Надежда Республики

Егор Алехно

Надежда Республики

Часть 1. Не сворачивай, если начал

Повернуть назад — мудрое решение,

Признать ошибку, оставить надежды.

Но как в этом мире я могу променять

опыт полностью пройденной дороги?

Старец, 2218

Глава 1. Оставь свои грехи

Тысячи капель стекали со стенок тоннелей бывшего метрополитена. Они спускались сквозь расщелины бетонного каркаса, образуя новые щели. Обтекали мох и мицелий мириад грибов, зарождали иную жизнь, хоть и были отравлены спустя столько лет. Проносились мимо пустоты и неизвестности давно покинутого метро, падали на изъеденные ржавчиной рельсы. Шпалы давно уже источены мокрицами и разными насекомыми, так что воде оставалось обогнуть остатки железобетона и уйти в грунтовые воды. И неизвестно, что было токсичней.

Те же капли ниспадали мне на лицо, смешивались с потом и уносились ветром вдаль. Они не отравляли меня, а, наоборот, придавали силы бежать дальше. Освежали мои мысли и заставляли двигаться вперед. Ноги сами выбирали правильный путь. Левая — на рельс, правая шла по останкам, впереди камень — поскользнулся, упал, встал. И побежал дальше. В кромешной темноте не разберешь пути. Никто тебе здесь не поможет, не протянет руки и поведет нужной дорогой. Это испытание, которое нужно пройти самому; почувствовать, как течет кровь внутри твоего тела. Как бьется сердце и дрожит рука от страха. Каждый волос вздымается над кожей: бьет тревогу. Расходятся глаза, бегают, словно дети при виде мороженого. Пробирает холод, и ты чувствуешь его даже левым ухом, с которого продолжает стекать пот. Сотни мыслей в голове переплетаются в паутину и гаснут, как звезды. И единственная, что стоит над ними — не сдаваться. Продолжать бежать во что бы то ни стало. Превозмочь свои страхи и идти не назад.

Не было времени осмотреть метро, что похоронило в себе целые века. А ведь какими вопросами задавались те, кому удавалось сюда попасть. Как строили эти тоннели? По ним передвигались люди в железных вагонах? Почему их до сих пор не завалило, как в других городах? Это было неважно для меня. Не возникало и вопроса по поводу правдивости историй, которые несли караванщики. О поселениях на севере и востоке, что еще выживали среди пустыни. Я не раздумывал о скелетах, ломающихся под моими ботинками, сводах станции метро, которую пробежал за секунды. Я мчался на ощупь, иногда ведомый легким свечением люков и трещин в бетоне. Словно мотылек, я бился о каждый, надеясь, что это выход к палящему светилу. Наружу, где погибну за секунды без должной подготовки, почти голышом. Может, пару-тройку раз выстрелю из пистолета, который успел ухватить. Но я точно знал, что выберусь отсюда и когда-нибудь отомщу.

* * *

Я всегда рос изгоем, без отца и матери. Иногда спрашивал себя, кем они были. Шахтером, а она проституткой? Или отец свалил и спился, а мать пыталась растить меня, но умерла от коклюша? Никто не знает, да и я не сильно хочу. Меня просто принесли на порог, словно посылку — значит, не смогли убить.

До семи лет я не помню почти ничего. Жил в грешном городишке, делал все, что говорили, но предпочитал одиночество. Я был самым тихим ребенком в нашей Семье, послушным и молчаливым. Может быть, даже посредственным. Но только стукнуло восемь — и всем детям раздавали дела поважнее и потруднее. Мы учились свежевать шкуры кабанов и других диких зверей, выращивать бротошку и маис — единственные выжившие культуры.

Всего лишь двоим удосужилось зайти в подвальную лабораторию, где Семья производила медикаменты. В числе них оказался и я. Наверное, меня не видели за более активной работой, чем выпаривать различную дрянь и переливать жидкости туда-сюда. Каждый день мы поджигали плитки и варили собранные на плантациях растения. К сваренному добавляли волчье сало, яд насекомых и, в зависимости от ожидаемого результата, остальные ингредиенты.

