Равновесие. Стена

Анна. Джеймс.

И никто не вспомнит, что здесь был ещё кто-то.

Но на одной из страниц, там, куда упал пепел, появляется красное свечение. Оно слабо, неуверенно пульсирует, как умирающий огонёк.

Наклоняюсь ближе.

Тонкие буквы, едва заметные, словно кто-то пытался выжечь эту надпись, но не смог до конца. Края оплавились, но они всё ещё читаются.

Элеонора Вейл.

Бабушка?

Я провожу пальцем по стёртой надписи и чувствую чужую энергию. Она течёт по ладони, поднимается к запястью, заставляет кожу покрыться мурашками. Тёплая. Слишком тёплая для мёртвой записи.

— Энох, — зову, и мой голос разносится по библиотеке, отражаясь от стен, множась, возвращаясь эхом.

Старик появляется из тени, будто всё это время стоял за углом и ждал приказа.

— Что это? — я указываю на светящееся имя.

Он смотрит на книгу. Его глаза расширяются, на лице появляется страх. Его зрачки сужаются, он сглатывает, руки начинают дёргаться.

— Я...не...это... — мямлит он, голос дрожит.

— Это не первый твой промах, Энох, — говорю тихо. — Следующего не будет.

Старик опускает голову, плечи поникают.

— Найди всё, что знаешь об Элеоноре Вейл.

— Хорошо, — шепчет и исчезает быстрее, чем я успеваю моргнуть.

Разминаю шею, позвоночник хрустит, мышцы ноют. Взмахиваю крыльями и лечу к себе.

В свою библиотеку.

***

Здесь темно. Другой свет, другая тишина. Библиотека душ — это не место для книг, это место для памяти.

Как только я захожу, они встречают меня. Сотни. Тысячи. Мерцают в полумраке, каждая в своей стеклянной шкатулке. Они стоят на чёрных каменных полках, уходящих вверх, до самого потолка, теряясь в темноте. Стекло чистое, прозрачное, но каждая шкатулка светится изнутри своим цветом.

Красные — души убийц. В них ярость, кровь, боль, которую они причинили другим.

Чёрные души тех, кто продал себя тьме. Они почти не светятся, только иногда вспыхивают тусклым, умирающим огнём.

Синие, как глубокое море, души мечтателей. Тех, кто хотел, но не смог, тех, кто умер с надеждой.

Золотые редкие. Души героев. Они светят ярко, но их мало, очень мало.

И другие. Зелёные, фиолетовые, белые, прозрачные.

Каждая душа это история, чья-то жизнь. Я медленно иду между рядами, стекло тихо звенит в такт моим шагам. Души тянутся ко мне, они знают, кто я, помнят. Останавливаюсь у некоторых, вслушиваюсь в их тихий шёпот. Они рассказывают мне свои истории, свои тайны, свою боль, но молчат о том, что мне нужно.

Души не знают Katechon.

Они знают только свою жизнь. Свою смерть. Своё.

Пальцы скользят по прохладному стеклу, оставляя на нём полосы. И вдруг в голове возникает она. Останавливаюсь, смотрю на шкатулку перед собой, но не вижу её. Вижу только рыжие волосы, тёмные глаза, её душу полную света, но при этом пустую. Такую, какой я никогда не видел.

Раздражение вновь приливает к голове. Жар поднимается из груди, заливает лицо, уши, шею.

Чёртова девчонка.

Сжимаю кулаки, стекло рядом со мной начинает вибрировать.

Мало ей было испытаний? Почему она не ломается? Почему её душа дышит здесь, в Аду, где не дышит никто из живых? Почему она ничего не знает о себе и своих родителях?

Я ударяю кулаком по стене, камень тут же трескается, кровь выступает на костяшках.

Сломать нельзя помиловать.

Почему я думаю о ней?

Злюсь на себя за это. Сжимаю кулаки сильнее так, что когти впиваются в ладони, прорывают кожу. Алая жидкость капает на пол.

