Капитан Кристофер Бойд - история одного пирата

Яна Келий

Капитан Кристофер Бойд - история одного пирата

Пролог

На берегу Карибского моря в практически безлюдной части острова Тортуга, где волны шепотом доносили легенды о невероятных приключениях моряков, а яркое солнце, словно золотая монета, отражалось в лазурной глади, стояла одинокая старая таверна с полусгнившими от сырости деревянными окнами, скрывающаяся средь высоких пальм и живого забора из колючего ядовитого кустарника. Днём она казалась мёртвой, но с наступлением сумерек оживала, наполняясь криками, смехом и музыкой. В таверне стоял привычный вечерний гомон: разноголосые разговоры, стук кружек, скрип табуретов и запах пота вперемешку с запахом дешевого рома.

В одном из таких вечеров, в темном дальнем углу, куда практически не доставал свет, сидел сгорбленный силуэт и жадными глотками допивал горючую смесь из глиняной большой кружки. Один. За целым столом, где могли уместиться человек шесть. Несмотря на тесноту и полное отсутствие свободных мест, никто не рискнул нарушить одиночество угрюмого пирата. Над его плесневелой шляпой жадно вились мушки, а из-за въевшейся грязи и слоя пыли было невозможно разглядеть золотой рисунок, что ранее украшал дорогой бархатный темно-красный камзол капитана. Черные потрепанные местами атласные штаны отдавали мочевиной и были небрежно заправлены в кавалерские сапоги из коричневой телячьей кожи, что насквозь пропитались кислым неприятным запахом протухшей рыбы. Нельзя сказать, что всё перечисленное являлось серьезной причиной избегать зловонного угла, так как постояльцы таверны сами не блистали ни чистотой, ни нравами, чем этот загадочный силуэт. И всё же, отчего-то, моряки предпочитали жаться за одним столом – толкотня была привычнее, чем соседство с тем, чьё присутствие хотелось не замечать. Мрачного угла не опасался только трактирщик, который тесно был знаком со своим постояльцем и делал всё возможное, чтобы никто не нарушил его покой. За щедрое вознаграждение, разумеется.

Пират сделал жадный глоток рома, обмочив густую черную бороду, в которой со временем завелась жизнь, внося в будни мужчины невыносимый зуд. К счастью для него, состояние перманентного опьянения позволяло считать это мелочью. Он лишь посильнее надвинул на лоб свою капитанскую треуголку, из-под которой струились засаленные спутанные пряди волос цвета вороного крыла, спрятав за ними иссечённое шрамами упрямое, но приятное лицо. Всё, что осталось от прежнего капитана — это холодные, бездонные глаза цвета ночного океана перед бурей, и сильные мужественные острые скулы, которые приводили всех дам в восторг и лишали покоя.

Он сделал последний глоток содержимого в кружке, прежде чем потерять сознание. Его голова с грохотом рухнула на деревянный добротный стол, но окончательно погрузиться в дрёму не дал разговор двух контрабандистов неподалеку. Его не волновали сплетни, что с упоением обсуждали каждый вечер заблудшие души, но в этот вечер всё было иначе: толи скука заставила его обратить внимание на разговор, толи раздражение, что он испытал на долю секунды от упоминания Испании, что всей душой ненавидел.

Моряки сидели неподалёку и как будто нарочно вели беседу очень громко, сильно жестикулируя.

— Слыхали, Испания, наконец, снарядила свой королевский флот на поиски этой выскочки! Говорю вам, я бы с радостью скормил эту падаль акулам, да без капитана у руля тут каждый сукин сын тянет на себя одеяло! — выпалил молодой мужчина по имени Грог, чья лысина была обезображена ужасными шрамами и свежими порезами.

Его собеседником был Франко по прозвищу «Краб». Кудрявый рыжий контрабандист в годах размером с бочку, впрочем, и внешне был похож на краба, благодаря своему небольшому росту и выпирающему животу. Мужчина был довольно дружелюбен для нарушителя закона. Его пухлые щеки всегда украшали милые ямочки, когда он улыбался, однако в этот вечер его добрые карие глаза были полны грусти и тревожности.

Крутя в пальцах старую, затертую монету — один из способов успокоить дух, — Франко в ответ пробормотал:

— Ох! Не хотел бы я играть с судьбой, а потому нам лучше здесь переждать пока всё не утихнет. Говорят, сам морской дьявол держит души ее жертв у себя в темных глубинах. И страшней её ярости, — он понизил голос, глядя через плечо в сторону одинокой фигуры в углу, — пожалуй, бывалая слава капитана Бойда. Да, только где она сейчас?

