики. С трудом добираясь до них, ты видишь, что перед тобой группка жидкокристаллических экранов, напоминающих систему видеонаблюдения. Прежде, когда ИИ прибрал все под себя в больнице, он такими же мониторами отслеживал каждое движение больных. Пациенты тогда держали все свое возмущение в глубине души и не решались на открытый бунт.

На экранах появляется голова какого-то врача. А ты его вроде бы уже видел, это разве не доктор Мэйло?[13] Взвинченный чем-то похлеще гаечного ключа взор врача неотступно следит за твоими трепыханиями. Лекарь словно готовится в любой момент отбиваться от агрессии с твоей стороны.

Игнорируя все вокруг себя, ты кричишь:

– Спаси меня! Я не из бунтарей. Я по поручению больницы восстанавливал самоуправление больных… Мне надо отчитаться перед профессором Ваньгу.

Доктор Мэйло торжественно объявляет:

– А разве профессор Ваньгу не умер? Если что-то есть – мне докладывай.

Профессор Ваньгу умер? От такого известия ты невольно ощущаешь скорбь. Напоминая себе пытающегося выйти сухим из воды воришку, ты стыдливо замечаешь:

– Я в море упал, почти что умер. А теперь задыхаюсь…

– В «море»? – Это важное слово, кажется, привлекает внимание доктора Мэйло. Он осторожно присматривается к твоему приобретшему темно-фиолетовый цвет больному лицу и, после кратких раздумий, вылезает из экрана. Нет, не вылезает. Распечатывается. Из плоской картинки он обращается в объемную фигуру, способную к движению массу костей и мяса, под белым халатом виднеются зеленые брюки от военного мундира. В один миг врач подлетает к тебе. Ты от испуга отступаешь назад.

Доктор Мэйло добродушно говорит:

– Не бойся. С начала кризиса ты – первый пациент, который смог объяснить собственное состояние. На тебя все наши надежды.

Ты боязливо смотришь на врача.

– Да-да, я с самого начала был непоколебимо преданным больным, с достоинством отбывал время в больнице. Никоим образом не бунтую я против врачей.

Обратившийся из картинки в тело доктор Мэйло нажимает на кнопку в красном крестике на груди. У врача за спиной открывается дверь в процедурную. Вы заходите. Здесь тоже висит влажный туман. На полу беспорядочно валяются распечатанные на 3D-принтере кровеносные сосуды и сотворенные благодаря биохимии пальцы. В центре комнаты круглый бассейн, заполненный чем-то извилистым и неустанно волнующимся, наподобие мозгового вещества. Клокочут, будто в неистовстве, красные волны, на поверхности дрейфуют бледно-желтые грязные пузыри, похожие на жир. Из слизи вытягиваются множеством змей и скорпионов черные кабеля. По большей части провода уже оборваны, сохранившиеся кабеля подсоединены к проржавевшим железным шкафам на «суше».

– Смотри, вот оно: «море», в которое ты упал. – Доктор Мэйло будто бы пытается с тобой пошутить.

– «Море»? Но мое море было безбрежным. Корабль все никак не мог переплыть его. – Ты напряженно всматриваешься в бассейн, будто увидел в нем давнего неприятеля.

– Это от того, что ты все время вертелся в нем, тут нечего переплывать, – бойко разъясняет врач.

– Что вы такое говорите? – Твой ужас нарастает, тебе кажется, что весь мир перевернулся. Солнце метеоритом упало вниз, звезды разбились вдребезги. Небо и Земля вывернулись наизнанку, не отличишь уже человека от нечисти. Кишащая черно-красная жидкость колышется у тебя перед глазами бешеным чудищем. Отсюда тебя вызволила военная врачиха? Ты снова переводишь взгляд на доктора Мэйло, пытаясь удостовериться, что он действительно человек.

