Надежда Республики

Я схватился за протянутый револьвер с коротким, будто отрезанный палец, стволом. Если и такой малюткой можно было выстрелить, то только распугать детей на рынке, крадущих кошельки из-под носа. Хотя, учитывая прежний опыт с револьвером, я не стал делать поспешные выводы. Вместо этого нырнул под ящики и стал искать подходящую мишень, чтобы опробовать новое оружие.

Комната переполнилась гильзами и напряженными мышцами, утренними лучами, сверлящими пространство. Суженными зрачками, страхом и таким убивающим молчанием.

Внезапно его прервал озверевший крик, такой страстный и одновременно отчаянный. Человек, гонимый адреналином и, наверное, психотропными веществами, стрелой влетел через окно, протаранив стоящего там Йена. На свету блеснул оголенный кинжал, и бандит скрестил оружие с ребрами светловолосого; хлестнула кровь. Вместе с осколками прежней оконной рамы и стекла они грохнулись на пол, издавая яростные вопли. Не задумываясь, к ним подключился и Ян, сорвавшийся с укрытия. Резким ударом ноги он откинул стол, закричав от переполнявших его голову эмоций и чувств. Прикладом столкнул человека со своего брата. По звуку казалось, что черепная коробка бандита треснула, и мозги растеклись по полу, но нет, тот продолжал существовать и теперь одаривал караванщиков гнилой улыбкой. Понял, какое значение для нас и тем более Яна имел лежащий труп. Упивался утратой, как ядовитый скорпион. Прозвенел щелчок на винтовке, и в бандита с ненавистью улетела вся обойма. Секунды Ян еще сжимал пальцы на крючке, а после упал на колени, нервно заливаясь ревом.

Мы снова замерли, тщетно наблюдая за концом еще одной семьи. Если остальные продолжали держаться, то я готов был присоединиться к Яну и заорать так сильно, как не смог бы на третьем этаже борделя. Картина двух братьев, одного над другим, предательски сменялась сценой в притоне. Мой брат, его черные волосы, худое тельце, нашпигованное шестистволкой, и ее лицо, наслаждавшееся страданием и бессилием.

Вернуть спокойствие, висящее на ниточке, помогла рука Джо. Он оттолкнул меня в сторону шкафа, указал на одинокую дверцу, и я послушно вскарабкался туда, заняв неплохую позицию. Одним глазом я наблюдал, как мои спутники разбрелись по комнате, перегруппировались и теперь готовы к встрече новых гостей. Ян, помрачнев и выдавив пару слез, прилег у брата, небрежно вставляя новый рожок в винтовку.

— Прямо в голову лысого черта с пулеметом! — сверху донеслись слова снайпера, и тут же свистнули пули, намекающие, что противник не собирается отступать.

— Двое мертвы, — обобщил погонщик. — Если это те подонки с горы, то их осталось всего трое. Трое на пятерых… Йен и Колай, твари...

Последнее имя немного покрутилось у меня на уме, ровно до тех пор, пока я не вспомнил второго разведчика, который остался на улице. Один. Сторожить ночью наши задницы, но, скорее всего, уснул под утро.

Не дав опомниться от слов, сказанных погонщиком, очередной камикадзе ввалился через несчастное окно, неожиданно и громко. Крутясь как волчок по комнате, он засверкал пистолетами в обеих руках, стреляя без разбора. Его выражение лица, только на миг замеченное мной, отражало абсолютно безэмоциональное состояние, и, когда казалось, что им движет ярость, страх или жажда чего-либо, то за всем этим стояла только тяжелая зависимость, а не мотивы и чувства. Бесконтрольный прием веществ овладевал и контролировал, поглощал без остатка любого человека. В этом я, к сожалению, разбирался слишком хорошо. И в лицах торчков, к сожалению, тоже.

Бандита уложили быстро — каждый скинулся по пуле. Правда, ценой одного нашего, самого мелкого и, возможно, ставшего мне хорошим знакомым.

— Еще и Малыш, подонки безмозглые, — разъяренно процедил Ян не в силах более смотреть на свалку мертвяков.

Погонщик скомандовал оставшимся не высовываться и открывать огонь только по его сигналу. Так у нас был шанс выйти победителями из неравной схватки. Хотя этот план напоминал мне те поспешные и необдуманные шаги в борделе, где мы, ведомые всем помалу, но не рассудком, взялись штурмовать Шмотти. Отчаянно и бездумно, крайне нелогично, а ведь можно было... Просто. Поджечь. Здание.

