Равновесие. Стена

Первые пять строк переводит легко, потом доходит до последней.

— А это? — спрашиваю я.

— «Katechon», — тихо произносит он.

— Я не знаю, что это значит. Никто не знает. Это не латынь. Я перерыл все свитки, все языки мёртвые и живые. Этого слова нет нигде.

— Тогда зачем оно здесь?

Старик поднимает голову.

— Может быть, это не переводят.

Я стою в ступоре, смотрю на строчки. Некоторые слова мне недавно встречались.

— Как уничтожить? — спрашиваю.

— Это баланс, мальчик. Его можно только нарушить.

Не ангел. Не демон. Не человек.

Образ возникает сам.

Слишком быстро.

Слишком точно.

Я отталкиваю его.

Рано.

Смотрю в пролом стены, пепел кружится в воздухе.

— Он здесь? — спрашиваю.

— Он уже проснулся.

Киваю.

— Я займу место отца? — спрашиваю вдруг.

Старик поднимает голову, на его лице появляется лёгкое удивление. Первая эмоция за весь разговор.

— Место нашего правителя?

— Да

— И да, и нет.

— Объясни.

— Этого места не будет.

Не понимаю. Разворачиваюсь и почти дохожу до проёма.

— Будь осторожен, *****, — произносит мудрец.

Замираю.

Он назвал моё имя.

— Откуда ты знаешь? — мой голос низкий, опасный.

Воздух вокруг начинает темнеть, сгущаться, пульсировать в такт моему дыханию. Старик не пугается, только улыбается беззубым ртом.

— Я многое знаю, Хранитель. В том числе и то, что ты пытаешься скрыть.

— Никто не знает моего имени, я стёр его тысячу лет назад.

— Ты спрятал его, — поправляет мудрец. — Но спрятанное не значит исчезнувшее.

Я сжимаю кулаки, когти впиваются в ладони.

— Назови моё имя с намерением убить — и буду при смерти. Ты это знаешь?

— Знаю, — спокойно отвечает он. — Твоя сила — в твоём имени. Ты единственный, кто связан с ним так крепко. Остальные умирают от клинка. Ты — от слова.

— Это проклятие.

— Это цена, — отвечает старик.

Я молчу. Внутри плещется глухая, тёмная злость.

— Не позволяй другим использовать его против тебя, — добавляет он.

В груди что-то резко обрывается. Его голос эхом разносится по пустому собору. Я смотрю на старика несколько секунд, потом разворачиваюсь и взлетаю.

Мысли гудят.

Баланс. Тьма. Свет.

Меняю курс.

К Морту.

***

Он сидит в своих покоях, крутит в руках кинжал. Светлые волосы, вечная полуулыбка. Поднимает голову, когда я вхожу.

— Хранитель, — кивает. — Что-то случилось?

— Мне нужно кое-что узнать, — говорю я, садясь напротив.

— Что именно?

Смотрю на него, и слова застревают в горле. Как объяснить то, чего сам не понимаешь?

— Та девушка, — наконец произношу. —Её родители.

— Что с ними?

— Я хочу знать, кто они. Всё, что сможешь найти.

Морт откладывает кинжал, в глазах появляется любопытство.

— Зачем?

— Затем.

Он усмехается, но быстро поднимается на ноги.

— Это займёт время.

— Жду.

Через секунду добавляю:

— И её бабушка. Проверь.

Он уходит. Я остаюсь один, смотрю на огонь в камине, но не вижу его. В голове засели слова старика.

***

Морт возвращается через несколько часов. Слышу его шаги раньше, чем он открывает дверь.

— Ну? — спрашиваю.

Демон садится напротив, молчит несколько секунд.

— Её родителей звали Анна и Джеймс Вейл, — говорит он. — Официально они погибли в автокатастрофе год назад.

— Я знаю это.

— Ты не знаешь, кем они были.

Жду.

— Я нашёл записи. Старые, почти стёртые, — он смотрит на меня. — Анна была ангелом. Джеймс — демоном. Про бабушку нет информации. Вообще.