– Очень похоже на воду, но по факту это высокомолекулярный лечебный раствор. А корабль, на которым ты плыл, – воображаемое пространство, которое образовали электронервы. – Доктор Мэйло вытягивает правую руку и мягко ощупывает твою голову. – Больной, все, что ты пережил, – разряды в твоих же нервах. Содержимое резервуара работает по принципам гидравлики. При соприкосновении с искусственной кожей возникает образ патологически красного океана. Но это, в сущности, просто идея. «Безбрежность» – от колебаний субъективного сознания. Если бы это реально была вода, то у тебя бы давно случился отек легких. Говоря по-научному, резервуар смертных душ – модель на основе жидких препаратов. Благодаря системе обратной связи он задает больным мироощущение.

«Резервуар смертных душ»? «Мироощущение»? Ты снова заглядываешь в бассейн. Походит он на марлевую повязку, насквозь пропитанную кровью и гноем, однако его содержимое образует нечто подобное каплям расплавленного металла. У тебя по спинному мозгу пробегает горяче-острый холодок. Тебе известно, что больница способна устроить всевозможные наваждения, но такого ты предположить не мог. Доктор Мэйло открывает железный шкаф. Внутри действительно обнаруживаются последовательно связанные пучки электропроводки, похожие на скопления нервов. Некоторые из проводов уже обуглились. Врач уставшим взглядом оглядывает опустошенную процедурную и заявляет:

– Больные сбежали, начали бунтовать.

Ты замираешь в растерянности. Какие из этой кучи электронервов принадлежат тебе? Исходя из всего того, что сказал врач, именно благодаря им, по всей видимости, твой мозг соединился с «морем» (возможно, здесь не обошлось без чего-то вроде «интернета лечения»), образовав контур помещенного в легенду сознания. Отсюда и ощущение того, что ты был в «воде», и восприятие «бытия». Все твои осмотры, процедуры, бегства, попытки покончить с собой и даже участие во Второй мировой войне произошли здесь. Но ты-то тогда кто такой? И что такое мир? Ты ощупываешь собственное тело. Напряженные мышцы, тревожно вздернувшиеся суставы и кости, толчками отзывающиеся кровеносные сосуды, непрерывно дрожащие губы. Но не объясняются ли все эти штуки точно тем же, что творится с доктором Мэйло? Не могут ли вас по необходимости в любой момент отпечатать? Получается, что так называемая «жизнь» или «живое тело» – глина, из которой на свое усмотрение можно сделать что угодно… Ты давно слышал, будто современные медицинские технологии вроде бы сотворены сверхъестественными силами. Понятие «жизнь» уже заменило понятие «информация». Произвольно создать какое-нибудь диво дивное почти сродни тому, что в блокноте написать текст к популярной песне.

– Так чем же, в конце концов, мы должны здесь заниматься? – спрашиваешь ты.

– Лечением. Конечно же, лечением. Мы же как-никак в больнице.

– А чем я болен? – Это самое насущное.

– Много чем. Самая острая из твоих болезней – амнезия. Забвение – источник всех недугов. Ты забыл даже то, мертвый ты или живой. Не для развлечения врачей ты прибыл в больницу.

Ты делаешь глубокий вдох:

– Так я уже умер? – Ты припоминаешь, что военная врачиха говорила про «смертные души» и «осложнения после утопления».

Врач с особым смаком и кривоватой, ужасающей улыбкой присматривается к тебе, словно оглядывает чучело.

Слабым голосом ты заявляешь:

– Слышал я, что в мире случилось крупное бедствие, много народу померло…

Доктор Мэйло брезгливо отзывается:

– Ну да, бедствие. И что же будет его результатом или продолжением? Профессия врача сформировалась ради того, чтобы ликвидировать последствия катастрофы.

В голове у тебя всплывает слово: «трупосборник». Невольно ты думаешь про то, как когда-то вместе с товарищем по болезни погрузился на дно «моря» в поисках между тлеющими суднами-гробами собственной исходной версии. Было ли это воспоминание о резервуаре смертных душ? Вероятно, ты подсознательно понимал, что уже умер.

