Капитан Кристофер Бойд - история одного пирата

— Вы не понимаете, что делаете! Когда его милость и его величество узнают об этом, вам не удастся уйти от последствий!

Капитан «Кровавого возмездия» во все горло рассмеялся.

— И что же ты собираешься сделать? Угрожать мне именем этой королевской подстилки? Мне плевать на короля и его прихвостней, которые не стоят даже песо! Я уже давно готов к виселице; и прежде, чем сухой канат сомкнётся на моей шее и оставит в ней свои занозы, я уничтожу Мирсса и всё, что ему принадлежит!

— За этих девушек вы можете получить выкуп! Хороший выкуп! Маркиз заплатит за них! — быстро внес новое предложение портной.

— Ты еще не понял? Меня не интересует золото этого негодяя!

— Я знаю один остров! — весь покрывшийся в испаринах, вспомнил Томас, наблюдая, как одну из его пассажирок уже перекидывают за борт. — Иногда я привожу им шелк…

— Я воюю только в море, не на суше.

— Нет, речь не о грабеже. При последней встрече правитель острова справлял свадьбу своей дочери — её выдали за сына соседа, столь же влиятельного и богатого торговыми доходами. Он задолжал мне значительную сумму за прежние поставки — сумму, что вдвое превышает всё, что ты получал с поместья за полгода, даже в те времена, когда ещё носил титул графа, Кристофер. Плыви к его берегам и назови моё имя. И передай ему это, —мистер Карлсон извлёк из дублета небольшой свёрток и протянул Бойду. — Здесь чертёж платья для его дочери. Пропуск и знак нашей договорённости.

За долгие годы погони за судами испанца Бойд позабыл вкус иной добычи, и данное предложение заставило его замедлить шаг. Взгляд его скользнул по команде — людям, что уже не первый год довольствовалась мелким морским промыслом, из которого выходило разве что на ночь в дешёвой таверне да на продажную ласку. Всё прочее: одежда, провиант, починка судна, — Кристофер оплачивал из собственного тайника, который с каждым рейсом становился всё беднее. Он знал, что за долгую и верную службу эти люди заслужили не случайную монету, а собственные запасы и уверенность в завтрашнем дне, а потому, помедлив лишь на мгновение, он изрёк:

— Оставить девиц в покое!

В ответ послышалось недовольство вперемешку с грязными ругательствами.

— Я сказал: отойти от девушек! Мы возвращаемся на корабль!

Томас Карлсон стал торопливо объяснять место нахождения острова, попутно зарисовывая уже практически стертым грифелем, что завалялся у него в кармане, карту на обратной стороне чертежа.

— Этот остров прозвали «Изумрудный Берег» и не даром, Кристофер. Помяни моё слово, на нем ты найдешь настоящую драгоценность.

— Изумруды? Рубины? Сапфиры?

— Лучше!

— Неужели алмазы?

— На своём веку я много повидал, и, пожалуй, та драгоценность поистине сравнима с алмазом. Однако помни, Бойд, что свет его и истинная ценность приобретаются лишь после того, как грубая оболочка будет смирена резцом судьбы и отполирована терпением. Истинный блеск рождается не в недрах земли, а в руках мастера, что не боится идти на жертвы.

Капитан шагнул вперед и наклонился к старому портному, его дыхание было горячим и зловещим.

— Подумай еще раз, старик, если ты солгал, то я лично выпотрошу тебя, как свинью и развешу твои внутренности перед поместьем твоего так любимого всеми патрона.

— Я такой же человек слова как и ты и я не лгу тебе. Никогда не лгал, Кристофер. — старик произнес эту фразу с уверенностью в голосе.

Он смотрел прямо в глаза пирата, чтобы подчеркнуть искренность своих слов. В его интонации можно было уловить легкую горечь от того, что время распорядилось так, что сейчас они вынуждены не доверять друг другу, но для этого, на самом деле, нет никаких причин.

Томас все еще обычный портной и торговец, а Кристофер все еще молодой мальчишка, только уже с разбитым сердцем.

Пират молча убрал чертеж за пазуху своей белоснежной рубахи и жестом указал команде покинуть корабль.

— Не спеши радоваться, Томас, — вернул старика на землю капитан, — Я сохраню жизнь тебе и этим женщинам, но не корабль. Таков уговор! У вас есть десять минут убраться отсюда, пока он не ушел на дно. Надеюсь, ваш щедрый маркиз позаботился о том, чтобы шлюпок хватило на всех.