Внутри всё замирает.

— Ты уверен?

— Настолько, насколько можно быть уверенным в старых записях.

— Они встретились в перемирие, — продолжает он. — До войны. Когда перемирие было нарушено — они сумели скрыться на земле. Отказались от своей сущности.

— И у них родилась дочь, — добавляю я. — На земле. Человеком.

— Она появилась, когда её мать ещё была ангелом, — говорит Морт. — Но родилась от человека. Такое случается раз в тысячелетия.

— Её душа...

— Её душа — это и свет, и тьма. Вместе.

Мы молчим.

— Что это значит? — спрашивает Морт.

Я встаю, иду к выходу.

— Хранитель, — окликает Морт.

Останавливаюсь.

— Что ты будешь делать?

— Подумаю.

— Если она та, кем может быть, — он делает паузу, — это многое меняет.

— Знаю.

— Ты мог бы...

— Я знаю, что я мог бы, — перебиваю я. — Никому не рассказывай.

Выхожу.

Должен лететь в покои.

Должен думать.

Но разворачиваюсь.

И лечу вниз.

В темницы.

Хватит гадать. Хватит ждать.

Сжимаю кулак, и тьма сгущается на пальцах. Густая, горячая, живая. Она жаждет выплеснуться, разорвать, уничтожить.

Я заставлю её говорить, сломаю эту стену, вытащу из неё правду, даже если придётся разобрать человеческое тело по кускам.

Она знает. Она должна знать.

Крылья разрезают воздух, ветер бьёт в лицо, но я не чувствую его.

Она ответит на все мои вопросы, даже если мне придётся выжечь ответы из её крови.

Коридоры тянутся бесконечно, шаги гулко отдаются в пустоте. Я чувствую ее запах еще до того, как дохожу до камеры. Сандал. Чистота. Чужая, неправильная здесь.

Девушка спит.

Свернулась клубком, прижав колени к груди. Руки обхватывают плечи, как всегда, когда замерзает. Лицо бледное, под глазами тени, губы приоткрыты, дыхание ровное.

Беззащитная.

Смешно.

Такая сила и такая хрупкость.

Я заношу руку, тьма течет по пальцам.

Один удар.

Её сердце остановится.

Всё кончится.

Пальцы дрожат, но не от слабости, а от того, что внутри что-то сопротивляется. Что-то новое. Липкое. Тянущее.

Я не понимаю.

Я не могу.

Рука опускается сама. Медленно. Будто не слушается.

Что со мной?

Тьма не уходит, но больше не стремится наружу. Она тихо пульсирует, ждёт.

Чего?

Я делаю шаг назад. Ещё один. Упираюсь спиной в холодную стену камеры напротив. Смотрю на неё. Девушка даже не пошевелилась. Медленно опускаюсь на пол, прислоняюсь затылком к камню и закрываю глаза.

И вижу её. Сквозь веки. Не лицо — ощущение. Тепло. Живое. Оно внутри меня, как зараза. И я не могу его выжечь.

Усмехаюсь.

Тысячу лет я был холоден. Тысячу лет я не чувствовал ничего, кроме скуки и голода. Сотни душ прошли через мои руки, сотни жизней оборвались, и я не помню ни лица, ни имени.

А эту помню.

Открываю глаза.

Она все так же спит. Бледная, тихая, почти неживая. Встаю, подхожу к решетке и говорю в пустоту:

— Если ты окажешься угрозой... если ангелы получат тебя... я лично вырву твою душу.

Шаги отдаются эхом.

Что это?

Я не знаю.

И это пугает сильнее, чем любой враг.

Глава 13. Кора

Открываю глаза.

Потолок. Белый. Знакомый.

Смотрю на него и не могу вспомнить, почему он должен быть другим. Мысль мелькает и тут же гаснет. В голове тяжёлая пустота, липкая как вата. Пытаюсь вспомнить, что было до, но память ускользает.