Врач перед твоими глазами кажется темным силуэтом за пределами линии моря. Он медленно заводит речь, словно повествуя о чем-то из царства животных:

– Недурно, правда же? Раз уж речь зашла о больном мироощущении… Резервуар смертных душ его воссоздал. Если бы не эта штуковина, то от вас бы и ошметков не осталось. Так что уясни себе: возможность ощущать боль – это настоящее счастье. Вот какое крещение вы приняли в резервуаре. Что такое смерть? Окончательное забвение, вечный сон без грез, беспамятство по всему – вот что действительно страшно… А что касается воскрешения, то речь не о чем-то вроде простого воссоздания воспоминаний. Крайне сложно рутинными воспоминаниями подкреплять химические соединения. Цели нашей не достигнешь и посредством контроля нейронных процессов, связанных с долгосрочными воспоминаниями. Нужна технология лечения снами. Смерть же не старческое слабоумие, депрессия, шизофрения, сосудистая деменция или когнитивное расстройство от дряхления. Еще более важно то, что прежний мир мы не обнаружили. «Бедствие», говоришь ты? Угу, разумеется, случилось бедствие, и – бах! – все уничтожено, без остатка зачищены тела и мозги. Вот и создали мы резервуар смертных душ, чтобы восстанавливать воспоминания. Именно воспоминания формируют больных. Так можно жить смертью… Больные обязаны воспринимать мир, ведь только так они могут говорить, что страдают. Чем более нестерпимы переживания, тем дольше их помнишь. Запамятовать бедствие не предполагает, что мы забываем все полностью. Существует ли в больнице что-то более опасное, чем забвение собственного мучения? Когда больные не могут изложить историю собственной болезни и четко объяснить, где им плохо, врачи не могут поставить диагноз. Тем большим расточительством будет впустую прописывать медикаменты. Лечение и здравоохранение – неотъемлемое право человека. И все, что мы делаем, нацелено на то, чтобы пациенты были счастливы. Для обеспечения благополучия больных медицинская наука должна уделять внимание реальному миру, а не приводить все в соответствие с лабораторными данными. Так что надо воссоздать процессы, как в реальном мире: больные ходят по врачам, рассказывают докторам о болезнях, прислушиваются к рекомендациям и следуют предписаниям. Резервуар смертных душ не подделка. Мертвые обретают возможность повторно вернуться в мир людей. Больные так понимают, кто они такие, чего могут испугаться, что им надобно. И тогда они всем сердцем и всеми помыслами посвящают себя лечебной практике, становясь единым целым с врачами, обращаясь в самых преданных союзников докторов, принимая на себя историческую ответственность… Больница существует, только пока существуют больные. Есть больница – врачи могут во имя больных добиваться счастья. А потому даже вас, смертные души, надо воскрешать. В этом основополагающая миссия больницы: спасать живых, а уж тем более мертвых. Ясно? – Все это врач произносит бодро. На лице его чередуются переливы красного и белого.

Ты толком ничего не понял и трепещешь в изумлении. Вроде бы доктор хотел сказать, что спасение людей должно происходить до самого основания. Но звучит это все как абсурд же? Существование больных опосредует существование больных. Только так врачи могут предпринимать действия во исполнение профессионального долга по способствованию обнаружению больными счастья. А потому даже мертвецов необходимо оживлять… Вот что представляло собой «человеческое бытие» у тебя и товарищей по болезни?

Голос доктора Мэйло снова становится коварно-мрачным:

– Не думали мы, что, создавая у пациентов благое ощущение страдания, предоставляя им в условиях бедствующего общества материальное обеспечение, мы пробудим лютую злонамеренность. Это, пожалуй, печальный итог лечения, даже самые опытные доктора не смогли его предвидеть… Больные вспомнили, как позорно они себя вели во время бедствия, воссоздали невыносимые предсмертные ощущения, от того испугались, раскаялись и устыдились, и зародился в них дух неповиновения врачам, не захотели они дальше лечиться, а просто бежали из резервуара смертных душ. Из-за учиненного вами бунта больница погружается в пучину еще более крупного бедствия. В первую очередь это экономические потери. Вы же не обычные больные, мы на вас уже потратились… Хоть помирай.