II Глава

Весь путь до острова Кристофер Бойд размышлял о словах старика и не находил себе место. Бойд помнил, еще будучи при дворе, что Томас Карлсон всегда был вежлив к нему, выполнял личные просьбы без какой-либо платы, а также за все его годы службы не был замечен во лжи и предательстве. Однако сердце пирата было не на месте: нутром он чуял, что его обвели вокруг пальца, как невинную барышню. И хоть с каждым часом пути он все больше и больше убеждался в обмане, некая необъяснимая уверенность удерживала его от приказа развернуться.

Где-то глубоко в себе Кристофер сознавал, что старик ушёл по его молчаливому позволению, и потому медлил, не смея объявить команде о новом курсе. И все же его одолевало искреннее любопытство и желание своими глазами увидеть остров, о котором он ранее даже не слышал.

На десятые сутки плаванья пират почти утратил всякий интерес и уже обдумывал, каким курсом лечь, дабы наверстать упущенное время. Его давний соратник Дориан Блейд, некогда спасший ему жизнь, должен был встретиться с ним ещё трое суток назад, а команда наслаждаться утехами в объятьях портовых красавиц. К тому же, вот уже который по счёту день от матросов тянулся шлейф ропота и сдержанного недовольства, что всё более омрачало и без того мрачную атмосферу на судне. Скопившееся напряжение сгущало тучи над капитаном, побуждая его вот-вот отдать приказ повернуть штурвал на Порт-Ройял.

Наконец, набравшись смелости отдать приказ, вся команда услышала вместо размашистого баса капитана, восторженный крик матроса с «вороньего гнезда»:

— Вижу землю!

— Наконец-то, чёрт тебя дери! — сквозь зубы процедил квартирмейстер, но, поймав на себе недовольный взгляд капитана, пояснил: — Команда на грани бунта, кэп!

В этот момент к ним подкатился бочкарь, подхватив тревожный тон Рамона:

— Пресная вода на исходе, капитан! Осталось на сутки, не больше. Матросы уже принялись за ромовые запасы.

— Что?! — возмутился Кристофер.

Больше всего капитан не терпел беспричинного пьянства, особенно на своём корабле. Сам он позволял себе изредка пригубить вина или терпкого коньяка, но не ради веселья, а чтобы на краткий миг усмирить разум, когда тот начинал доводить его до безумия.

— А что ты хотел, Крис? — развел руками квартирмейстер. — Сначала дал команде вздохнуть аромат невинного женского тела, а затем отдал приказ возвращаться ни с чем на корабль. И сейчас мы плывем на непонятный остров, что нарисовал старый лишенного всякого разума испанец на своём поздравительном листе. Признаться, я и сам готов был возглавить бунт, дружище.

— И что тебя остановило?

— Твоё замученное угрызением собственной совести лицо спасло тебя от мятежа.

— Стало быть, благодарить мне тебя или собственную рожу?

— Думаю, обоих!

Мужчины обменялись улыбками, но воздух между ними по-прежнему звенел натянутой струной.

— К слову о чертеже, — капитан вспомнил о пергаменте, переданном старым знакомым, — этот рисунок станет нашим пропуском к богатству, — произнёс Бойд с той уверенностью, на какую был способен, хотя в глубине души не верил собственным словам.

— Плевать! Черт возьми, плевать, Кристофер! Мы все на взводе, ты поверил испанцу, что за эту бумажку тебе заплатит вождь, — на этом моменте Рамон посмотрел в подзорную трубу, — вождь этого богом забытого места! Ты действительно в это веришь, кэп? Запасы корабля вот-вот на исходе, что, если на этом острове нет никого? Мы потерпели убытки, и команда жаждет выпустить пар, а на этом острове, похоже, и трахнуть некого!

Капитан глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.

Разрядить накалённую обстановку вызвался местный музыкант, известный под прозвищем «Лир» в честь инструмента, на котором он играл. Лир был молодым юношей, обладающий совершенной наружностью, что заставляет задуматься о капризах природы: волосы его, вечно лежавшие живописным беспорядком, отливали на солнце золотом, тогда как очи, тёмные, как безлунная ночь, хранили след пережитых невзгод. Год назад его судьба переломилась и кораблекрушение отняло у него прошлую жизнь. В то время как Кристофер, обнаружив в море бесчувственное тело мальчишки, призрачно державшееся за обломок судна, даровал ему иную. Жизнь парня разделилась на «до» и «после», и с тех пор чувство благодарности к своему спасителю столь глубоко укоренилось в нем, что он предпочел остаться на пиратском судне, совмещая обязанности матроса с призванием музыканта.