Я дотрагиваюсь до груди. На ней её невидимый след, ожог от прикосновения уже прошёл, но память о нём осталась, жжёт до сих пор.

Закрываю глаза. Темнота наваливается, укутывает, прячет от всего. Пусть кричит. Пусть ломается. Пусть докажет, что она обычный человек, который сломается под давлением, как и все остальные.

Пусть задыхается. Пусть умоляет. Пусть...

А если нет?

Я отгоняю эту мысль, но она возвращается. Снова. Снова.

Она сломается. Должна.

Глава 15. Кора

Он приходит, когда я уже не различаю реальность и сон. В нос ударяет запах еды настолько резко, что я вздрагиваю. Желудок моментально скручивает, во рту появляется кислый привкус желчи.

— Ты можешь сегодня поесть, — демон спокоен.

Не двигаюсь. Смотрю сначала на тарелку, потом на него. Пар от только что приготовленного блюда поднимается вверх тонкой струйкой, запах становится сильнее. Живот болезненно сжимается.

Он будто специально держит тарелку близко, чтобы я чувствовала, чтобы захотела.

— Но, — делает паузу, — только ты.

Не понимаю, слова не сразу приобретают смысл.

— Если возьмёшь ты, — продолжает демон, — твой оставшийся сосед по камере не получит воды неделю.

Сердце срывается вниз.

Его тихий плач иногда доносится до моей камеры. Этот звук я уже знаю. Узнаю среди других.

— Если не возьму? — мой голос звучит жалко.

— Еда достанется ему, вода тебе.

Пауза.

— Но ты будешь голодать ещё три дня, — договаривает он.

Три дня.

Я даже не помню, сколько уже не ела.

Четыре дня? Пять? Время здесь не идёт, оно гниёт. Оно оседает на стенах липкой сыростью, въедается в кожу.

Мысли путаются. Я слишком слаба. Тело горит, хотя в камере холодно. Каждый мускул ноет, каждый сустав скрипит, когда пытаюсь пошевелиться. Голова тяжёлая, будто её набили камнями.

Демон ставит тарелку ближе. Чувствую от неё тепло, настоящее, живое тепло.

— Только одному, — повторяет он. — Ты выбираешь.

Руки поднимаются. Я не даю им команду, они двигаются сами. Живот сжимается в спазме, во рту собирается вязкая, тягучая слюна. Едва не глотаю воздух, так сильно хочу есть.

Я хочу жить.

Мысль вспыхивает резко, почти болезненно.

Я не виновата, что здесь есть кто-то ещё. Не просила, чтобы меня сюда тащили. Не просила сидеть в этой дыре и смотреть, как тело медленно съедает само себя.

У меня есть право.

У меня есть право выбрать себя.

Это не эгоизм. Это выживание.

В ушах звон. Пальцы дрожат и медленно тянутся к тарелке. Рука зависает в воздухе, в нескольких сантиметрах от еды. Смотрю на неё, как будто это не моя рука, как будто она принадлежит кому-то другому, кому-то более слабому. Или, наоборот, более честному.

Желудок скручивает так резко, что сгибаюсь вперёд. В глазах темнеет. На секунду кажется, что я сейчас потеряю сознание прямо здесь, так и не дотянувшись.

И в этот момент:

— Пожалуйста... — доносится шёпот из камеры слева.

Тихий, слабый голос.

Детский.

Этот звук проходит сквозь меня, как игла.

Я замираю. Меня будто ударяют. В груди что-то сильно сжимается. Прикрываю глаза на секунду и резко отдёргиваю руку, будто обожглась.

— Не буду, — тихо произношу, почти неслышно.

— Что? — демон слегка наклоняет голову, в его появляется интерес.

— Отдай ему.

Тишина. Такая густая, что давит на уши. Он долго смотрит на меня так, будто пытается понять, что я такое.

— Ты уверена?