Третьего, что сидел рядом с контрабандистами, звали Боб. Пару лет назад служил на судне у немало известного в этих краях работорговца Франциско Санчеса. Несмотря на то, что Боб ходил под каперскими парусами, он имел немалое уважение среди пиратов. В том способствовала прямолинейность и честность, что нарушители закона, на удивление, сильно выделяли из всех известных качеств присуще человеку. Совсем недавно, после потери ноги в последнем бою с французами, мужчина покинул службу, отплыл с первым торговым судном к берегам Тортуги и отныне все свое время проводил в таверне за игрой в кости.

Что ещё можно сказать об этой троице, которая никак не была связана между собой общими делами, так это то, что все трое были трусливы и по-своему жалки. Грог из обычного уличного воришки со временем обзавелся славой контрабандиста, толкая всё, что запрещали метрополии, но с удовольствием пожирали колонии: от табака до серебра. И всё же парнишка по-прежнему оставался вором, потому не брезговал обчищать и обманывать собственную команду и своего капитана, из-за чего в последствии кочевал из одного судна к другому. Добряк Франко занимался контрабандой рома и других горючих жидкостей, и за весь свой путь ни разу никого не убил. Но не потому, что был чист душой, а лишь потому, что боялся последствий и дорожил своей шкурой больше всего на свете. Он был надежным партнёром не потому, что ценил людей и слово, а потому что ценил монеты, а, как известно, предательство снижает цену имени. Он, может, и предаст однажды, но только если взамен приобретет что-то более стоящее, чем уважение человека, которого решит предать. Одноногий Боб за годы верной службы ни разу не задал себе вопроса, правильно ли он поступает. В руке его плеть никогда не дрожала, когда пред ним оголялись спины неукротимых рабов, и голос совести никогда не нарушал его спокойное сердцебиение. Потому что голос этот был давно утрачен, и сам Боб об этом нисколько не жалел. Он потерял в бою не только ногу, но и душу, но так любил всех поучать и взывать в ней.

С решительностью, не лишённой некоторой театральности, одноногий поставил кружку на стол и смело обратился к мрачной тени в углу:

— Эй, Кристофер! Сколь многого лишилось море с твоим отсутствием! Уверен, одно лишь твое появление заставило бы здешнее общество образумиться.

Силуэт в углу вздрогнул, сопровождая едва заметное движение хриплым басом, будто вырвавшийся с самого дна океана:

— О ком вы толкуете? — фигура тяжело прокашляла, сплевывая на стол кровавый сгусток.

Следует отметить, что пират позабыл, когда ему в последний раз доводилось вести беседу, а потому горло раздирало наждаком после каждого изреченного слова.

— За этот год ты многое пропустил, брат! — отозвался Грог и внезапно оказался у его стола, по-свойски вонзив кинжал в залитую ромом прогнившую древесину.

Кристофер слегка приподнял голову и на смелого парнишку устремились два глаза, тёмные, как сама бездна, хранящие столько же ужаса и тайн.

— Все мои братья давно уже переправлены на ту сторону. И ежели тебе еще дорога твоя лысина – вернись на место!

— Грог, оставь его! — позвал матроса кто-то из друзей.

Контрабандист ретировался на место, и вместо него продолжил речь «Краб»:

— В море появился пират, Кристофер, уносящий жизни всех испанцев, что встречаются ему на пути. Корабли исчезают, люди тоже. И молва приписывает сии беды одной женщине, чья красота, как говорят, столь же опасна, сколь и совершенна.

Грог явно не питал теплых чувств к обсуждаемой особе, потому что после слов матроса он нервно провел рукой по свежим порезам на своей лысине и с ненавистью выплюнул:

— Флибустьерская девка она, а не пират!

— Не желаю слышать ваши сказки про юбки! — оборвал их Бойд с полным безразличием в голосе.

Он отвернулся к одинокой стене таверны, прикрывая веки, одолеваемый внезапной усталостью. Беседа окончательно утратила для него всякую занимательность.

— Будьте тише или заткнитесь вовсе! Не стоит напрасно тратить воздух в этом и так душном месте.