В долгие вечера, когда тяготы морского бытия ложились особенно тяжким грузом на души команды, струны его лиры и звонкий голос становились лучшим лекарством от уныния и раздоров. Парнишка всегда умело находил подходящие слова и мелодии, чтобы смягчить напряжение и поднять настроение.

— Эй, ребята! — воскликнул Лир, выходя вперед с музыкальным инструментом в руках. — Давайте не будем портить атмосферу. Мы же команда!

Он улыбнулся и начал наигрывать легкую мелодию, которая быстро привлекла внимание всех присутствующих. С каждой нотой напряжение постепенно стало рассеиваться. Лир знал, что смех и хорошие воспоминания могут помочь сгладить острые углы, а потому начал напевать смешную песню про надоедливого попугая.

Кристофер и Рамон обменялись взглядами и на их угрюмых лицах стала проскальзывать легкая едва ли заметная улыбка.

Когда песня закончилась, капитан подошел к юному менестрелю и похлопал его по плечу.

— Спасибо тебе, Лир! Твоя музыка может даже воскресить.

Парнишка, густо покраснев в ответ на высказывание кэпа, опустил лиру и обратился к стоящим неподалеку матросам:

— Неважно есть ли кто на острове, в любом случае мы можем немного отдохнуть, поесть свежих фруктов, набрать пресной воды и искупаться.

Мимо проходящий ворчун боцман, закатил глаза:

— Ох, уж это твоя чрезмерная любовь к чистоте.

— И не только его! — одернул того капитан. — Вам всем стоит обрести её. Не хватало еще подцепить вши или какую-нибудь кожную болезнь! И вообще, все по местам! Время близиться к закату, мы должны успеть пришвартоваться до темна.

Команда, немного помедлив, рассредоточилась по палубе и каждый занялся своим делом.

Уже стоя на верхней палубе, Рамон тихо обратился к капитану корабля:

— Кристофер, что с тобой? Я не трогал тебя все эти дни, но сейчас не могу не спросить: почему ты отпустил старика так легко? Ты никогда раньше не позволял себе слабость!

Бойд задумчиво глядя на горизонт, кратко ответил квартирмейстеру:

— Однажды Томас Карлсон по моей просьбе за один час сшил лучшее платье во всей Испании ни взяв с меня ни гроша. Я вернул ему долг.

Рамон знал часть истории друга, оттого больше вопросов не задавал, лишь с пониманием кивнул и вернулся к подзорной трубе.

А сам капитан в это время погрузился в свои воспоминания со времен двора и того самого дня, когда он со своей возлюбленной готовился ко дню Валенсии.

С самого утра знать Валенсии в суете готовилась к предстоящему празднику.

Кристофер прибыл в город из Мадрида двумя днями ранее и всё ещё приходил в себя после утомительной дороги в тряской карете. Все его мышцы ныли, сковывая движения, в висках пульсировала настойчивая боль, а сознание застилала легкая дымка усталости. Но несмотря на неудобства, граф расположился в одном из залов мрачноватой, но внушительной резиденции маркиза де Дос-Агуас, чьи мощные стены хранили прохладу, несмотря на летний зной.

Углубившись в томик Шекспира — писателя, чьи творения он ценил превыше прочих. Вокруг суетливо сновали служанки, из соседних покоев доносились оживленные голоса, но ничто, казалось, не могло нарушить его сосредоточенности. Способность отрешаться от суеты была тем качеством, кое он воспитал в себе за годы жизни при дворе, где умение сохранять невозмутимость ценилось куда выше шумных проявлений чувств. Это умение спасало его не раз: помогало ему выдерживать насмешки в частной школе, читать ложь в глазах собеседников и улыбаться тем, кто уже готовил ему падение; также удерживала его от опрометчивых слов в покоях влиятельных вельмож, где одно неверное движение могло стоить карьеры, а иной раз и головы. Быть безучастным от всего происходящего выручало особенно в те вечера, когда матушка, запершись в гостиной, рыдала над очередным тайным письмом отца, пропитанным чужими духами и написанным слишком уверенной женской рукой. Совсем юный, но умный не по годам Кристофер стоял у стены неподвижный, как тень от камина, наблюдая, как мать срывает печать и ярость сменяет слёзы, а затем пламя камина пожирает бумагу вместе с остатками её достоинства. Он не спешил разделять материнские слёзы, а лишь сохранял ледяное спокойствие и безучастность, вынося про себя из тех вечеров ещё одно твёрдое правило: не предавать доверия женщины, которая его любит. Так, как предал отец.