Лежу на кровати. Моей кровати. Одеяло то же самое, с выцветшими цветами. На тумбочке стоит кружка с остывшим чаем, книга, заложенная на середине. Я беру её. Провожу пальцами по корешку. Моя. Помню, как покупала её, долго сомневалась, но всё же взяла.

Лежу и слушаю.

Тишина.

Обычная.

Домашняя.

В комнате пахнет мамиными яблочными пирогами. Едва заметно улыбаюсь.

Это чувство... спокойствия.

Из кухни доносится звон посуды, негромкий разговор. Слышу смех. Папин. Низкий, раскатистый. Я не слышала его так давно, что внутри что-то больно сжимается и тут же отпускает. Медленно сажусь, как будто если сделаю резкое движение, то всё исчезнет. Встаю, ноги держат. Опускаю взгляд на руки.

Чистые.

Поворачиваю. Кожа гладкая, без шрамов, без ран. Провожу пальцами по запястью — ничего, только тонкие голубые вены под прозрачной кожей.

Светлый коридор, на стенах фотографии. Мой выпускной из университета. Я стою с красным дипломом в руках, широкая улыбка, и родители по обе стороны от меня. Щемящая радость оседает где-то в груди. Следующая фотография. Мама и папа на свадьбе. Белое свадебное платье, которое мама до сих пор хранит и хочет передать мне по наследству.

— Кора?

Голос. Мамин.

Поворачиваю голову, она стоит в дверях кухни.

Живая.

Улыбается.

В том самом платье, которое надевала на все праздники. Когда становилось мало, она относила в ателье подшить новые ткани, и так из года в год.

В этот момент всё внутри меня срывается вниз.

— Мама...

Слово просто выходит само.

— Ну наконец-то, — она подходит, обнимает. Руки тёплые, настоящие, пахнут яблоками и корицей. — Третий день уже. Мы волновались.

Я прижимаюсь к её плечу сильнее, чем нужно. Чувствую, как ровно и спокойно бьётся её сердце.

— Что...что случилось?

— Срыв, — слышу голос из кухни.

Папа выходит, вытирая руки о полотенце. В очках, которые вечно спадают, в домашней кофте, которую мама обещала выкинуть, но так и не выкинула.

— Ты забыла? — он подходит, кладёт руку мне на плечо. Тяжёлая, родная. — Ты же в больнице была.

— В больнице?

— Нервный срыв, — мама отстраняется, смотрит мне в глаза. Её взгляд мягкий, обеспокоенный. — Ты кричала по ночам. Мы вызвали скорую.

Кричала.

Слово отзывается эхом где-то глубоко.

Темнота. Холод.

Морщусь.

— Я...

— Ты ничего не помнишь? — папа поправляет очки. — Это нормально. Врачи сказали, так бывает.

Пытаюсь вспомнить. Больница. Белые стены. Капельницы. В голове выстраивается картинка. Я мокрая лежу в постели и истошно кричу, на зов прибегают родители, пытаются меня успокоить.

— Тебе нужно принять лекарства, — мама берёт меня за руку. — Пойдём.

Она ведёт меня на кухню. На столе стоит тарелка с пирогами, чайник, чашки, всё как раньше. Я сажусь на своё место, у окна, папа садится напротив, мама ставит передо мной кружку. Чай с мятой.

Я люблю чай с мятой.

— Выпей, — она протягивает мне две белые таблетки. — Врач сказал, это поможет.

Я уже видела их раньше? Где?

— Кора, — папа накрывает мою руку своей. — Мы здесь. Мы с тобой. Всё будет хорошо.

Поднимаю глаза, смотрю на него, на его морщинки, на родинку над губой. Смотрю на маму, на её руки, которые месят тесто, на волосы, которые она собирает в пучок, когда готовит.

— Я мне снилось, что вы умерли, — говорю тихо.

Мама замирает, отец перестаёт поправлять очки.