Живот сводит от боли. Я с трудом киваю. Слышу, как открывается камера, слышу тот самый жалобный голос:

— Спасибо, — беззвучно, на грани слуха, но успеваю поймать благодарность.

Закрываю глаза, в груди разливается тепло.

Я спасла.

Я смогла.

Я ещё...человек.

Слышу, как ребёнок осторожно двигается. Медленно, слишком медленно, будто боится, что еду у него отберут. Он садится на пол. А потом звук.

Он ест.

Жадно, неровно, с перерывами, потому что, кажется, давится. Каждый глоток звучит чересчур громко. Каждое движение как будто происходит прямо у меня в голове.

Я слушаю, не могу не слушать. И с каждым этим звуком внутри становится легче. Как будто это я ем, как будто тепло доходит и до меня тоже.

Глупо.

Прижимаюсь затылком к стене. Камень холодный, но сейчас это даже приятно, он немного остужает голову. Дышать становится проще, наверное, так и должно быть. Делаю медленный вдох, затем ещё один. Сердце постепенно замедляется, я почти успокаиваюсь.

КРИК.

Резкий.

Разрывающий.

Он бьёт по мне сильнее голода.

Сильнее страха.

Вздрагиваю всем телом.

Крик становится выше, больнее.

— АААААА! — слышу, как падает и разбивается тарелка.

Что происходит?

Крик захлёбывается и переходит в стон, потом в хрип. Слышу, как ребёнок хватает ртом воздух, как он скребёт ногтями по каменному полу. Каждый вздох такой тяжёлый как последний.

Не могу пошевелиться. Не могу встать. Крупная дрожь проходит по всему телу. Ладони потеют.

И потом:

— Ты его убила, — спокойно, почти ласково произносит демон из тени.

Слова падают, как камни.

— Нет...

— Еда была отравлена.

Мир уходит из-под ног. Смотрю на демона, но не вижу. Его губы шевелятся, и я не понимаю, как он может говорить такое.

Нет.

Нет. Нет. Нет. Нет.

— Если бы отдала ему воду, то умерла бы ты.

Демон смотрит на меня и произносит:

— Но ты решила быть хорошей.

Я зажимаю уши. Глаза застилает пелена.

Слёзы?

Не знаю.

Не чувствую.

— И убила ребёнка. — Продолжает он.

— Заткнись.

— Это твоя вина.

Меня трясёт. Сначала руки, затем плечи, а потом и всё тело. Я не могу остановиться. Зубы стучат, мышцы сводит судорогой. Сжимаюсь в комок, придвигаюсь спиной к стене.

— ЗАТКНИСЬ!

Это сон.

Это просто сон.

Это не может быть правдой.

Но голос не замолкает. Он звучит внутри, въедается в мозг, повторяется снова и снова, пока слова не теряют смысл, остаётся только звук. Гул. Обвинение.

Убила, убила, убила, убила...

Подскакиваю на ноги и тут же падаю на колени, твёрдый пол обдирает кожу.

— Я не знала...

Ползу в угол, считаю вслух, чтобы заглушить мысли.

— Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть.

Ребёнок не оживает. Демон не исчезает.

— Семь. Восемь. Девять...

Замолкаю, потому что ничего не меняется.

Тишина. Она течёт по полу, забирается под кожу, заполняет лёгкие. Мне хочется закричать, но голоса нет.

Чудовище.

Я чудовище?

Поднимаю голову. Он стоит в нескольких шагах, не двигается. Смотрит на меня спокойно, с интересом, в его взгляде нет ненависти, нет осуждения. Только холодное, изучающее любопытство, как будто я эксперимент, и он только что получил результат.

— Не молчи, — его голос ровный, без намёка на эмоции.

Ни звука.

Слышу, как он делает шаг, ещё один, останавливается у самой решётки. Его тяжёлый взгляд прожигает спину.

— Я сказал — не молчи!

Сжимаюсь сильнее, пальцы впиваются в плечи. Не заговорю. Слова кончились.