С тех пор единственный звук, который был способен оторвать Бойда от любимого дела, это голос прекрасной Фелиции де Муар — его горячо возлюбленной. Юная француженка, подобно ему самому, оказалась в Мадриде по воле политических обстоятельств. Оба они принадлежали к тому кругу иностранных аристократов, что нашли пристанище при испанском дворе после династических пертурбаций в Европе. Это сходство судеб стало их первой связью несмотря на то, что история Кристофера была куда печальней. Сначала они держались вместе, как два изгнанника, находя отраду в общих воспоминаниях о таких разных, но родных краях, что постепенно дружеская привязанность переросла в глубокое чувство, которое сам Кристофер почитал союзом родственных душ.

Фелиция впорхнула в залу как бабочка во всем белом, так напомнив ему те самые ослепительно-белые паруса, что бороздили залив Валенсии. Она мягко приземлилась рядом с Кристофером на диванчик и только в этот момент мужчина обратил внимание, как блестят слёзы на ее румяных щеках.

— Что произошло, дорогая? — тут же отбросив книгу в сторону, обеспокоено спросил Кристофер, обнимая ее заплаканное, но по-прежнему красивое лицо в своих ладонях.

Прекрасная нимфа пару раз шмыгнула маленьким носиком, побольше заглатывая воздух и, когда её подбородок дрогнул, на выдохе шепотом произнесла:

— Мое платье, Кристофер, мое платье… — повторяла она и слезы с новой силой заструились по ее щекам, находя приют в теплых и сильных ладонях.

— Что с ним приключилось, душенька?

— Оно… оно мне безбожно велико!

— Неужели это столь важная причина для огорчений?

— Через пару часов начнется праздник, затем светский бал! Я не могу появиться там в платье, будто я его стянула с какой-то великанши! Лиф отвисает, а рукава съехали, и ничем не скрыть… Ничем! Безобразные складки, что образовались от неплотной посадки, — голос девушки был твердым, но детские истеричные нотки лишь больше умиляли мужчину.

— Корсет не спасёт ситуацию?

— О чём вы, граф?!

— Pardon! Совсем забыл, что я ничего не смыслю в дамских делах.

— Это катастрофа! Сущий крах! Не ждите меня на балу — я запрусь в покоях и не покажусь никому. Не желаю навлечь позор ни на короля, ни на маркиза Мирсса… ни на вас, разумеется.

Кристофер позволил себе заключить в объятия её хрупкий стан, утративший за время дороги былую округлость, что и послужило причиной нынешнего огорчения, и приблизив губы к её уху, с фамильярностью недопустимой в светском обществе, он тихо прошептал:

— Я всё устрою, ангел мой, умоляю, не терзайте себя.

— Но как? — вновь всхлипнула Фелиция.

— Дайте мне час, и перед вами будет лежать платье, затмевающее своим изяществом наряд самой королевы, — произнес он так тихо, что лишь одно её ухо уловило сии дерзкие высказывания.

От них по телу красавицы пробежали предательские мурашки, и мысли о нарядах мгновенно уступили место иному волнению. Воспитание позволило ей лишь крепче прижаться к его стальному торсу, сокрыв пылающие щеки в складках его камзола, и украдкой коснуться губами его гладко выбритой щеки.

В любой момент в залу мог ворваться кто-то из слуг или сам хозяин резиденции, что повлекло бы за собой непоправимые последствия. Сама тень подобного скандала навсегда запятнала бы репутацию Фелиции, превратив её из добродетельной невесты в предмет презренных пересудов. Кристофер в свою очередь рисковал бы не только благословением короля, но и своей честью джентльмена, не сумевшего защитить достоинство дамы. И всё же, осознавая весь этот риск, он не мог заставить себя отступить. Её близость была подобна опиуму, затмевающему голос рассудка. Стоило ему почувствовать трепет её ресниц на своей щеке, как все условности мира обращались в прах.

— Нам следует быть осмотрительней, — выдохнула Фелиция, но её руки сами впились в ворот его камзола.