Наши уши прислушивались к ленивым и протяжным шагам, ступающим по скрипучей доске. Потихоньку, метр за метром они продвигались внутрь. Сквозь дверцу я рассмотрел четыре ботинка — два человека из одной банды. Видел и Яна, готового прикончить любого. Мы ожидали только сигнала, но каким он был, так и не узнали.

Гробовую тишину прервал хриплый звук: сверху кто-то судорожно закашлял, в ту же секунду зазвенел дробовик, пробивая доски и плоть, отчего на крыше перестали кашлять и громко застонали. Я выглянул глазком из шкафа: обломился потолок, а вместе с ним и тело нашего снайпера свалилось на пол.

— НЕТ! — Джошуа мгновенно выпрямился, утягивая за собой ящики, которые разлетелись по комнате с его последующей бранью.

В доли секунды он поднял автомат и оказался посередине дома, закрывая мне половину обзора. Послышались бесконечные очереди, вскоре к ним присоединилась еще одна. Я же замешкался, пристально следя за происходящим. Погонщик и один налетчик упали замертво, второго задело, но он еще стоял, обмениваясь выстрелами с Яном. Неожиданно для них раздался характерный звук: винтовку заело. И на второй раз тоже...

— Сука… — обреченно буркнул Ян, на что его тело приняло очередь свинца и повалилось на другие, еще теплые.

От такого поворота событий мои пальцы вздрогнули и невольно проехались по стенке шкафа. Как быстро я понял, что большей глупости от меня и не ждали. Последний бандит мигом среагировал, отправив оставшиеся три пули в шкаф, почти у моего торса. Опять щелчок, тревожное ерзанье и брань, много брани и самых излюбленных в Грешнице словечек. Долго соображать не пришлось: магазин у бандита опустел.

Как же крепко я сжал револьвер, только сейчас взвел курок и через дверцу опустошил барабан. Наделал дырок в старом шкафу, а за ним и в торчке.

Дым от выстрелов затуманил округу, и я подумал было, что меня тоже задело, что отправился в другую жизнь, за братом. Но скрипучая дверца, которая медленно скользила по петлям, вернула меня на место.

Через минуту туманное облако рассеялось, и дырявая дверка распахнулась окончательно. На полу застывала кровь. Словно островки, в ней неподвижно высились трупы. Стойкий запах заставил меня скорчиться.

Через сотни стенных отверстий комнату освещало солнце. Укрывало лица знакомых и не очень людей. Бегало по всем кастрюлям, осколкам и гильзам.

Только жетон, висящий на груди погонщика, тысячекратно множил его лучи. Рябил в глазах, склонял зажмуриться.

И я подчинился ему, медленно закрыл глаза.

Глава 4. Капитализм в загоне

Коричневая шляпа лениво смялась возле стены. На солнце поблескивала седина погонщика, его жетон и его неосторожность.

В крови холодели винтовки, гильзы и тела. Кастрюля в горошек и то, что осталось от картины на стене. Ветер игрался с пылью и отверстиями в вагонке, последняя частями торчала из снайпера, как и крупная дробь. Помимо сквозняка, комнату пронизывало мычание муфтонов и биение моего сердца, вскоре к этим звукам присоединился хлопок револьвера, выпавшего из рук. Не знаю, стало ли это привычкой, традицией — винить себя за всё, что происходит вокруг. Задавать вопрос «почему я, а не они». Почему я, прожив половину бессмысленной жизни, нигде не преуспевший, стою сейчас тут. Среди месива дикарей и караванщиков, свалки тел и самомнений. Зачем?

Мои глаза склонились вниз, и в них, как светлячок в банке, забился луч света. На погонщике до сих пор висела странная безделушка; гравированная, сделанная после старых дней, она продолжала отражать солнце. Мое любопытство множилось со вчерашнего дня, и я аккуратно снял цепочку, чтобы рассмотреть жетон поближе. Он оказался далеко не ровным, но мастерски изготовленным. Фигурный вырез с одной стороны намекал, что есть и вторая часть жетона.

«Половинки одного целого», — гласила надпись на нем. Я перевернул его, испачкавшись кровью. «...у тебя всегда есть дочь».

— И она потеряла отца, — шепотом проговорил я, вешая бессмысленную безделушку на шею.