— Ты слышишь меня?

Не отвечаю.

Он раздражённо выдыхает.

— Упрямая.

Шаги удаляются. Решётка закрывается. Звук — как удар по голове.

Я остаюсь одна.

Теперь считаю удары сердца.

Глава 16. Хранитель

Делаю несколько шагов к выходу из темницы, но что-то останавливает меня, что-то не даёт мне уйти. Задерживаюсь в тени, тьма укрывает меня полностью. Ни звука. Ни движения. Только холодное, внимательное наблюдение.

Смотрю на девушку.

Чувствую её душу.

Она дрожит, будто плачет без звука. Что-то внутри неё сжимается и разжимается в такт невидимой боли.

Насколько эта заключённая сильная?

Она боится, ломается, но держится. Сцепляет зубы и держится. Другие на её месте давно бы выли, молили о пощаде, пытались бы торговаться, обещать, лгать. А эта молчит, сжавшись в комок смотрит в темноту. Даже когда страшно. Даже когда больно. Даже когда тело уже не слушается.

Девушка сидит в углу, прижимая колени к груди. Глаза закрываются, дыхание замедляется, становится глубже. Хотя она вообще не должна была дышать здесь. Никто из живых не дышит в Аду. А она спокойно дышит, как дома.

Рубашка задралась, оголяя живот. Выступающие рёбра, впалые бока, острая линия таза. Она здесь уже две недели, кормили от силы пять раз. Я мог бы сжать её в своем кулаке, настолько сейчас хрупкая.

И такая несгибаемая.

Тут мимо меня проходит...

белая кошка.

Моя львица.

Какого...?

Она не смотрит на меня. Идёт уверенно, будто знает, что имеет полное право быть здесь. Аккуратно проскальзывает в камеру сквозь прутья, я даже не вижу, как она это делает. Проходит мимо девушки, останавливается у её лица, принюхивается. И ложится рядом, сворачиваясь клубочком.

Животное поворачивает морду, и её янтарные глаза останавливаются точно в том углу, где я стою. Даже сквозь тьму, даже сквозь то, что никто не видит.

— Киара, — зову мысленно. — Что ты здесь делаешь?

Кошка медленно, очень медленно мотает головой в сторону спящей заключённой. Девушка быстро отключилась. Сон глубокий, почти мёртвый. Она даже не вздрагивает, когда я выхожу из тени.

Делаю шаг к камере.

В глазах кошки появляется злоба. Не просто недовольство, а предупреждение. Она смотрит на меня, и в её взгляде читается: «Не подходи».

Ещё шаг.

Открываю клетку, металлические прутья скрипят.

Шаг.

Животное скалится. Маленькие острые зубы блестят в полумраке, шерсть встаёт дыбом, из горла вырывается низкое, протяжное рычание.

— Я твой хозяин, — посылаю мысленный приказ.

Вкладываю в него силу и волю. Взгляд животного меняется с озлобленного на настороженный. Она не убирает оскал, но напряжение чуть спадает, рычание затихает.

— Защищаешь, значит, — говорю ей вслух. — От кого? От меня?

Кошка зевает. Я провожу рукой по её мягкой шёрстке, под пальцами чувствуется скрытая сила, мышцы напряжены, готовы к броску.

— Ты убила его? — киваю на клетку справа, туда, где раньше была тварь, где теперь только тёмное пятно на полу и тишина.

Киара кивает.

— Молодец.

Она прикрывает глаза, но не успокаивается, следит за каждым моим движением.

Я подношу пальцы к виску девушки.

Касаюсь.

И чувствую.

Её душа не отталкивает меня, не жжёт, как в прошлый раз. Она принимает. Тихо. Осторожно. Будто прислушивается, узнаёт, вспоминает.

Я хмурюсь.

Любая душа чувствует, кто я. Боится, сжимается, пытается вытолкнуть. Меня всегда сразу отвергают без сомнений.