– Действительно не очень-то красиво получилось, тигриными взглядами только удобную ситуацию пожирающим нас неприятелям создали… – Услышав о том, что на тебя «потратились», ты и не понимаешь, как дальше взаимодействовать с врачом. Тебе, вероятно, следует напомнить ему, что самая большая угроза – Вторая мировая война. Бедствие? Его, наверно, подстроили нацисты. Больные не должны быть больнице неприятелями, им же по совести придется отвечать за все издержки резервуара смертных душ. Но что, если и Вторая мировая война – «ерунда», «произошедшая» в том же резервуаре? Ты ничего не говоришь вслух, а снова смотришь на отраженный свет волн той воды. Это не огонь, но в нем есть одухотворенность огня, мечется он вверх-вниз, трепыхается взад-вперед с ощущением неудовлетворенности. Ты чувствуешь накопленные среди клокочущих валов возмущение и ненависть. Вот оно, совокупное недовольство больных по отношению к больнице. Да и действительно: как не сбрендить, когда тебе сообщают, что ты – смертная душа?

– Неприятели?.. – Доктор Мэйло передергивает плечами, словно он немало пережил их на своем веку. – Что до больницы, она себе вырастила могучего противника с тех пор, как взялась за борьбу со смертью. Больные по природе склонны переходить на сторону Бога смерти и противодействовать врачам. Не понимают пациенты то, что твердят им доктора. А врачи не догадываются о том, что думают больные. Везде и всегда присутствует риск конфликта. Исцеление умирающих и спасение страждущих – ожесточенная схватка, где ежесекундно кому-то пускают кровь, одна неосторожность – и погублены, без преувеличения, и карьера, и жизнь… Из-за больного бунта объявили о приостановлении разработки универсального болеутоляющего аппарата. Крестьяне мы, пригревшие у себя на груди змей[14].

6. Дева бури

Самое тягостное в жизни человека – невозможность познать собственную среду обитания и бытующего в этой окружающей среде самого себя. В больнице за одну ночь появилось столько нового, в том числе универсальный болеутоляющий аппарат, от которого всякого охватит эмоциональное потрясение. Где тут твоим системам познаний и переживаний угнаться за жизнью? Однако, со слов доктора Мэйло, и познания, и переживания твои сотворил резервуар смертных душ… Действие лекарства уже прошло. Страдание вновь наступает, затягивая тебя в путаницу, беспомощность и одиночество. Чувствуешь себя так, будто тебя заморозили и запихнули в контейнер без единой щели. Все поблекло и поникло. Ты еще жив или снова жив, но не знаешь, какой «ты» – настоящий ты. К неожиданно свалившейся на тебя подлой реальности ты ощущаешь глубочайшее отвращение вперемешку с подавленностью, но сделать что-либо ты бессилен. Ты какое-то время претерпевал подмену лечения повествованием, и «больница» – имплантированный тебе в мозг сюжет. И теперь вдруг тебе сообщили, что ты на самом деле «жил» в человеком созданной «пучине», которая тебя воплощала и растила. Вот та палата, где ты пробыл целую жизнь. Умирал ли ты на самом деле? Если да – сколько раз? Кем ты был до смерти или смертей? Как под тебя собрали твое нынешнее тело? Удел твой – колыхания пучка электронервов? Кто тут крестьянин, а кто змей? Ты поднимаешь руку и принюхиваешься, ожидая учуять трупный смрад, но никакого запаха нет.

В это мгновение доктор Мэйло совершает предательское движение, словно желает столкнуть тебя в охваченный пламенем резервуар. Ты рефлексивно уклоняешься. Мэйло кричит:

– Как, и ты бунтуешь?