Я осмотрел его кожанку и, кроме монет, вытащил документы и накладные перевозимого товара, контракт погонщика на имя Джошуа Ейн от караванной компании «Ходкая кобыла. Паддок», что явно намекает на следующий остановочный пункт по пути в Столицу. Ни записок, ни писем от дочери я не нашел, хотя в душе понимал, как же мне на это все равно.

— Ты видишь вокруг только наркотики и оружие. А в конце кровь и тела, — после этих слов губы сомкнулись, и в одну из них вонзились зубы. Я отвел взгляд в сторону и присел на задницу, поджимая колени: до сих пор не хотел признавать картину перед глазами. — Вот дерьмо.

Недалеко от Джо лежала его винтовка — старый охотничий карабин под патрон семь шестьдесят два. «Ну и Бог с ним», — подумал я, бегло бросая взгляд на входную дверь или то, что от нее осталось. Заляпанный кровью и ведомый рвотным рефлексом, я выскочил на улицу, где и одарил землю вчерашней едой. Картина на улице была не похожа на ту лужайку военных перед притоном Шмотти, но и приятной ее назвать не получилось. Трупы, оружие и снова трупы. Какие-то наркоманы и ворчун вдалеке. Я не смог взять себя в руки, чтобы подойти к нему ближе. Я не знал, жив ли он или другие. Может, кого-то можно было спасти, но что дальше?..

Мое внимание было охвачено мычанием, страхом животных, которых заперли переждать ночь в тесной пристройке. Судя по канистре, валявшейся рядом, бедных муфлонов хотели зажарить на завтрак. Наверное, решили оставить трапезу на потом, но в конце концов не смогли расправиться с одним кабанчиком. Мной.

Перед уходом я выпустил муфтонов на волю — убежать им было почти некуда, так что товар удастся сохранить в полном объеме, — взял не разбери какую-то походную сумку, повесил трофейную винтовку на спину, которая могла выстрелить хоть раз, и пару ножей. Мною двигала только одна мысль: уйти отсюда скорее. Потому что то, что случилось той ночью, нельзя просто описать, провернуть в голове, да и она уже начинала свою старую песенку: боли, затуманенность, апатия. Может, было время похоронить этих людей с почестями, ведь они спасли мне жизнь. Может, и нужно было.

Единственная дорога, которая могла отсюда вывести, лежала за фермой. Вчера ее упоминали в разговоре, а потом и тщательно исследовали Малыш и Джо. Маленькая, холмистая тропинка, убитая следами: казалось, что здесь прошло стадо, а не два человека, искавшие ответы на свои вопросы. Она с радостью приняла еще пару сапог, только что снятых с какого-то трупа. Неспеша, поднимаясь всё выше, я чувствовал свежий воздух, отдающий травами долины, побережьем, жизнью. Заглотнув сполна, я откашлялся. Снова и снова, пока не согнулся перед очередным шагом на пригорок. Он отделял мои глаза от необъятного вида, который все же ограничивался громадной горой — Стромой, как упоминали караванщики.

— Блюдок, Ублюдок. Река и город рядом, — вздохнул я сожалением, что не смогу туда попасть, потому что путь мой лежал совсем не через них.

Стоило повернуть шею чуть левее, до характерного хруста, и там красовались стены иного города. Того, в который точно необходимо забежать. Теперь я отчетливо видел поля, загоны, старые дома, стоящие на фоне большого завода — прямо как у себя дома. Некоторые трубы переливались золотом, а на билборде прослеживалось название самого популярного напитка, привезенного из других стран. Оказалось, что это старая фабрика «Голден Мерфи», явно закрывшая свои двери. Сам город отдавал воспоминаниями о ферме, здесь выращивали бротошку, маис, пасли скот. Довольно редкое сочетание, учитывая повсеместно отравленную землю вокруг, где только багульник или редкие кустарники чувствовали себя прекрасно. Все остальные культуры и живность были очень прихотливы к тому, где расти и что жевать. Пустыня вокруг Грешницы обладала нулевым потенциалом. Но она не была бесполезной, а использовалась в качестве хорошего примера того, как делать нельзя. Только наша ферма протягивала дары природы. В этом есть заслуга моих предков: они поселились возле отстойного пруда, куда сливалась вся канализация Грешницы.

По пути к стенам города я внимательно изучал то, до чего дотягивались мои глаза. Внешний периметр стен оказался разбитыми зданиями вперемешку с металлической сеткой, знаками и арматурой. Питалось это действие только с двух сторон. Спереди главный вход с вывесками привлекал караваны и заблудшие души, а правее расположился едва заметный черный ход, ведущий к какой-то установке прямо на реке.