Но эта не тянется ко мне, но и не отталкивает. Будто во мне нет ничего, от чего нужно защищаться. Закрываю глаза, вслушиваюсь. Слышу её душу. Она поёт. Тихо, едва слышно. Но не словами. Это...чувства?

Одиночество. Боль. Страх. И что-то ещё. Что-то, чего я не могу назвать.

Она не делит. Не ищет во мне свет, не боится тьмы, просто принимает.

Тепло разливается по пальцам, поднимается выше, заполняет запястье, предплечье, грудь. Но я не могу забрать душу. Не потому, что стена вернулась. Она здесь, я чувствую её холодную, чужую, твёрдую, как камень. Но сейчас она не мешает, она просто есть, наблюдает, ждёт.

Я должен убрать руку сразу. Задерживаюсь на мгновение дольше и только потом отступаю. Смотрю на спящую девушку.

— Что ты такое? — шепчу.

Никто не отвечает. Только кошка смотрит на меня своими необычными глазами, в них спокойствие, и что-то похожее на одобрение.

В этот момент к камере подбегает охранник. Его шаги гулко отдаются в тишине темницы. Он запыхался, лицо мокрое от пота, глаза бегают из стороны в сторону.

— Хранитель! — выдыхает он, останавливаясь у решётки хватаясь за прутья.

Я поворачиваюсь.

Он замирает на месте, когда видит кошку. Та вновь оскаливается мгновенно, без предупреждения. Охранник отшатывается, прижимается спиной к стене, закрывает лицо руками.

— Вас ищет Эшит, — выдавливает он, голос дрожит, срывается на писк.

Смотрю на него несколько секунд.

— Свободен, — бросаю.

Он срывается с места и исчезает в коридоре быстрее, чем я успеваю моргнуть.

Я оборачиваюсь на девушку. Кошка смотрит на меня. Она знает, знает больше, чем говорит.

***

Крылья разрезают воздух, ветер бьёт в лицо, а в голове её лицо, тепло на пальцах и странное, чужое, тянущее чувство, которое я не могу объяснить.

Сырая темница остаётся позади, Ад встречает меня привычным гулом. Крики, стоны, лязг цепей — всё смешивается в один сплошной, тягучий шум. Факелы горят тускло, пламя едва шевелится в тяжёлом воздухе. Тени пляшут на стенах, вытягиваются, сжимаются, будто живые.

Я опускаюсь на каменный пол. В центре зала стоит Эшит, её волосы с синеватым отливом струятся по плечам, глаза горят в полумраке. Перед ней на коленях ангел.

— Не убила? — говорю, подходя ближе. — Удивлён.

Эшит усмехается, и в её усмешке проскальзывает удовлетворение.

— Он забавный. Рассказал мне кое-что.

Я оглядываю ангела.

Молодой. Тёмные волосы слиплись от пота и падают на лицо. Белые крылья в крови, переломанные, висят под неестественным углом, одно вывернуто, другое раздроблено. Изо рта течёт алая жидкость, капает на камень, собирается в маленькую лужицу. Под бровью красуется глубокая рана, её края уже почернели, запеклись. Он тяжело дышит, каждый вдох даётся с трудом, со свистом.

— Мне повторишь? — спрашиваю.

Наклоняюсь ближе к его лицу. В глазах страх, страх смерти. Липкий, холодный, он въедается в кожу, забирается под ногти, отравляет кровь. Я мог бы наслаждаться этим чувством, но сейчас не до того.

— Говори, — Эшит пинает его в спину.

Ангел падает лицом в пол, но быстро поднимается, дрожа всем телом. Его крылья беспомощно волочатся по камню.

— Мы искали, — он сплёвывает кровь, голос хриплый, срывающийся, будто говорит через стекло. — Мы ищем её.

— Кого?

Ангел поднимает глаза, и в них не мольба, не надежда, а что-то другое. Одержимость. Свет внутри него горит неровно, пульсирует, как больной орган.