Когда ты вновь глядишь в его сторону, врача уже и след простыл, он испарился, как призрак. Остался только трясущийся монитор, на котором мелькают портреты различных врачей, в том числе знакомых тебе: доктора Хуаюэ[15], «Царька горы», «Художника», «Скрипачки», с которыми ты встречался еще в самом начале пребывания в больнице… Ты пытаешься окликнуть врачей, упросить их все тебе объяснить, но они равнодушно глядят на тебя. Ты кулаком бьешь по экрану. Бац, бац, бац. Россыпь искр – устанавливаются непроглядная тьма и гробовая тишина. Даже резервуар смертных душ уже не видать. Повсюду разливается пронизывающий до костей холод. Тебе кажется, что из мрака на тебя уставилось множество глаз, вот только ты их не видишь. Ты бежишь сквозь густой туман.

Ты по-прежнему находишься в больнице, этом громадном учреждении, из которого невозможно бежать, сне во сне. Впрочем, в первую очередь стоит жить дальше, а не сушить себе голову тем, в каком состоянии жить. До чего-то сверх этого мысли пока не доходят. Вокруг тебя поднимается мощный ветер, хаотично разливаются потоки энергии, а туман обращается в закрученный вихрь. Ты в такой панике, что бежишь куда придется и наконец запрыгиваешь в какую-то палату. Больные лежат на койках абсолютно без движения. Неизвестно, были ли и они стянуты электронервами и погружены в резервуар смертных душ, беспрерывно умирая и рождаясь. Ты находишь кислородные баллоны, но содержимое из них уже выкачано. В углу комнаты что-то блестит. То ли зеркальце, то ли экран. Приблизившись, ты видишь в отражении собственное юное лицо и седые волосы, выглядишь ты бесом. Так вот какой он, этот «ты». Вспоминаешь, что оказался ты в больнице, когда тебе было сорок лет. И при том, что в тебя попала злокачественная зараза, облик твой был в полном порядке. Но ведь военная врачиха заявила, что ты моложе? Где он, настоящий ты? Ты в ужасе от вида недозрелости в старости. И стыдно, и страшно. Похоже, подобно художнику по похоронам, ты – один из пациентов с синдромом раннего старения. Тебе принять это еще более невыносимо, чем глядеть в глаза мертвецам. Тебе отлично известны страдания, которые испытывают больные почтенного возраста, и мучения эти поужаснее, чем если бы тебя тигр слопал. Ты вытягиваешь руку и начинаешь волосок за волоском с корнем выдергивать седину, словно желая омолодиться. Течет черная кровь, заливает она тебе все лицо. Монитор окропляется брызгами. Ты задыхаешься, нос у тебя синеет, а черты лица искажаются. Разглядывая почти лысую голову, ты пытаешься вообразить себя ушедшим от мира юным монахом, а больницу – принимающей монашескую братию обителью. Только тогда тебе становится чуточку легче.

Из темноты экрана показывается человеческая фигура. Это та врачиха, которая тебя выдернула из «моря», единственный хоть сколько-то близкий тебе в этом мире человек. Она беззвучно вернулась и стоит у тебя за спиной, но ты не можешь разглядеть, отражение это в стекле или нет. Дама отвечает тебе лукавой, но величавой улыбкой лисицы-оборотня. Форма на теле женщины все еще слепит чистотой, но кажется эфемерной, словно дама вообще не носит одежды. В этот раз врачиха заставляет тебя вспомнить о деве бури, духе, который раздувает атмосферу, вкладывая жизненные силы в идолы. Ты мельком замечаешь, что за спиной у женщины – кислородный баллон, и чувствуешь некоторое умиротворение. В этот момент вы с ней заключены в одно и то же стекло в рамке. Ты хочешь посмотреть ей в глаза, но боишься повернуть голову, а то вдруг она исчезнет от того, что ты на нее смотришь в упор. Ты тихо обращаешься к тени в экране:

– Куда ты собралась?

– Ты кислородом подышал?

– Подышал, подышал… Только баллон украли.

– Ох, ну как можно быть таким растяпой в наше время?

– Я только встретился с врачом, похож он был на доктора Мэйло. Сказал врач, что все, творящееся здесь, – от резервуара смертных душ. Дескать, бытие пациентам воссоздали, и тому есть известная цена… Искусственными нейронами пробудили в людях воспоминания о страданиях вследствие бедствия. Только так можно лечить болезни и жить дальше… Это и есть настоящая миссия больницы? К чему ты меня спасла? Я же не по собственной воле бежал из резервуара, не рассчитывал забыть бедствие… – сокрушенно поясняешь ты, словно желая загладить вину, показать себя человеком невинным и порядочным.