Дорога оттуда выходила на гору и больше никуда не вела. Видимо, с помощью нее закачивали воду внутрь; трудно было представить, сколько ценной воды расходовалось только на орошение, не говоря о потребностях местных жителей. Подходя все ближе и ближе к «парадным дверям», волнение множилось стократно. Такое количество людей было привычно, но в моем положении, когда твою задницу высматривает всякий приближенный к Шмотти, опасно появляться на людях.

Словно муравьи, караванщики, торгаши, всякий люд сгребался в кучку и пытался пройти через пропускной пункт. Их осматривали, спрашивали и обыскивали обычные наемники, ничем не отличавшиеся от рядового бойца: ни энергоброни, ни энергооружия у них и в помине не было. Возможно, их выделяли слабо видимые нашивки, но я не придавал этому значения до тех пор, пока один из них не обратился ко мне:

— Имя, фамилия, по каким делам в Паддоке? — отрезал мои мысли солдат с красной нашивкой.

— Эм… Китан. Китан… я, я не знаю фамилию, но.... у меня, э-э, — я начал рыскать по карманам бумажку погонщика. — Вот, мне нужно в караванную компанию отнести. Там… напали на один из караванов.

— Остался кто в живых? — он поднял глаза после беглого осмотра документа.

— Я…

— Так кто ты там? — ведя по бумажке пальцем, вставил наемник.

— Я? Китан я.

— Чего? Тут не указано никаких «Китанов». Только Джошуа Ейн, славный мужик был, его я знаю. А тебя нет, так что делать с тобой будем?

— А-а, ну, они спасли меня, а потом…

— Ладно, парень, — низкорослый заметил обилие крови и отверстий на моей одежде, — пусть с этим разбирается Рина, но сначала покажи сумку. В принципе, что можно ожидать? Ты слышал, что в Столице происходит?

— Дерьмо! Вот что там творится, блокпосты закрыты, пропускают только столичных — вмешался второй наемник с красной нашивкой, пока первый рылся в сумке.

— Мне рассказывал погонщик с каравана, вроде как. По крайней мере я знаю, из-за чего.

— Помнишь старого Джо? В шляпке гоняет всегда и… — обратился первый ко второму, но не успел закончить.

«Такое чувство, что эта двойня меня вообще не замечает, — подумал я».

— Малыш Джонни? А-а, ха-ха, такой еще в джинсовке рваной расхаживает и пропуском чиновника важного?

— Нет, не тот Джо. Джо, который старик Джо, ну, старый он, — низкорослый достал консервы из моей сумки, одобрительно помычал и продолжил поиски запрещенки.

— Тот Джо, что жил на второй улице и помер недели две назад?

— Не-не, этот умер сегодня по словам, вот, парня. Кстати, — тот поднял взгляд на мой жетон и добавил: у него точь-в-точь такой же жетон был. Гравированный.

— Джошуа Эй? А-а! Помню такого, жаль мужика будет. Так где он, говоришь, помер-то?

— Тут час пути, мне нужно быстрее отдать эту бумагу в караванную компанию, — я тычу в бумажку, не понимая, насколько плохая память у охранника, раз он не может даже сказанную фамилию запомнить.

— Ну ладно, сумку я твою проверил, — закончил первый свою возню с моими вещами, о наличии или отсутствии которых я не был в курсе. — Пропустим мы тебя, но только про мины предупреждай заранее: с ними тебя мало куда пустят.

— Мины?.. — удивился я поначалу, а потом осознал, что нужно сохранять уверенный вид. Собственно, это было очень сложной задачей. — А-а, да, конечно. Не подскажите, как пройти к караванной компании?

— Ки-ита-ан, — осторожно вписывал меня охранник в диковинное устройство с клавишами. — Тебе налево до вывески «Ходкая кобыла». Все, не задерживай.

Я забрал свою сумку, документы и свернул налево, стараясь не думать, откуда и какие мины лежат у меня в рюкзаке. Пропустили — значит все нормально, а иные мысли нужно гнать прочь. Они точно не помогут найти офис компании, ни закончить то, что начал.