— Мне снилось, что был кто-то ещё, — я протираю глаза и пытаюсь вспомнить.

Пусто.

— Кора, — мама садится рядом. — Это был сон. Просто сон.

— Но...

— Ты бредила, — папа говорит мягко. — Три дня кричала, что ты в Аду. Что какой-то демон тебя мучает. Врачи сказали, это защитная реакция. Твой мозг пытается справиться со стрессом.

Я слушаю, и это звучит правильно, логично. Снова смотрю на свои руки. Чистые. Гладкие. Ни шрамов. Ни ран.

— Я...я не помню.

— И не надо, — мама гладит меня по голове. — Главное, что ты проснулась. Главное, что ты с нами.

Беру таблетки и кладу их в рот, запивая тёплым чаем.

Это был просто сон.

— Молодец, — папа улыбается. — Сейчас поешь и отдохнёшь. Завтра поговорим.

Мама нарезает пирог, кладёт мне самый большой кусок, как всегда.

— Ешь, — говорит она. — Ты худая стала.

Беру вилку и откусываю. Тёплый вкус детства мигом разлетается по языку, улыбка медленно появляется на лице.

— Вкусно? — спрашивает мама.

Я киваю, глотаю кусок. Слёзы подступают к горлу.

— Хорошо, — шепчу. — Очень хорошо.

***

Вечером сижу на диване, укутавшись в плед. Папа читает газету, мама вяжет. За окном темнеет, дождь барабанит по окнам.

— Сейчас фильм начнётся, — произносит папа. — Старый. Ты любишь такой.

Я охотно киваю. Мама включает телевизор, на экране появляется чёрно-белая картинка. Я смотрю, но не вижу. В голове — тишина. Спокойная, ровная. Сижу между ними, и впервые за долгое время мне не страшно.

Это было не по-настоящему, — думаю. — Всё было не по-настоящему.

Откидываюсь на спинку дивана, мама накидывает мне плед на плечи.

— Ты устала, — произносит она. — Ложись спать.

— Посижу ещё.

— Нет, — папа откладывает газету. — Тебе нужно отдыхать.

Они оба заботливо смотрят на меня.

— Хорошо, — встаю. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, доченька, — мама целует меня в лоб.

— Спи, — отец снимает очки. — Завтра будет новый день.

— Я вас так люблю... — шепчу им перед тем, как выйти из гостиной.

Иду в свою комнату и ложусь в кровать. Одеяло пахнет лавандой.

— Я дома, — говорю себе. — Я дома.

Закрываю глаза и сплю спокойно, без кошмаров.

***

Утром вновь пахнет пирогами.

— Кора, ты ещё спишь? Вставай, завтрак готов.

Я открываю глаза. Мама стоит в дверях и улыбается мне. Смотрю на неё долго, очень долго, она не исчезает.

— Иду, — говорю я.

Встаю и шагаю на кухню. Папа читает газету, пахнет яблоками. Я сажусь за стол. Беру кружку. Чай с мятой.

— Ты хорошо спала? — спрашивает мама.

— Да, — говорю. — Хорошо.

Смотрю на таблетки. Две белые. Гладкие. Беру их и кладу в рот, запивая чаем.

— Молодец, — хвалит папа.

Улыбаюсь в ответ. Не знаю, что правда. Не знаю, где я. Не знаю, есть ли у меня родители. Есть ли дом. Есть ли я. Смотрю на родителей. Они счастливы. И тепло разливается в моей груди.

В углу мелькает что-то тёмное.

Я оборачиваюсь.

В голове всплывают картинки. Холод. Решётка. Крылья.

Я не просто помню это — ощущаю, чувствую, будто проживала эти моменты. За спиной отчётливо слышу шелест чего-то мягкого по полу. Зажмуриваю глаза.

Это был сон.

Мама смотрит на меня, улыбается, но неожиданно её взгляд меняется, свет внутри него потухает.

— Ты опять? — спрашивает она. — Кора, сколько можно нас мучить...