Если бы не напарник, я бы давно сбежал из этого городка, полного баров и казино. На протяжении пяти лет мы засиживались в лаборатории, размышляя, как устроен этот мир. Что находится за городскими стенами и как устроены другие города? Как выглядят те мутанты, части которых нам иногда приносили? Обсуждали сплетни и слухи, летящие из уст пьяных караванщиков и мародеров. Нам рассказывали о государстве, лежащем на востоке, идеалах равенства и братства. Громадных медведях с шипастым гребнем на спине, живых роботах и войнах за дизель. О том, что было до нас и до них самих.

За это время мы с коллегой стали друзьями, которые все делают сообща. Тогда еще молчаливый малец и буйный подросток, мужавший на глазах. Позже он стал мне новой семьей, заботливым братом. Если в свои тринадцать, когда мы только познакомились, он разрешал мне делать глупости, то к шестнадцати стал оберегать меня от этого. Учился на своих ошибках и учил своего братца, норовящего куда-нибудь залезть и что-нибудь спереть. А я всеми силами заставлял себя не молчать, когда меня о чем-то спрашивают. Правда, получалось только отвечать вопросом на вопрос. Так делали все в нашей Семье.

Пока я вытягивался и полнел, мой брат становился юношей. Черный и носатый парень с узким лицом. Уверенный и лишенный робости прирожденный лидер. Он меньше посвящал себя темному клоповнику, где мы варили пахучие отвары. Его начинало тянуть к военному делу. Конечно, он все еще не забывал обо мне, даже жил в одной комнатушке, куда помещались только наши кровати. Но я чувствовал, что этот момент наступит. Ему придется стать чем-то большим для нашей Семьи, чем просто ботаником в подвале. Уйти в Республику или погибнуть за нас — я не знал. Я не хотел об этом ни знать, ни думать. Наслаждался моментом и растягивал каждый миг своей беззаботной жизни.

И длилось это недолго: наступила весна. Наш Отец — глава Семьи — был предан земле. И через какое-то время старейшины избрали нового, который поведет нас дальше. Каким же ударом была для меня новость, что выбрали моего брата. Я более не желал взрослеть, думая, что так верну наши совместные годы вспять. Почти два года я не менялся, и наши дружеские отношения с ним все отдалялись. У него были дела поважнее, чем следить за требующим внимания ребенком. Он хотел, чтобы я взялся за какое-нибудь ремесло: начал читать, приучился к винтовке.

Тем временем мои навыки и достижения к девятнадцати годам ограничивались подстреленной крысой из украденной винтовки, выговором за кражу и званием лучшего работника лаборатории — других, к сожалению, не было. Да, я определенно возмужал внешне: стал таким же черным и волосатым, как и мой брат. Вытянулся и сильно покрупнел. Вырос нос и не только. За исключением веса, я напоминал его копию. Но что касалось дел — тут я пролетал по всем параметрам. Нечего говорить, насколько братец был лучше меня. Во всем. Даже в картах и, казалось, моей лабораторной деятельности. На его фоне я превращался в тусклое пятнышко без собственной жизни и мнения.

Когда мне исполнилось двадцать три, умер Лидер Республики, чьи земли лежали к востоку от нас. Наш город не подчинялся этому государству, и, как и многие, был сам по себе. Федеративная Белорусская Республика желала прибрать к рукам остальные селения. Однако содержать и контролировать их на таких расстояниях не могла. Зато между нами ходили торговые караваны. Это устраивало каждого. Наша Грешница — так называли город — определенно докучала обилием запрещенки, наплевательским отношением на законы и саму Республику, но все закрывали на это глаза, пока в их карманах звенели монеты.

Смерть Лидера ясно дала понять, что наступили неспокойные времена. Борьба за власть, отмена контрактов, голод. Три больших клана, Семьи, контролировали Грешницу, но это не спасало ее от республиканского влияния. Любая Семья зарабатывала на жизнь и сбывала свою продукцию.

Мы занимались плантациями и лабораторией для производства медикаментов. Вторая Семья была скорее объединением военных под эгидой Генерала. Они имели крупные оружейные контракты с Республикой и другими поселениями. Поставляли отремонтированную технику и где-то даже роботов. Третья, самая богатая и большая, держала бордели и казино. Управлялась той еще стервой. Обычно к старушкам лет пятидесяти обращаются «пожилая леди», но тут другая сторона медали.