К слову, в таверну прибывало все больше и больше народу. Столы и бочки были заняты завсегдатаями, которые и днем и ночью играли в кости, пили ром да зажимались с местными подавальщицами. Остальные же моряки танцевали, пели, попутно устраивая драку под ритмичные звуки мандолины и дудки.

Но трио, что сидело неподалеку от пирата, всё не унималось.

— Это не просто девка, она уже потопила часть флота того маркиза, за кем сам ты когда-то гонялся! Король объявил охоту за ее головой!

— Мне какое дело до этого? — безразлично отозвался Кристофер. — У меня одно желание — находиться в тишине и покое. Проблемы короля и его шестерки меня уже давно никак не тревожат.

Грог вновь молнией пронесся мимо стола пирата, оставив на нем старый замусоленный кусок пергамента с изображением преступницы.

— Если ты действительно тот самый капитан, про которого я так много слышал и которым когда-то восхищался, то ты выбрал не лучшее место для забытья. Смутное время сейчас в море: с одной стороны король, с другой эта морская ведьма! И мы тут, как крысы в трюме!

— И чем вам помешала самоуверенная девка, что, наверняка, даже не знает, как держать штурвал? — устало выдохнул Бойд. — А что до испанской короны, то власти во всякую эпоху питали странную склонность затруднять дыхание таким натурам, как ты, матрос, но то никого не удерживало от славных дел.

На этот раз выступил Боб, преодолевая расстояние к столу Кристофера чуть-чуть прихрамывая своей деревянной ногой.

— Говорят, она так красива, что мужики теряют головы, а потом и жизни. Только ты на мою память был холоден, как сталь. Молва ведь не врёт про тебя, верно?

— Я оставил это в прошлом вместе с кораблем и командой, что канули навечно в ледяной ад океана!

— Ах, для такой речи нужен алтарь, а не прогнившая таверна! — цокнул Боб.

Лицо пирата с болью скривилось, но никому не удалось это заметить, так как он вновь отвернулся к стене.

Разговор подхватил Франко, рискнув сесть напротив бывшего капитана Бойда.

— Кто из нас не терял друзей и судна? У каждого здесь своя цена заплачена. Вон! За тем столом сидит Тристан. Гляди! Глаз потерял и место на судне. Боб, вот, ногу. Но мы всё еще тут!

— И пока святая дева Мария даёт нам силы дышать, мы будем противостоять этим новым правилам, что стоят нам поперёк глотки. Мы не бежим от нового времени, мальчик мой, пусть даже его ужас заткнет за пояс всех демонов, что мы повидали за всю свою жизнь! — Закончил речь товарища Боб.

— Право, как забавно! — горько усмехнулся Кристофер. — Слышать рассуждения об ужасе от вас, трюмные крысы, чье понятие о несчастье исчерпывается потерей горсти монет, благосклонности продажной женщины и отсутствием рома в кружке. И кому вы дерзаете вешать эту лапшу о вашей славной битве с властью? Мне? Кто как никто другой знает, что из себя представляет эта битва!

Кристофер, с проницательным прищуром осмотрел собеседников, вскрывая скелеты один за другим, перечисляя былые промахи с точностью корабельного клерка, ведущего судовой журнал.

В конце лишь добавил:

— Что до корабля и команды, коих я лишился, позвольте заметить, я потерял не судно, а родной дом и семью!

Наступила неловкая пауза. Каждый моряк знал о трагедии пирата, но их знания были лишь верхушкой айсберга. Карибы были встревожены, когда узнали о загадочном кораблекрушении знаменитого и непотопляемого пирата по имени Кристофер Бойд. Капитана и правда не унесла бездна в тот день, но вот вся его команда вместе с кораблём ушли на дно. Что именно произошло никто не знал. Шли разные слухи начиная от сильного шторма, заканчивая дурацкими байками о морском чудовище. И легенд на основе этих слухов было так много, что со временем имя капитана было исковеркано, а его величественный фрегат, вдруг, в чьём-то пересказе стал еле державшейся на волнах бедной украденной шхуной.