— Мам? — она смотрит сквозь меня.

— Мы так устали, — шепчет папа одними губами.

— Что? — я в недоумении смотрю на них.

— Иногда так хочется пожить спокойно, — отец говорит так, будто меня нет рядом.

— Спокойно? — переспрашиваю.

— Ты наша дочь, но... — отвечает мама.

— Но?

— Но мы тоже люди, Кора.

Слова простые. Но в них нет места для меня.

Мама подходит к шкафу в коридоре и достаёт большие сумки. Хочу подойти к ним, но ноги будто приросли к полу. Папа поднимается с кресла, его глаза пустые. Я с мольбой смотрю на родителей. Посреди дома появляется нечто. Большие крылья с металлическим отливом, хищная улыбка. И...ледяные глаза.

НЕТ.

Он медленно подходит сзади к родителям.

— Любишь их? — существо не открыло рта, но слова врезаются в голову.

Я киваю, руки дрожат, ноги еле держат. Помню его. Он из моих снов. У меня опять галлюцинации? Но я же выпила таблетки.

— А ты уверена, что они люди? — голос демона звучит откуда-то из темноты.

Не успеваю ответить. За окном начинается гроза, ветер бьёт в стёкла. Огромная ветка срывается с дерева и летит в дом, треск стекла заполняет тишину. Сердце сначала замирает, а потом бьётся с бешеной скоростью. Я оглядываюсь на окно. Оно выбито вместе с рамой. Не может быть. Это же всего лишь ветка.

Смотрю на родителей. Они проходят мимо меня с сумками. Дотрагиваюсь кончиками пальцев до руки мамы.

Холодная.

Они идут к входной двери, а я не могу пошевелиться.

— Мам...пап...пожалуйста, — шепчу.

Тянусь руками к ним. Они не оборачиваются. И в этот момент меня накрывает.

Воспоминания.

Мама. Кухня. Мне лет пять. Я стою на табуретке и мешаю тесто, слишком быстро, мука разлетается по столу.

— Тише, Кора, — смеётся она. — А то пирог убежит.

Смеюсь вместе с ней. Думаю, что пироги правда могут убегать.

Папа. Двор. Велосипед. Я падаю, коленка разбита, щиплет.

— Ничего, чемпион, — он поднимает меня. — Это значит, что ты учишься.

Верю ему. Всегда верю.

Лето. Парк. Тот самый шарик. Красный. Он вырывается из руки и улетает вверх.

Я плачу так, будто потеряла что-то важнее всего.

А папа покупает новый.

И держит крепко. Вместе со мной.

Их руки.

Их голоса.

Их смех.

Всё это — они.

— Не уходите... — говорю сквозь слёзы. — Пожалуйста я буду хорошей я всё сделаю только не уходите...

Они доходят до двери. Мама кладёт руку на ключ. Я помню эту руку, как она гладила меня по голове, когда было страшно, как держала меня за пальцы, когда я боялась переходить дорогу.

Она открывает дверь.

— МАМА! — кричу, уже срывая голос. — ПОЖАЛУЙСТА!

Холодный, чужой ветер врывается внутрь, он срывает фотографии со стен. Они падают на пол, рамка трескается.

Мой выпускной.

Парк.

Ёлка.

Всё на полу.

— НЕ БРОСАЙТЕ МЕНЯ! — ору так, что в ушах звенит.

Свет падает на их спины, и в этот момент я вижу тени. Не от тел — от того, что вырастает за ними.

Крылья.

За спиной мамы — белые, почти прозрачные, с тонкими, как паутина, прожилками. Они раскрываются медленно, неуверенно. У отца — чёрные, тяжёлые, с металлическим отливом, который я уже где-то видела.

Они не оборачиваются, не видят, что я смотрю. Или не хотят видеть.

Вспышка.

Ослепляющая.

Их силуэты растворяются в ней, как будто их никогда не было.

Тишина.

Только ветер.

Падаю на колени и ощущаю холодный каменный пол. Слёзы капают на ладони. Поднимаю взгляд.