— Несущую равновесие.

Сердце пропускает удар, а потом бьётся с бешеной скоростью, гулко отдаваясь в висках. Дрожь пробирает всё тело от позвоночника до кончиков пальцев, от шеи до колен. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, как сжимаются кулаки.

— Что ты сказал?

— Несущую равновесие, — повторяет ангел шёпотом. — Та, кто держит баланс. Та, кто приходит, когда мир трещит по швам.

— Она здесь? — спрашиваю.

Ангел молчит, в эту же секунду Эшит заносит руку для удара.

— Не на Земле, — быстро говорит он, съёживаясь. — Не в раю. Мы искали везде. Перерыли всё. И не нашли.

— Значит, здесь, — говорю.

Он не отвечает, но я читаю ответ в его глазах.

Да.

Она здесь.

В Аду.

Я выпрямляюсь и отхожу на несколько шагов. Голова гудит мысли сталкиваются, разбегаются, сходятся снова.

Несущая равновесие.

Не ангел. Не демон. Не человек.

Слова мудреца всплывают в памяти. Его скрипучий голос, слепые глаза, беззубая улыбка.

«Тот, кто является всеми ими. И никем одновременно.»

Она.

Её родители ангел и демон. Анна и Джеймс. Одна из света. Другой из тьмы.

Она родилась на земле человеком. Но с душой, в которой живут и свет, и тьма. Вместе. Не раздельно. Не враждуя.

Она не ломается в Аду, дышит там, где никто из живых не дышит. Её душа не поддаётся мне. Она оттолкнула меня. Обожгла. Заставила чувствовать то, чего я не чувствовал тысячу лет.

Стена.

Я думал, это защита или барьер. Кто-то поставил её, чтобы спрятать душу. Но стена — это не защита.

Это она сама.

— Она и есть равновесие, — говорю я вслух.

Эшит смотрит на меня, ангел замирает, боясь пошевелиться.

— Что? — переспрашивает демоница. В её голосе проскальзывает любопытство, она чует что-то важное.

Я не отвечаю.

Она не просто человек. Она то, что держит этот мир. Или то, что его сломает.

Поворачиваюсь к ангелу.

— Ты, — говорю. — Будешь жить.

Он вздрагивает, не верит.

— Передай своим: вы ищете не там. И не то.

— Что? — ангел не понимает, его глаза мечутся от меня к Эшит, от Эшит ко мне.

— Несущая равновесие. Она не здесь.

Я сжимаю кулак, тьма сгущается на пальцах, пульсирует, дышит.

— Убирайтесь из Ада.

Ангел пытается подняться, падает, поднимается снова. Его крылья волочатся по камню, оставляя кровавый след. Эшит открывает портал, и светлая трещина рассекает воздух, шипит, искрится. Небожитель, шатаясь, уходит в неё, даже не оглядываясь. Портал закрывается.

— Ты знаешь, кто это, — произносит Эшит. — Это твоя заключенная?

Я напрягаюсь. Откуда она знает?

— Твой братец уже всем разболтал. — Добавляет девушка.

Мог догадаться.

— Нет. — Отвечаю.

Она мне не верит.

— И что ты будешь делать?

Я смотрю на свои руки. На них тепло её души, оно всё ещё там, не уходит.

— Подумаю, — говорю.

Эшит хмыкает и смотрит на меня долго, изучающе, потом разворачивается и растворяется в тенях.

Несущая равновесие.

Она спит в тюремной камере. Голодная, хрупкая, почти мёртвая. Думаю о том, что сказал мудрец. О книге, которую читал. О словах, которые выжжены в моей памяти.

«Не бойся тьмы. Без неё нет света. Но свет тоже может ослепить. И то, и другое в тебе.»

В ней.

Всё в ней.