И любой кризис там, в Республике, непременно сказывался и на Грешнице, и на делах Семей. Поэтому мы предавали привычный образ жизни. Натаскивали всех подростков и мужчин по программе вояк. Сборка и разборка ствола, стрельба с дистанции по мишеням. Навыки ориентирования в пустоши и выживания. Свою пустоту я заполнил очень быстро, научился попадать в пугало и бутылки на заборе. А вот броник никак не налезал: пришлось носить кожанку и надеяться, что никто не захочет стрелять в такого неуклюжего кабанчика.

Наступила поздняя зима. Как мне рассказывали караванщики, раньше она приносила холод, что пробирал до косточек, какие-то мурашки по коже и белый пепел, убаюкивающий землю. Травы, цветы и даже бротошка крепко засыпали до потепления. Все животные зарывались на спячку. Птицы улетали далеко на юг, и охотиться было не на кого — только вороны кружили туда-сюда в поисках пищи. Я так и не спросил, ели ли люди ворон — а что им еще оставалось?

В то время созревали поля лечебных и не очень растений. Жить при убийственной жаре они не могли, так что приходилось сеять осенью и тратить много сил на полив. Большинство из них варилось в широких чанах, настои сливали для дальнейших нужд производства, а вываренную мякоть сушили на улице. Ее крутили в грубую бумагу — чаще всего в старые купюры — и продавали как сигареты через уличных барыг.

Серьезные вещества так просто не изготовишь. Для некоторых нужен был яд скорпиона. А «Пустышка», к примеру, выпаривалась по капле из горного кустарника. Целых четыре дня нужно было ждать, чтобы накапала маленькая бутыль, которую бодяжили нашим отваром и продавали на улицах.

Все это пользовалось большим спросом у остальных кланов, а также туристов. Правда, без ствола за пазухой и Христа на плече у заезжих моментально пустели карманы, а в руках оказывался контракт, подписанный одной из Семей. Ну что поделать — судьба.

Мы закончили уборку плантаций и принялись рыхлить почву для любимого всеми маиса. Он превосходно переносил обильную жару лета, да и уход был нулевой. Воронье доставало, но на это у нас была своя тактика: все дети и подростки собирались вокруг поля и палили по птицам. И маису приятно, и ребятня тренировалась.

— Как эту траву курят вообще? — пожал плечами парень, помогавший мне на ферме.

— Хочешь сигаретку, малый, покажу, расскажу? — бросил я.

Он сморщился и опять вернулся к грядкам. Восьмой раз за день жаловался на эту чертову траву. Скажу честно, и мне достало ее собирать: даже свежей любая трава мутила голову и клонила в сон, ослабляя всякую реакцию. Казалось, если меня о чем-то спросят, то я минимум минуту буду разбирать, какой человек стоит напротив.

Мы срезали последнее поле, скрутили веревками стебельки и начали сносить в подвал, где подогретые котлы уже ждали своего времени. Лаборатория располагалась под старым заводом. Не знаю, что тут строили давным-давно, но теперь это наш дом. Потрескавшийся фасад бетонных плит и ржавых панелей, металлическая крыша с заплатками разных цветов и мощные колонны, любезно державшие этот вес. Внутри было почти пусто, но за столько лет наша Семья разбила это пространство на два цельных этажа. Первый отводился для хозяйственных нужд: кухня, склады, комната сбора, а второй вмещал в себя только жилые покои. Оружейная была вынесена отдельно в башню. Ее обхватывали наши плантации и старая железная дорога, которую мы обустроили под тренировочное поле.

Конечно, под заводом был и подвал: старые складские помещения стали первоклассной лабораторией в городе. Для нее мы починили древнейший тягач и привезли чугунные чаны, успешно демонтированные с другой фабрики. Пришлось перерыть всю Пустошь, чтобы найти их и стеклянные мензурки.

— Сюда заноси, аккуратнее, не задень стол, — не успел закончить я, как мой помощник и мой стол обменялись ударами. Ничего не упало, кроме дряхлой книги по ботанике.

— Все нормально. Кидай справа, малый, — ответил я на его молчание. — Сегодня заварим эту дрянь так, что вонять будет на всю Грешницу.

Он снова ничего не ответил, продолжая раскладывать растения на подстилку. Хороший парень. Замена растет, немного молчаливая, но это и хорошо. Давно пора сменить род деятельности, скажем, на разведку. Исследуешь себе Пустоши, находишь добро никому не нужное — несешь домой. А если старый склад или фабрику, где всяких шестеренок да еды навалом, так сразу форму новую дадут, кевларовую.