Вскоре тишину нарушил грохот перевернутых бочек и чей-то крик. Юнга, не поделив подавальщицу, сцепился в драке с крепким матросом, и таверна забурлила словно котёл с кипящей водой. Молодой матрос, которому было не больше двадцати, схватился за горлышко бутылки и ударил первым. Его соперник, одноглазый великан с якорем, набитым на плече, даже не моргнул. Он просто откинул юнцу челюсть назад, как крышку сундука, и швырнул его через стол. Чаши и блюда низринулись со столов, следом послышался пронзительный вопль дамы в корсете, которая вступила в схватку с соседкой, ухватив ту за волосы. В шуме перевернутых бочек, битой посуды и всё еще играющих музыкантов, раздались тревожные возгласы: «Гвардия! Резня! За губернатора!». Но то было не что иное, как паническое эхо страха, что обитал на проклятой земле.

Моряки, что доселе удостаивали Бойда своей беседой, поднялись со своих мест, прячась в тени угла. Боб отступил к стене, и хрипло кряхтя, оперся на костыль; Франко, сжимая в кулаке свою монету, по привычке пробормотал заученную молитву; а взгляд Грога метался от одной драки к другой в поисках выпавшего мешочка с серебром и медяками, или, хотя бы, вылетевшего из чьего-то рта золотого зуба.

Кристофер Бойд, чей покой был нарушен, не шелохнулся, не издал не единого звука, наблюдая за хаосом царившей в таверне. Буйство вокруг него было как шторм вокруг мачты: всё рушилось, а он оставался неподвижен. Только глаза блестели и, глядя в них, можно было увидеть глубину, в которую лучше никому не заглядывать. Глубину, в которой жили демоны и невыносимая боль прошлого.

Он медленно поставил кружку, тяжело встал будто поднимал с морского дна не своё тело, а якорь, и лишь одним словом заставил время остановиться.

— Тише!

Бойд медленно пошёл вперёд, волной надвигаясь на толпу, хлопая себя по штанам, в поисках давно пропитого пистоля. Но необходимости в выстреле всё же не было, так как таверна расступалась сама, пьяницы умолкали и даже одноглазый, что только что смачно грохнул юнца об стойку, замер, ожидая опасности от приближающейся фигуры.

Кристофер подошёл к центру зала, где валялся нож. Поднял его двумя пальцами и завертел в руке, окидывая взглядом всех присутствующих. Окровавленные глазные яблоки с желтоватым оттенком неприятно пощипывало от яркого света свечей.

— Это место стонет от ваших воплей, словно девка в борделе, когда нечем заплатить, — медленно сказал он. — Полагаю, вы по недоразумению приняли наше скромное заведение за нечто совершенно иного рода. Так вот, господа, к вашему сведению, не всё место, где подают ром, заведомо является ареной для буйства с возможностью швырять мебель и бить посуду!

Он подошёл к юнге, валявшемуся в луже рома и крови, и наклонился.

— Даже среди пиратов существуют определенные условности, парень, коих приличные люди обязаны придерживаться.

Юноша дрожащей рукой потянулся вверх, и в это время Кристофер подтянул его за ворот, словно дохлого котёнка, швыряя в сторону двери.

— Исчезни!

Потом посмотрел на одноглазого, под чьи взором нарушитель испытал невольное смущение.

— Я… я ничего… он первый! — пробормотал тот, внезапно став мальчиком, но потом, набравшись смелости и выпятив грудь колесом, пробасил: — А ты вообще кто такой?

— Это не имеет никакого значение, матрос!

— От чего же, если меня это интересует?

Из толпы кто-то выкрикнул:

— Да это же капитан Бойд!

— Будто сам из преисподней вышел!

Пират, игнорируя сказанное, медленно подошёл вплотную к собеседнику, храбрость которого с каждой секундой растворялась, как сахар в горячем чае, и касаясь его своим гнилым дыханием, произнес с ледяной учтивостью:

— Осмелюсь предположить, что благоразумие подсказывает вам ретироваться прежде, чем обстоятельства примут совершенно нежелательный оборот. Добавлю, что я не намерен ждать.

Мужчина, не удостоившись чести дальнейших объяснений, отступил, споткнувшись о собственную ногу, чем оказался в положении унизительном для всякого джентльмена. Его уверенность и дерзость окончательно утратила свою силу, а потому последующее его движение к выходу более напоминало ползок, нежели достойное отступление.

Воцарилась тишина, столь глубокая, что казалось, даже морские птицы за пределами таверны почтили ее своим молчанием. И сквозь эту тишину прозвучали первые одинокие хлопки, сопровождаемые голосом Боба, в коем читалось неподдельное одобрение.

Кристофер никак не отреагировал на восхищение присутствующих, а равнодушно направился на свое место.