Тюрьма.

— ВЕРНИ ИХ! — кричу я. — ВЕРНИ!

Ни звука.

Только моё рваное, хриплое дыхание. А потом шаги. Он стоит в тени, прислонившись к стене. Крылья сложены, глаза горят в полумраке. Смотрит холодно, без единой мысли на лице.

— Кто они? — голос низкий, безразличный.

Я молчу.

— Я спросил. Кто твои родители?

— Люди... — выдыхаю, губы трясутся. — Они люди.

Демон сухо усмехается.

— Ты в это веришь?

Поднимаю на него глаза. Внутри всё кричит, что это неправда, что я видела крылья, что мамина рука была холодной.

Но не могу.

— Они... — голос ломается. — Они просто люди.

— Тогда почему ты плачешь?

Не отвечаю. Слёзы текут сами, не могу их остановить. Он отходит от стены и делает шаг ко мне.

— Ты видела их спины, ты видела крылья.

— НЕТ! — крик разрывает горло. — НИЧЕГО Я НЕ ВИДЕЛА!

Демон останавливается в двух шагах, смотрит сверху вниз, и в его глазах не злость, не презрение, а просто ничего.

— Врёшь.

— НЕ ВРУ!

— Врёшь. — Он не повышает голоса, от этого ещё страшнее. — Ты знаешь правду. Ты просто боишься её назвать.

Закрываю лицо руками. Всё внутри дрожит. Я не знаю, кто они. Не знаю, кто я. Не знаю, что было правдой, а что — сном.

— Я не знаю, — шепчу в ладони. — Я не знаю, кто они.

— Узнаешь.

Он разворачивается, не спешит. Шаги затихают, и я остаюсь одна на холодном полу. Слёзы капают на камень. Руки всё ещё закрывают лицо.

Кто они?

Кто я?

Ответа нет.

Глава 14. Хранитель

Кто она?

Вопрос не просто звучит в голове, он давит изнутри, как трещина в камне, которая медленно расходится. Не даёт сосредоточиться, не даёт удержать мысль дольше нескольких секунд.

Должно быть объяснение. Где-то здесь, среди тысяч книг, спрятан ответ. Я найду его, вырву когтями, если понадобится.

Её родители, бабушка.

Слишком много пустых мест, слишком много несостыковок.

Голова трещит от недосыпа и количества информации, мысли накладываются, каждая требует внимания, но я не могу сосредоточиться ни на одной.

Толкаю массивные двери библиотеки. Они открываются с протяжным скрипом, будто жалуются, что их потревожили. Внутри тишина, такая, какая бывает только в местах, где никто не живёт, но всё помнит. Она давит на уши, заставляет сердце биться громче, чем нужно. Я слышу собственное дыхание, слышу, как кровь пульсирует в висках.

Меня встречает Энох. Он склоняется в поклоне, его серая кожа тускло мерцает в свете факелов, глаза бегают, руки подрагивают. Он боится.

Правильно.

— Хранитель? — голос тонкий, почти жалкий.

— Раздел со всеми существами, — бросаю, даже не глядя на него. — Быстро.

Демон кивает и почти бежит вперёд, путаясь в собственных ногах.

Библиотека раскрывается постепенно, сначала один зал, потом второй. Стеллажи поднимаются вверх, теряясь в темноте. Резное чёрное дерево, старое, но крепкое. Золото на узорах потускнело, но всё ещё держится. Книги повсюду. Кожа, пергамент, камень, металл, свитки, таблички, фолианты. Знания, собранные за эпохи. Некоторые книги светятся — внутри заперта магия, некоторые едва слышно шуршат, будто перелистывают себя сами. Есть те, что издают тихий, протяжный звук словно плач, и есть те, что полностью неподвижны.

— Вам нужна моя помощь? — осторожно спрашивает Энох, останавливаясь у нужного отсека.

— Исчезни.