Мои действия уже стали походить на робота: за пятнадцать лет руки делали все автоматом, позволяя проигрывать любые мысли и воспоминания в моей голове. Так я и работал, мечтая о другой жизни, пока мои размышления не прервала протяженная глухая очередь.

— Это из пулемета стреляют? Недалеко? — поинтересовался паренек.

— Скорее всего да…

— У нас таким не тренируют же?.. — тихо продолжил он.

— Никогда и не тренировали… Пойду на улицу, побудь тут.

Помощник скривил лицо. Я выбежал из лаборатории на первый этаж. В складах никого не было, поэтому пришлось порадовать себя свежим воздухом.

— Ну и к чему эта суматоха? — сказал я себе, только оказавшись на улице. Нос учуял запах гари, жареного мяса и стойкий мужской аромат.

После этих слов я почувствовал чью-то крепкую ладонь на моем плече. Она не сковывала меня, просто легонько дотронулась, беспокоя своим весом. Я обернулся и увидел знакомого мужчину с черноволосым лицом и такими же глазами.

— Привет, братец, — кинул он, уставившись на бегающих вокруг солдат.

— Ноа… привет. Э… Что случилось, почему мы куда-то собираемся? — постепенно ускоряя темп, спросил я.

— Война у наших ворот. Мы с Генералом через час... — он посмотрел на часы. — Да, ровно через час идем брать притон Шмотти. Ты с нами?

— С ним… притон… Зачем, что она сделала?

— Она сделала достаточно за последние десять лет, чтобы Генерал потерял терпение, а мы ему помогли. И убила одного знакомого.

— Из нашей Семьи?

— Нет, но человека, которого нельзя забыть. Мы давно хотели избавить Шмотти от страданий. Мы выйдем, чтобы навсегда закопать эту мадам и отомстить, — твердо проговорил он, сжимая свою руку на автомате. — Ты идешь со мной. Все идут.

— Какой план? Тактика?..

Правда, он не услышал ничего из этого. Стоял себе и обсуждал, наверное, план. Но какой? Заметно подобраться к борделю в пятьдесят рыл, открыть дверцы и радушно всех приветствовать? Моему возмущению не было предела. Возможно, где-то я понимал, что нужно действовать быстро и что с нами выдвигается аж сам Генерал. Оружейный барон, с которым наша Семья завела прочные связи. Видимо, я так заработался, что пропустил все, что происходит наверху и какие планы были у Семьи на будущее.

В своих раздумьях я простоял очередные пять минут, пока не понял, что нужно готовиться. У нас же война, черт его бери. За почти двадцать шесть лет, а именно столько мне исполнилось этой зимой, это единственная война в самом грешном городе мира. Я отряхнулся от пыли и мыслей, что атаковали мою голову, и пошел себе на завод.

Хотелось сбежать от этих вояк с приказами и серьезным лицом. Но, неудача: внутри их было еще больше. Меня настигли пятеро солдат. Чуть прижавшись к стенке, я обошел этот совещательный «орган» и пошел в оружейную. От нее меня отделяли несколько обшарпанных коридорчиков, всегда занятая и грязная кухня и ее складские помещения. После них следовала лестница в одну ступеньку и тюремная решетка на всю площадь прохода. Она хранила весь наш арсенал под надежным замком, а также охраняющего эту самую решетку дяденьку. На вид пятидесяти лет с вьющимися угольными волосами. От его круглого лица веяло добром. Три раза я сюда заходил, и каждый он попивал какую-то баланду с наших плантаций. Одной рукой и одним глазом наслаждался чашкой «чая», а вторыми следил за оружейной и людьми, которые сюда забрели. И почему-то «чашечный» глаз с рождения был в полтора раза больше. За это его прозвали Циклопом — ему не обидно, и нам весело.

— О-о-о, ну как ты? Собрался уже с братом-то выходить? А? — мужик оторвал один глаз от чашки и уставился на меня обоими. И я в третий раз не понимал, в какой же глаз ему смотреть.

— Ну… Нет. Вот зашел к вам, чтобы приодеться, так скажем. Вы пойдете?

— Еще спрашиваешь? Мы всегда за Отцом пойдем! Дерьмо, мы же Семья! Пару охранников останутся разве что: за детишками присмотреть и дом прикрыть. А так все поголовно пойдем-пойдем.

— Да... И я тоже, с ним рядом. Мне бы этого… снаряжение там... — я повернул голову в сторону, чтобы осмотреться.