Но троица по-прежнему настаивала на своём. И одноногий матрос вновь обратился к пирату:

— Ловко ты одним своим словом заставил заткнуться этих невежд! Уверен, так же ловко ты сможешь заставить нарушителя в море прекратить провоцировать испанскую корону.

— А вопрос с судном мы решим! Ходят слухи, что пока капитан Бейн не выходит в море, всё проводит время с Изабеллой, — подхватил «Краб». — Позаимствуем «Зелёного Беса» да покончим с этим бесчинством в море. Капитан всё равно еще долго у Беллы пробудет, пока она ему все раны не залижет.

— И не только раны! — заржал рядом сидевший насквозь пропитый моряк по кличке «Гнилой зуб». Прозвище полностью соответствовало худощавому мужчине, чья улыбка демонстрировала единственный передний нижний зуб во рту, от которого исходил весь спектр зловония.

— Хороша чертовка! Бывал я один раз у нее в молодости. Ох, а какие у неё мягкие… хы-хы… покои.

Резко прервав пьяный лепет старого матроса, с нажимом продолжил Боб, со всей серьезностью глядя на Бойда:

— Говорю тебе, найдём мы судно! И команду подберём, не сомневайся! Нам нужен только капитан! Такой как ты, Кристофер!

Бойд удостоил красноречивого взгляда томно развалившегося на табурете субъекта, известного под колоритным прозвищем, в то время как тот как раз имел неосторожность чихнуть прямо в свою кружку с элем, выплеснув туда всё содержимое своего волосатого бородавчатого носа. За сим последовало короткое хмыканье и полностью осушенный кубок. И сей жест ясно дал понять окружающим, какого мнения будет придерживаться на сей счёт Кристофер.

— Команду подобного рода? — с тончайшей нотой сарказма в голосе изволил он уточнить, легким движением головы указав на ранее упомянутого персонажа. — Не смеши меня, Боб! С таким сбродом я бы и на рыбалку не вышел, не то, что в море.

— Ну, извини, капитан! — развёл руками одноногий, не обижаясь. — Из того, что есть, выбираем! Ты ведь сам понимаешь: времена нынче не те, а ты… ты сейчас, скажем так, не на пике славы. Не жди, что к тебе в очередь выстроятся всякие ушлые корсары.

Он выдержал паузу, бросив на Кристофера взгляд, полный как сочувствия, так и доли насмешки:

— Но будь уверен, что даже в таком виде тебя вполне хватит, чтобы разобраться с этой… как её… девицей. Тьфу! В конце концов, женщине не место в море, сам ведь знаешь!

Боб ненавидел женщин. Можно было с лёгкостью признать, что этот малодушный чёрствый человек вряд ли вообще умел любить. В остатках его темной души царила лишь ненависть ко всему живому. Если задаться вопросом, ради чего он жил, то ответа бы не нашлось.

— У девицы имя есть, — напомнил товарищам Грог, — странное, правда, для европейской мордашки.

— И какое же? — уточнил одноногий, любопытствуя.

— Поговаривают её Мэйга зовут!

— Мэйга? — прыснул со смеху «Гнилой Зуб», по-прежнему грея уши и участвуя в беседе, где он явно был лишним. — Помню, в молодости…

— Да закрой уже свою беззубую пасть! — рявкнул Грог, отворачиваясь от матроса, перекрывая ему весь обзор их компании своей широкой спиной.

Как только в воздухе повисло загадочное имя пиратки, время для капитана Кристофера Бойда застыло. Мир вокруг, казалось, замер в гуще табачного дыма и пролитого рома, как и когда-то его разбитое израненное сердце. Всё замолкло: гул таверны, грохот кружек, даже скрип старых досок под сапогами. Только глухой стук тяжело отдавался эхом в его груди.

Через несколько секунд ступора, обернувшихся для него целой вечностью, Бойд словно очнулся, резко втянул в себя воздух и бросился к столу, где оставил пергамент, тот самый лысый парнишка Грог.

Бумага впитывала ром, темнела по краям, но слова или, точнее сказать, образы ещё можно было спасти.

— Свет! Немедленно, чёрт бы вас побрал, несите свет! Здесь слишком темно! — выкрикнул он с хрипотцой в голосе, разглаживая пергамент дрожащими пальцами. — Скорей же! Я не могу разглядеть лицо!

Неровное пламя осветило лист, и на нём проступил тот самый знакомый образ, что уже разгорался в памяти капитана, как только он услышал загадочное имя.