— Пусть станут свидетелями! — его губы коснулись её виска. — Я с радостью назову вас своей женой хоть сию же минуту!

В этот миг скрип двери в соседней галерее заставил их отпрянуть друг от друга с той стремительностью, что выдавала всю силу их вины.

С румянцем на щеках девушка, вырвавшись из объятий мужчины и нервно поправив локоны на плечах, окинула взглядом зал. Ее черные глаза уставились на книгу, лежащую на полу рядом с графом.

Прочитав название, она растянулась в насмешливой улыбке:

— «Оттело»? — протянула она. — Право, мой дорогой, неужто это лучшее, что мог предложить Шекспир? Уж куда трогательнее история о тех веронских влюбленных, что предпочли смерть разлуке. Конец тот же, но, согласитесь, куда более романтичный.

Она произнесла это с такой увлеченностью, что голос её зазвучал, как мелодия в тишине собора, наполняя пространство между ними особым, сокровенным смыслом. Слегка склонив голову, она поймала его взгляд, словно выискивая в его глазах отзвук собственным словам.

Кристофер с легкой усмешкой поднял книгу.

— Романтичный? Милая моя, «Ромео и Джульетта» — трагедия о неразумных детях, ослепленных первой страстью. «Отелло» же — история о том, как яд сомнения способен отравить самую зрелую и сильную любовь. Это куда страшнее и, увы, куда правдивее.

Он говорил с тем же тоном, который всегда заставлял ее сердце биться быстрее. Его манера общения была полна очарования и уверенности, как у истинного джентльмена.

— Вы не понимаете! — воскликнула она, чувствуя прилив эмоций. — Ромео и Джульетта — не просто трагедия. Это символ невинной чистой любви, которая преодолевает все преграды! А что в «Отелло»? — ее руки взметнулись в порыве страсти, вычерчивая в воздухе невидимые узоры. — Задушить собственную супругу в припадке слепой ревности, а затем и самому пасть от собственной руки! Скажите, разве это не верх нелепости? Не хотела бы я связать свою судьбу с мужчиной, чье сердце так легко затмевает тьма.

Бойд внимательно наблюдал за своей возлюбленной, с тихим восхищением, отмечая, как тонко устроена женская натура, способная воздвигнуть целую бурю на фундаменте из литературных предпочтений.

В этом внезапном вихре эмоции была та самая живость, что неудержимо влекла его к ней.

— Отелло одурманила как сама любовь к Дездемоне, так и яд недоверия, что капля за каплей отправлял его душу. Мысль, что святыня его сердца может быть осквернена, обратила его разум в прах. И когда дымка спала, жить с этим знанием оказалось невозможным. Глупо? Без сомнения. Но разве не каждый из нас способен на глупость, когда речь идет о том, что дороже жизни?

— Видите ли, — продолжил он, наклоняясь вперед, и его взгляд приобрел пронзительную остроту, — любовь редко бывает лишь благословением. Порой она самый изощренный вид пытки. Она заставляет видеть призраков в каждом углу и сомневаться в том, что еще вчера казалось нерушимой истиной. Особенно, — произнес он с легким ударением, — когда чужие намёки начинают казаться куда красноречивее клятв, данных при свидетелях.

Воздух между ними сгустился. Взгляд Фелиции, еще мгновение назад игривый и насмешливый, застыл, превратившись в ледяную маску. Её пальцы судорожно сжали складки платья, выдавая внутреннюю дрожь, которую она тщетно пыталась скрыть. Он же не шелохнулся, лишь его глаза, бездонные, словно вбирали в себя каждый ее мускульный зажим, каждое предательское движение зрачком. В этой тишине они говорили громче всяких слов.

— Изволите рассуждать с таким знанием, словно Вам знакомы эти чувства, — зацепилась Фелиция. Ее голос стал резким, как обломок стекла, и хорошее настроение вмиг угасло.

В её глазах мелькнула немая фраза: «Ты что-то знаешь? Или только догадываешься?». Его недолгое молчание было ответом: «Знаю, но не верю.»

Кристофер, не отводя взгляда от возлюбленной, медленно произнес:

— Страшно даже помыслить, какие чувства овладели бы мною, узнай я, что предмет моего высочайшего обожания удостаивает чести разделять ложу с кем-либо еще.

Его голос стал глухим ударом колокола, в который вложена вся боль и страсть.