На стеллажах висели винтовки, ружья и дробовики. В шкафах с решетчатой дверью ждали своего дня пулеметы, автоматы: как старый калашников, так и новые, неизвестные мне модели. А над ними красовалась бесподобная снайперка с гравированным деревянным прикладом.

— Э-эт, тебе рано такое. Противотанковым ружьем ты дырок, конечно, наделаешь, но нужно что-то для средней дистанции. Легкое… АКСУ дать? — Циклоп начал рыскать по своим шуфлядам и шкафчикам. — Да, с Ксюши ты не стрелял никогда. О, ВСК соточку, может? Как думаешь?

— А-а, это типа автомата?

— Ага, правильно мыслишь, но нужно кое-что друго-ое… Дробовик, точно! Иди-ка сюда, девочка моя, — копошась среди ящиков, он достал Сайгу — почти единственное оружие, что я держал в руках. Пистолетами я баловался давно, всякие калашниковы мне не зашли, а вот дробовик — другое дело. С ним я действительно чувствовал уверенность. Тем более самозарядная Сайга: сочетание убойности и комфорта этого агрегата добили меня в плане выбора, которого у меня не было.

— Отлично. Я выдам тебе один экземпляр. Вдобавок каждому бойцу полагается пистолет, пара магазинов к нему и две осколочные гранаты. А на десерт припрятал энергозаряд. Что скажешь?

— Это что такое? Всем или только мне?..

— Лишним ничего не будет! На тренировках гранаты кидал? Вот энергозаряд — то же самое, только пробивает бетон. Для большей сохранности понадобится бронежилет и шлем в комплекте. Военной или энергоброни уже не осталось — солдаты все разобрали... Да и когда у нас энергоброня была?.. — задумался Циклоп и присел на свой стул, предварительно выдав вещи.

— Это все? — пытаясь пролезть в броник, выдавил я.

— Да, иди-иди. Осталось всего лишь тридцать минут.

После полного обмундирования я кинул взгляд на старые часы. Секундная стрелка замерла, но это не помешало удостовериться, что какие-то полчаса отделяют меня от возможной смерти. Я убрал Сайгу за спину, повесил пистолет на броню и принялся прятать гранаты с глаз долой, дабы не подорвать всю оружейную. Постепенно у нее начала образовываться толпа, и я быстренько слинял на улицу, где уже строились вояки. Дело шло к вечеру и к войне. Если от солнца жарко не будет, то вот выстрелы и коктейли Молотова поднимут градус. Главное, чтобы у нас был план, и я собирался разузнать его у братца.

Ноа стоял неподалеку и сразу заметил меня.

— Шлем потуже натяни, а то болтается.

Я нервно подтянул застежку перед взором вояк.

— Спокойней, братец. Вместе пойдем, — Ноа опять положил свою руку на мое плечо.

— Я как раз собирался узнать про наш «поход».

— И что же?

— Например, что мы будем делать? У нас есть план?.. — после вопроса меня сразу начали сверлить взглядом военные. Угадывалось их недовольство моими сомнениями насчет нашей безоговорочной победы.

— В городе нас встретит Нимитз. С его людьми мы возьмем бордель за минуты, — заверил меня Ноа, слегка улыбнувшись.

— Хотелось бы надеяться.

Казалось, что все мои реплики заставляли служивых тихо ненавидеть меня. Я не хотел подливать масла в огонь и, когда они переключились на другую тему, тихо свалил — как и всегда. Не было желания разговаривать и со своим братом. За последние десять лет мы значительно отдалились, и нас связывало только одно слово. Почему-то все в Семье до сих пор называли нас братьями.

Еще пятнадцать минут я потратил на проверку оружия, патронов к нему и остального снаряжения. В середине меня осенило, что я забыл, как поживает моя лаборатория. Ведь я оставил кипящие чаны и паренька без присмотра. Впрочем, мне было уже плевать. Ведь через пять минут я предамся земле, о чем оповестил сигнал к выходу наших бойцов.

— Давайте, братья. Отправим эту стерву в могилу! — крик молодого Отца облетел всю площадку перед заводом, на что последовали одобрительные возгласы.

Мы строились, как настоящие солдаты, что придавало мне уверенности. Я заставил себя пойти за братом, поверить в нашу победу. Хотя бы ради Семьи.