– Доктор Мэйло? Его убили мятежники. Ты веришь словам мертвецов?

– Я не вру… Ну да. Может, это не был доктор Мэйло, но это точно был врач, я там много знакомых лиц увидел… Похоже, у меня правда с воспоминаниями неладно, не могу их восстановить, один спутанный ком… Но я помню, что врачи умереть не могут. – На самом деле ты хотел сказать, что в больнице, вероятно, поболее заслуживают доверия слова мертвецов.

Женщина с сомнением, но и с сожалением смотрит на тебя, будто твои слова прозвучали бессмысленно – вполне вероятное осложнение после утопления. Ты ощущаешь, что вся обстановка напоминает одну из необычных историй Пу Сунлина[16]. Однако ты не помнишь среди товарищей по болезни человека под таким именем.

Врачиха замечает:

– Какие бы невообразимые вещи ты ни видел, ничего удивительного в них и нет. Вопросы здесь излишни. Просто мы в больнице – вот и все. И да, она рассчитана на то, чтобы все «жили дальше». В какой форме – не столь уж важно. И это все равно непросто. Никто никого не спасает, можно спасать только себя.

Снова пытаясь поднабраться смелости, ты уточняешь у женщины:

– Я правда умирал? – Ты полагаешь, что, будучи доктором, она должна знать о делах резервуара смертных душ и по какой-то причине просто не желает говорить на эту тему.

Женщина отзывается:

– Отличается ли чем-то смерть от жизни? Это просто отдельный этап или состояние жизни – вот и все. Тривиальный медицинский вывод. Вот скажи: в чем разница между водой и льдом? С позиций микрофизики это просто перегруппировка частиц. Ты же ощущаешь себя сейчас?

– …Возможно. – Твое тело охватывает бессилие, притом что вроде бы кости по-прежнему удерживают плоть, кровь усиленно кипит, а котелок с трудом варит, поглощая кислород и производя боль. Возможно, это все от того, как расставляются и комбинируются частицы. Вот как решается все с так называемым «перерождением»? Пускай ты даже смертная душа, все равно же ты очевидно жив или по крайней мере чувствуешь себя очевидно живым. Факт, свершившийся без твоего участия за счет подобных колдовству медицинской науке и технологиям. Как сознание вновь загрузили в мозг? Неужели точно так же, как богиня-прародительница Нюйва вдула дух в глину? И сколько денег требуют за одно такое дуновение? Женщина, которую ты видишь перед собой, с виду способна разгонять ветра и облака, но вот страдания, скорби и ужаса она тебя не лишила. И к чему здесь универсальный болеутоляющий аппарат? Посовершеннее или подороже он будет, чем резервуар смертных душ? Еще более невероятна эта больница в сравнении с тем, что ты себе нафантазировал. Даже если ты с десяток тысяч раз помрешь и оживешь, все равно тебе не дано разглядеть ее истинную личину.

– Ну вот и ладно. Малой Вэй, сам посуди: все воруют баллоны, складируют воду и пропитание, уносят и прячут в одних им известных тайниках ценные вещи. Смертным душам все это надо? – Разговаривает женщина с терпением и методичностью воспитательницы детского сада.

– Наверно… Не нужно. – У тебя закрадывается подозрение, что она тебя заводит в еще более замысловатый мысленный лабиринт.

Отражающееся в экране круглое личико женщины распадается, покачивается изорванной, но прекрасной рябью, напоминая разогнанное воздушными потоками на какой-нибудь звезде огненное море. И непонятно даже, где тут у зеркала внутренняя и внешняя стороны, где здесь правда и ложь. Ты жадно уставился на кислородный баллон у женщины за спиной, боясь, что она снова тебя покинет. У этого мира будто не осталось сил поддерживать собственную стабильность.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1