Он уходит, растворяется в тенях между стеллажами. Я слышу, как его шаги затихают, и остаюсь один.

Беру первую книгу. Тяжёлую, в переплёте из овечьей кожи, на корешке выжженные руны. Листаю быстро, почти не вчитываясь, глаза цепляются за ключевые слова, отбрасывая остальное.

Демоны. Серафимы. Ангелы. Высшие. Низшие. Классификация по силе, по происхождению, по способностям.

Не то.

Постепенно ритм становится быстрее. Я уже не читаю, а просто просматриваю, отмечаю, отбрасываю. Книги сменяются одна за другой. Вторая книга. Третья. Четвёртая.

Всё не то.

Katechon.

Нигде нет.

Ни в оглавлениях, ни в сносках, ни на полях. Словно его никогда не существовало, словно кто-то вырезал это слово из всех книг, из всех свитков, из самой памяти мира. Раздражение поднимается из груди, оно жжёт горло, сжимает челюсть.

Я останавливаюсь.

Медленно закрываю книгу.

Это уже не случайность.

Слишком чисто.

Слишком аккуратно.

Мысль смещается.

Ангелы.

Если кто-то и мог скрыть информацию — это они. Мощный взмах крыльев, и я уже у противоположной стены. Здесь пахнет по-другому. Светлее. Суше.

Создатель. Архангелы. Святые. Пророки.

Страницы шуршат под пальцами, пыль поднимается в воздух, оседает на плечах, на крыльях.

Пусто.

Снова пусто.

Ни слова.

Отбрасываю книгу, она падает на пол с глухим ударом. Проходят минуты, часы. Теряю счёт времени. Факелы мерцают, отбрасывая длинные тени. Где-то в глубине библиотеки слышен тихий шелест, может страницы переворачиваются сами собой, может, кто-то ещё здесь.

Мне всё равно.

В какой-то момент нахожу книгу о начале. О зарождении мира. Тяжёлый фолиант в переплёте из неизвестного металла. Его страницы не шуршат. Они поют. Тонко, едва слышно. Голоса тех, кто записывал эту историю.

В начале был Один. Без формы. Без имени. Дыхание, которое еще не стало ветром.

Он смотрел в пустоту, и пустота смотрела в ответ.

Тогда Он разделил себя. Так появились двое. Тот, кто взял свет, и тот, кто принял тьму. Первый создал ангелов из света, который любил. Второй создал демонов из тьмы, которую не отверг. Ангелы несли свет туда, где его не хватало, демоны наполняли тенью то, что без неё было плоским.

Вместе они держали равновесие. Мир дышал.

На балансе.

Я задерживаюсь на этом слове.

Баланс.

Пальцы чуть сильнее сжимают страницу. Что-то в этом сходится, но недостаточно.

Это не ответ.

Отбрасываю книгу, она падает на каменный пол, пыль взлетает облаком и оседает на сапогах. Беру перепись всех существ, что когда-либо жили на небесах и в Аду. Старый свиток, края обуглены, пергамент жёлтый, почти коричневый, ломкий на ощупь.

Пролистываю до буквы «В».

Анна Вейл, Джеймс Вейл. Ангел и демон. Их имена вписаны аккуратным почерком, даты рождения больше тысячи лет назад, даты смерти неизвестны. Смотрю на эти надписи и чувствую, как внутри закипает злость.

Что-то не сходится.

Они жили слишком долго и исчезли слишком тихо. Скрывались. Родили её. Умерли. А она ничего не знает.

Её нет в переписи. Я перечитываю список. Ещё раз. Ещё. Провожу пальцем по каждой строчке, каждому имени. Её нет.

Не было. Или её вычеркнули.

Сгусток тьмы срывается с пальцев раньше, чем я успеваю подумать. Он ударяет в книгу с глухим хлопком, пергамент вспыхивает, края сворачиваются, пепел поднимается в воздух. Всё равно её опять перепишут, через сотню лет кто-то сядет за этот стол и выведет те же имена теми же чернилами.