И Фелиция, чувствуя, как ее сердце сжалось, поспешила парировать лорду:

— Позвольте заметить, мистер Бойд, — перешла француженка к официальному тону, — она не разделила ложе ни с кем! То были сущие вымыслы!

Легкое движение, с коим она привстала, выдавало всё её волнение, а багровый румянец на бледном лице всё возмущение.

— Умоляю, понизьте голос, — с холодной учтивостью возразил Кристофер. — Сомневаюсь, чтобы кто-либо всерьез сомневался в её добродетели. Но, надо полагать, сам мавр оставался в неведении относительно сей истины.

— Глупость! Очередная глупость и сколь удобное оправдание для мужской слабости суждения! — воскликнула Фелиция, и в голосе её звенела подлинная обида. Щёки её горели, а глаза сверкали, как искры, готовые вот-вот разгореться в пламя.

— Милая моя, что за излишняя горячность? — промолвил Кристофер с притворной лёгкостью, в то время как его взгляд приобрел неприятную пронзительность. — Ваша пылкость в защите добродетели вымышленной героини заставляет задуматься, не скрывается ли за ней более… личный интерес к подобным ситуациям.

Договорив всю фразу до конца, Бойд с ужасом осознал, что зашёл в своих намёках куда дальше, нежели дозволяли приличия и факты.

Фелиция словно ошпаренная, стремительно покинула залу, не удостоив его ни единым словом. Порыв броситься вслед и исправить содеянное был силен, однако необъяснимая сила удерживала его на месте: то ли гордость, то ли глубокое понимание, что объяснения в такой момент лишь усугубят положение.

Вспомнив затем о данном обещании обеспечить возлюбленную подобающим нарядом, он с твердым намерением направился на поиски господина Карлсона, дабы силой убеждения склонить того к срочной работе.

На берег капитан и его команда высадились, когда на небе уже сгущались сумерки. Музыкант вместе с купером и тремя матросами пошли на поиски свежих фруктов и мелкой дичи, а боцман с плотником и квартирмейстером за дровами для будущего костра. Каждый из них нашел себе занятие, кроме самого капитана, который, словно потерянный в бескрайних водах, оставался сам не свой после погружения в прошлое. Его душа, окутанная мрачными тенями воспоминаний, не желала, чтобы кто-то стал свидетелем его подавленности. Капитан не мог позволить себе падать духом, так как был призван вести свою команду к свету, а не затягивать их в бездну печали, учитывая тот факт, что они и так были замешаны в его мстительные игры с целой Испанией.

Прошлое капитана, сколь можно о том судить, было омрачено чередой печальных обстоятельств, кои, подобно безжалостному резцу, проверяли его душу на подлинную крепость. Служители церкви полагают, что в испытаниях и соблазнах, ниспосылаемых свыше, сокрыт великий Промысел: лишь в горниле страданий закаляется дух человеческий, лишь через искушение приходит истинное очищение.

Кристофер, надобно отдать ему должное, с удивительным искусством выходил из сих испытаний, казалось, сама судьба благоволила его твёрдости.

Но увы! Сколь ни крепок был сей благородный сосуд, сколь ни искусно отражал он удары судьбы разбился он о простую женскую слабость. Ибо встретил он на пути своем Дитя Евы, ту, что уже была пленена древним змием, чей яд отравляет сами истоки невинности. И свершилось то, чему суждено было свершиться: пал капитан Бойд. Ныне же, утративший себя, он обречён скитаться во мраке не во спасение, но в погибель, неся в душе своей лишь ненависть и страдание, сея вокруг одно лишь горькое уничтожение. Так ирония небес являет, что иногда самые сильные из нас гибнут не от бури, а от легкого ветерка, залетевшего в неплотно прикрытое окно.

С каждым шагом, что уносил всё дальше по пустынному побережью, Кристофер словно сбрасывал с плеч тяжкий груз: слова, что так и не были сказаны той, чьё вероломство разбило его сердце. Он искал утешения в голосе природы, вверяя себя шуму прибоя с искренней, почти детской надеждой – морская стихия очистит его разум и возвратит ту былую твёрдость решений, коя некогда составляла основу его натуры. Но месяцы сменяли друг друга, годы погони за испанскими галеонами уносили время, и вместе с ними блекло само желание мстить. Краски сей благородной страсти тускнели, выцветали под солнцем и солёными ветрами, покуда не превратили смысл его существования в невзрачное, бледное пятно на карте бытия.