Улочки города кишели людьми самых разных профессий, возрастов и социальных статусов. Если на прилавках они торговались, конкурировали, ссорились, то в плане мусора они дружно кооперировались, втихаря кидая бычки под ноги, лениво бросая бумажки мимо урны и отказываясь убирать за своей живностью, когда она делает дела на главной дороге. А всякой фауны тут хватало, соответственно, и дерьма было достаточно. И это понятие не ограничивается отходами жизнедеятельности, дерьма в городе действительно было много. Почти на каждом углу стояло по наемнику с разными нашивками, следившими за происходящим. По другую сторону дороги уже другие наемники выясняли отношения с торгашами. И рядом с караванной компанией тоже были наемники. Вот только их количество на квадратный метр значительно превышало обычные мерки. Они стояли, уткнувшись в даль улицы, сверля взглядом любую угрозу. Задумчиво перебирали, чем займутся вечером. Кто-то курил, кто-то кашлял. Их можно было разделить на две группы: те же красные нашивки и более золотистые. Те, что носили красный, оставались спокойными, рассудительными и не сильно обращали внимание на проходящих мимо путников. Оранжевые же натурально пялились одновременно и на красных, и на любого прохожего. В последнюю группу входил и я. Но даже когда я подошел ближе, никаких действий они не предпринимали, лишь спросили, по какому вопросу я следую к «Рине». После ответа они попросили оставить сумку и оружие, позволили ожидать своей очереди внутри, распахнув дверь в это «заведение».

Оно было скромным на первый взгляд, хоть и не маленьким. Небольшая прихожая вмещала в себя потрепанный коврик, к тому же заляпанный от ног самых разных караванщиков и лавочников, пару лиц с оружием и милую статуэтку вьючного животного, одиноко стоящую на комоде.

Основное помещение было набито охраной и секретарями. Из окна солнце проливало свет на сотни папок и файлов, абы как сложенных на полках, под ними и за ними. Документы норовились упасть, сложенные в стопки на полу, столах и руках секретарей. Все это отдавало сплошным хаосом в действиях компании, и тому, несомненно, была причина. Комната была поделена письменными столами на несколько частей, каждая из которых представляла свой внутренний мирок «Ходкой кобылы». Где-то выписывались накладные, слева на этих бумажках твердой женской рукой проставлялись штампы и передавались дальше. Впереди стояло несколько сейфов, из которых время от времени отсчитывались монеты, их опускали в тканевые мешочки и перекладывали в свои шуфляды.

Но больше всего выделялся резной стол справа. Его контуры, изгибы переливались цветом дорогого виски. Массивность столешницы контрастировала на фоне невысоких ножек, пары книг, что подпирали всю конструкцию, и хрупкой девушки, которая за ним сидела.

Казалось, такой страсти и амбиций в глазах я еще не видел. Каштановые, почти пепельные глазки одновременно боялись, бегали туда-сюда и заставляли подчиняться, робеть того, кто в них хоть раз посмотрит. Внимание почти всех собравшихся в комнате было приковано именно к ним. К ним, и их жертве, стоящей напротив.

— …туфта, бредни кобылы, ваши подковерные махинации ни к чему ладному не ведут! Вы это и сами понимаете! — шатаясь, продолжал старик перед ней. По сигарете в его руках даже не нужно было постукивать: пепел сам спадал из-за сильного тремора.

— Мистер Гогель, я вам… — начала было девушка, собираясь активно жестикулировать.

— Это где ж видано, что какая-то там рента на животных составляет почти половину от указанного в контрактах… — захрипел и сжался седой, меняя позу для того, чтобы не затекали ноги.

— Мистер Гоге… — Рина попыталась вернуть его в чувства.

— Да это ПРОИЗВОЛ! — он дернул рукой так, что сигарета превратилась в окурок и чуть не вылетела из его рук. — Меновая стоимость, указанная в ваших каракулях не соответствует…

— МИСТЕР ГОГЕЛЬ! — твердо прервала она, сжимая в кулак невзрачный договор. — Прекратите эти обсуждения немедленно. Прервите их в зародыше! Компания делает все возможное для скорейшего разрешения ситуации, и я вам гарантирую! Я гарантирую, что это не все препятствия, через которые нам с вами предстоит пройти. То, что происходит в Столице, не может не повлиять на дела в Паддоке. Вы! Вы это прекрасно понимаете, так же, как и саму суть повышения ренты. Без этого необходимого шага ваши культуры рискуют отправиться туда, откуда они прибыли. И если у вас, — она потерла свой маленький носик, — возникают хоть малейшие замечания к моей работе, то в углу стоит мусорка. Будьте любезны вносить их туда.