Наконец-то мы покинули ворота и направились прямиком по улицам, отгоняя всякую наркомань. Неприятно было осознавать, что, возможно, они употребляют мою дрянь. Но это их выбор и только. Как и жить среди грязного города. Повсюду горели бочки с мусором, валялись шприцы и битые бутылки. Некоторые «горожане» сидели на картонках, заливая свою пустоту алкоголем. Шныряли в поисках согласных самочек и укромного местечка на заброшках. Наверное, их жизнь не состояла из большего.

За очередным поворотом мы наткнулись на представителя генеральской «армии», который сообщил о месте встречи. Наши капитаны обменялись парой словечек и выдвинулись к старому институту какой-то там физики — дальше я не расслышал.

Мы миновали квартал, и перед нашим взором открылось высокое здание из бетона и выбитых окон. Хотя часть этажей была завалена, институт казался весьма надежным местом для укрытия. Когда-то здесь учили детей старым наукам, а сейчас это излюбленное торчками место сбыта. И почему в этом городе постоянно фигурируют наркоманы? Ни музыки тебе, ни развлечений. Ответом на этот вопрос было его название.

Рядом со зданием института нас ожидали бойцы Генерала. Я прикинул, что их около тридцати человек. Поголовно со штурмовыми винтовками и в военной броне усиленной защиты. Иногда мелькала даже энергоброня, чему я очень удивился — никогда такую не видел вживую. Мы направились прямо к ним, пока из толпы не показался исполинских размеров мужчина. Облаченный в бронекуртку, он вышел чуть вперед с пулеметом наперевес. Не было сомнений, что это Генерал собственной персоной. Правда, никаких погонов или фуражки, как изображали в книгах, он не носил. Ноа казался лишь мокрицей-выскочкой рядом с ним.

— Как здоровье, товарищ Генерал? — уверенно спросил он.

— Не хвораю, господа, но больно руки чешутся кого-нибудь завалить, — громко рассмеялся Нимитз, и все бойцы ответили взаимностью. — Пойдемте на охоту, Отец, Грешницу надо исповедовать.

Казалось, он специально юморит, чтобы подбодрить своих и наших солдат. Как ни странно, это работало.

Ноа пожал ему руку, и мы выдвинулись к борделю. Я все время держался своего братца, так что мог слышать их разговоры. Почти всегда тема касалась общего плана действий. Оказалось, что Семьи давно хотели убрать Шмотти из игры. Однако сдали назад по личным причинам, но размеченный план остался.

Колонна, ведомая Генералом, уперлась в разрушенную постройку. На фасаде все еще красовалась вывеска со ржавым крестом, легонько покачиваясь от ветра. Ни она, ни двухметровый вояка не отбрасывали тени — солнце наконец-то зашло.

— Капитан, по плану: десять бойцов под вашим командованием займут это здание. Прикрывайте тыл и снимайте снайперов с крыши, — без привычной улыбки приказал Генерал и перевел взгляд на моего брата. — Сформированный отряд разместим на том гребне полукругом. Будут прикрывать наземных бойцов. Только по команде, задача ясна?

Все люди тихо засуетились и начали занимать позиции. В этот момент мне стало ясно, что у нас действительно был план, который заранее обговорили. И немного обидно, потому что никто не считал нужным мне об этом сообщить. Хотя, кто я такой?

— Ноа, мы с остальными людьми заляжем тут и после сигнала от моего командира выдвигаемся к стенке. Держаться врассыпную — все как оговаривалось. Принято?

— Есть, Генерал, — шепотом ответил брат.

Когда мы обосновались у маленького холма, я смог разглядеть бордель получше. Десятки разноцветных вывесок немного искажали реальность, но отчетливые три этажа я обрисовал. На каждом из них виднелись патрульные снайперы: кто-то расхаживал, а некоторые осматривали окрестности в прицел. Само здание было бетонное, на некоторых стенах зияли огромные дыры отвалившейся штукатурки. Та стена, на которую мы уставились, казалась пристройкой из кирпича. Мы выжидали момента.

И ожидание долго не продлилось: в рацию скомандовали о начале операции, сигналом которой было словосочетание «распутницу на выгул».

— Повторяю, распутницу на выгул, — распорядился Генерал, и на улице с обратной стороны борделя прогремел небольшой взрыв. В воздухе пронеслась гарь, а на горизонте вздымалось внушительное облако из дыма.