На листе был запечатлен портрет молодой особы, чья красота обладала поистине опасной притягательностью. Черты её были отмечены той смесью гордости и горечи, что способна смутить самую стойкую душу. Большие, исполненные немого укора глаза, казалось, видели насквозь всякого, кто дерзнул кинуть ей вызов. И Бойд невольно отпрянул, сраженный этим пронзительным взглядом, что достиг самых сокровенных глубин его существа. Взгляд пирата скользнул к линии изящного носа и упрямо сжатым губам, будто затаившим в себе бурю невысказанного гнева. Затем подметил, что на портрете вся красота её волос была спрятана под строгую треуголку, но даже эта вынужденная мужественность лишь оттеняла её дерзкую, почти вызывающую женственность. Впрочем, без всякого сомнения, художник был искусен и умело запечатлел безупречность линии черт лица красавицы. Однако, даже величайшее мастерство не в силах было заключить в рамки холста то, что таилось в глубине зеленых глаз, в которые Кристоферу посчастливилось смотреть лично.

За спиной Бойда раздались сдавленные восклицания. Несколько матросов заглянули через плечо капитана и, как по команде, замерли. Один лишь старый боцман, не отрывая взгляда от пергамента, пробормотал:

— Призрак морей, а не женщина!

— Не может быть… — прошептал Бойд, одними губами, будто боясь, что слово разрушит всё.

Он знал эти глаза, губы и ту силу, которую они несли. И всё же, она изменилась за последние два года. Впрочем, как и он сам. В голове его зазвучали слова, когда-то сказанные в полумраке каюты, на исходе шторма: «Я тебя люблю!». И с этим воспоминанием Бойд медленно опустился на лавку, глядя на портрет, словно пытался заглянуть за нарисованные черты, чтобы вновь почувствовать ее цветочный запах и ощутить прикосновение ее мягкой кожи.

Все были очарованы, а молодой Грог в глубине души воспылал неукротимым желанием.

— Вот ведь красивая ведьма! — признался контрабандист, почесывая лысину. — Теперь понимаешь, Бойд, что только такой бесчувственный сапог, как ты, может отправить на дно эту жемчужину. Ни у кого не поднимается рука, только лишь одно место.

Следом раздался смех всех собравшихся возле стола мужчин. Глупая и довольно заурядная шутка от души их позабавила, но не Кристофера, после которой его сердце наполнилось яростью.

— Не вздумай говорить о ней в таком тоне!

Обезумевший от гнева пират, сильно ударив кулаками по столу, заставил всех в таверне вновь сохранять тишину.

— Тише, тише, Бойд!

Франко вместе с Бобом схватили капитана за плечи, искренне обеспокоенные его поведением.

— Ты узнал ее? Кто она?

Кристофер молча поднялся из-за стола и медленно побрёл к выходу, будто очнувшись от глубокого, многолетнего сна. Шаги его были неуверенными, а растерянный взгляд блуждал по таверне в поисках ответов на многочисленные вопросы. Он оглядел свой любимый камзол, когда-то роскошный, цвета красного вина, с золотыми пуговицами, в полном недоумении от нашивок, что были оторваны и грязной ткани, что потускнела, пропитавшись чем-то затхлым. По пути он придерживал штаны, сшитые под заказ, посадка которых подчёркивала когда-то его стать, а теперь они истёртые и рваные, едва держались на поясе. И сапоги… о, его любимые, добротные кожаные сапоги! Глядя под ноги, он наблюдал их покрытые плесенью носки, словно вытащены из трюма, где годами лежали в сырости и забвении.

Бойд поднёс руку к лицу и в ужасе замер. Густая, спутанная борода кололась и чесалась, словно чужеродный нарост.

«Борода?! У него, у Кристофера Бойда, который каждое утро начинал с бритья, как святого ритуала?!» — задавался вопросом пират.

Его гордость — гладкое лицо и острые линии подбородка, которые вдруг исчезли под варварским покровом.

Резко сдёрнув шляпу, он вздрогнул от облегчения: голова слегка прояснилась, но тут же его накрыла новая волна отвращения. От него несло мочой, рвотой, потом, старым элем и чем-то ещё… нечто гниющим. Его собственный запах был как удар под дых. Кожа зудела, как после укусов морских вшей, и казалось, что, если содрать с себя всю верхнюю оболочку, то станет легче.