— Вы… да вы вообще читали записки заместителя первого председателя шестого собрания по разрешению кризисных ситуаций за пределами Республики, опубликованные вчера министерством экономики?..

— Нет, я ими подтиралась, — отпустила Рина, сверля глазами старика.

В комнате наступило молчание, на фоне которого были слышны только ухмылки некоторых секретарей и неперестававший свою работу штамп. Последний пепел на окурке обвалился, а тот затух, чему активно способствовало дрожание рук пожилого мужчины. Вскоре он выкинул его в мусорку «для предложений», начал угрюмо сгребать свои документы со стола в кожаный портфель.

— До чего докатилась компания. Земельная рента, налоги на бочки. И что вы себе позволяете!..

— Я позволяю вести бизнес своего отца, а вы этому препятствуете, — холодно окончила Рина, ожидая, пока Гогель заберет все свои пожитки и уйдет восвояси. После того как старец сплюнул на пол перед выходом, бормоча что-то с опущенной головой, она продолжила заниматься своими делами по вычерчиванию каракулей на документах.

Комната заметно опустела: пожилого мужчину провожали все наемники с желтыми нашивками, и я остался совсем без прикрытия. Грядущий разговор рисковал быть последней каплей терпения Рины. Я не знал, на что способна эта девушка и как отреагирует на потерю целого каравана. Мало того, что ее груз до сих пор не распродан и, возможно, гуляет за пределами той фермы, так еще и караванщики лежат без признаков жизни. Хотелось ли мне стать пятиминутным туристом в Паддоке, которым вскоре удобрят и без того плодородную почву? Не очень. Надо ли мне попасть в Столицу? Собственно, я ответил на этот вопрос вслух и сделал шаг в сторону Рины.

Страница за страницей она брезгливо перебирала уныло лежавшую на столе стопку бумаг. Бегло осматривала и водила губами туда-сюда в надежде увидеть, наверное, достойные суммы. Но раз за разом выражение ее лица становилось только тоскливей. Спустя пары поставленных секретарем штампов, она наконец-то принялась расписываться. Рина макнула ручку в стеклянную чернильницу и черкнула на обрывке бумаги свою, видимо, фирменную подпись. Корявые «Ри», невысокие волны, как на радиоприемнике, и, зажав ручку между большим и указательным, дернула в сторону, расписывая линию до конца страницы. На столе в этом месте оставались еле заметные царапины от прошлых документов.

Девушка подняла свои кофейные глаза на секретаря и хотела было ему что-то сказать, но заметила неуклюжее, большое нечто в заляпанной кожанке, стоящее посередине комнаты с обрывками контрактов. Поняв, что я пришел с куда более досадными новостями, чем ей доводилось слышать, она вздохнула. В ее глазах больше не было амбициозности, азарта — осталось смирение.

— Слушаю, — владелица компании пригласила меня за ее стол.

Я покорно подошел поближе и положил ей все найденные бумаги прямо перед лицом, закрыв большую часть ее прошлой писанины. Нет никакого смысла ходить вокруг да около, пытаясь сгладить ситуацию. Она знала, что ей с этим делать, мне было отчасти все равно. Пробежавшись по контрактам и моему жетону на шее, она вздохнула еще один раз.

— Знаешь, сколько компании стоит отправить один караван от Паддока до Столицы? Сколько бумаги я использую для того, чтобы описать товар, нанять людей и оплатить их работу?

— Много? — я осмотрелся по сторонам и столам.

— Этой бюрократии бы хватило, чтобы расписать всю мою жизнь до мельчайших подробностей. Начиная с тех пор, когда мой отец основал компанию и покинул эту жизнь, заканчивая нынешними временами кризиса. И снова, и снова в моей жизни не переставают появляться такие скользкие жуки, мешающие мне вести мои дела. Тот старикашка, а он держит практически сорок процентов всей земли в городе, тому прекрасный пример. Он спит, пердит и видит, чтобы меня нашли мертвой в местной канализации. Уже семь лет, — она выдержала паузу, чтобы почесать свой носик, — семь лет я вынуждена наблюдать, как порог моего кабинета перешагивает разваливающийся, грязный памятник старой эпохи, вынюхивающий выгоду только для своих. Как и некоторые похожие личности, он пытается вывести меня из игры. Зачем же я подняла ренту в этот раз?