Взмахиваю и взлетаю к потолку, вылетая в серое небо Ада. В голове мысли. Они роятся, жалят, не дают покоя. Провожу рукой по лицу, пальцы слегка дрожат от усталости, от злости, от этого чужого, липкого чувства бессилия.

Что я буду с ней делать?

Убить?

Один удар и всё кончится.

Я представляю это. Вхожу в камеру, сжимаю пальцы на её горле, выпускаю тьму. Она даже не успевает проснуться. Всётихо, чисто. Никаких следов.

И мир взрывается.

Останавливаюсь.

Что если она действительно то, что держит равновесие? Несущая баланс между светом и тьмой, между ангелами и демонами, между раем и адом?

Если она умрёт исчезнут и те, и другие?

Или начнётся война, которая сотрёт всё?

Или мир просто перестанет существовать?

Не знаю. И это хуже всего. Я не могу рисковать, не могу проверить. Слишком высокая цена. Даже если это ложь, даже если мудрец ошибся, даже если она просто человек с больной душой.

Я не могу, чересчур много поставлено на карту. Сжимаю кулаки, когти впиваются в ладони.

Оставить в живых — риск.

Убить — риск.

Но если убить — уже не исправить.

Отпустить? Не хочу. И не могу. Если она уйдёт ангелы найдут её. Или другие демоны. Азазель уже знает, Эшит знает. Скоро будет знать весь Ад.

Оставить в тюрьме? Бессмысленно, начнётся охота.

Я Хранитель. Я должен знать ответ. Я должен принимать решения. Я не сомневаюсь. Никогда.

Но сейчас не знаю ничего.

Лечу в пустоту. Ветер свистит в ушах. Ад внизу расстилается чёрной, потрескавшейся землёй, огненными реками, гнилыми городами.

Выход есть. Один.

Я должен держать её ближе.

Глава 17. Кора

Просыпаюсь от того, что пространство вокруг будто сжимается, становится слишком мало места для меня одной. Открываю медленно глаза, надеясь, что это ощущение исчезнет вместе с ним.

Нет.

Он стоит напротив неподвижный, собранный, но в нём что-то не сходится. Лицо лишено привычной хищности, нет той холодной, выверенной угрозы, к которой я успела привыкнуть.

Взгляд другой, он глубже и тише.

Демон делает шаг ближе. Я не двигаюсь, просто смотрю ему в глаза, но они не давят, не прожигают.

— Ты...не будешь? — голос звучит глухо, почти чужим.

Я смирилась.

После последнего будто всё внутри выжгли. Осталась только оболочка, которая дышит, двигается, отвечает, если заставят.

Я своими руками...

Даже мысленно не могу это произнести.

Жду, что он опять направит сферу, будет задавать вопросы, на которые я не знаю ответа, что мне будет физически больно. Тело напрягается, мышцы реагируют на его присутствие быстрее, чем разум.

Но...

Он просто садится рядом.

Рядом со мной.

На расстоянии вытянутой руки.

Спиной к каменной стене, будто ему нужно опереться. Словно тяжесть не снаружи, а внутри. Я чувствую тепло от него, слышу дыхание ровное, но тяжёлое. Сердце бьётся глухо, как удар в стену.

Слишком близко.

— Сегодня нет.

Эти слова звучат хуже, чем угроза. В темнице повисает пауза. Впервые тишина не хочет меня сожрать.

— Тогда зачем?

Он не отвечает. Я отвожу взгляд, но продолжаю наблюдать краем глаза и понимаю, что он и сам не знает.

— Ты всегда считаешь? — спрашивает он.

— Когда хочу успокоиться.

— Помогает?

— Иногда.

Демон слегка кивает, почти незаметно.

— Почему сейчас не считаешь? — он задаёт вопрос.

— Я не волнуюсь.

Ложь.

Демон поворачивает голову, смотрит прямо. Понимает, что я вру, но не давит.

В голове пусто, ни одной мысли. Я закрываю глаза.

— Боль тебя не сломала, — произносит он. — Тишина тоже.