Квантовая зависимость

– Я и не переживаю. Это монах Оккам, – отозвался на предупреждение Ежов.

– Выходит, ты и его пристегнул, чужака, – удивился Анатольевич.

– Не пристёгивал. Сильно обозлился на одного редактора. Он меня всё бритвой Оккама скоблил, – отбивался Владимир.

– Тебя?!

– Ну не меня, текст мой, – поправился Ежов.

– А-а, – ехидно потянул Сёмкин, – помнится, помнится, что-то было такое, рассказывал. Ты с ним про Павлика Морозова зарубился.

– Про Павлика Морозова? – недоумённо переспросил Владимир, пожимая плечами. – Я с ним про «Мастера и Маргариту» спорил, что это сюжетный роман.

– Про Павлика до сих пор тоже всё спорят, – пояснял Анатольевич.

– А что про него спорить? – удивился снова Ежов.

– Ну как что спорить? Обсирают Павлика, – просто и без затей выдал Сёмкин.

– Кто обсирает? – стал уточнять Владимир, не замечая, что перешёл на сленг оппонента.

– Писаки, в Лондоне живущие. Мол, Павлик Морозов – герой, хотя и стукач. Рассуждают так: «Наверное, потому его и убили. Убили за то, что стукач, а герой, потому что убили. Все нормальные носили галстуки в карманах, а ненормальные – на шее, звались пионерами», – отбил тираду Сёмкин в мозгу Ежова. – Хотя Павлик Морозов при жизни не был ни пионером, ни доносчиком.

– Вот нагородил, так нагородил, – усмехнулся Владимир, – это просто западная пропаганда превращает всех наших героев в ничтожество, с намёком, мол, какие герои, такие и почитатели.

– Смотри, как ты в этом вопросе разбираешься, а тексты, однако, по западным лекалам пытаешься выстраивать, – ёрничал в своём излюбленном стиле Анатольевич.

– А что тут разбираться? – не замечая подвоха, увлёкся новой темой дискуссии Ежов. – Будет ли враг называть генерала Власова предателем? Нет, конечно, в лучшем случае обзовёт коллаборационистом, в худшем для нас – борцом с режимом. Поэтому коллаборационисты и называют Павлика Морозова стукачом. Полнейший абсурд – по их же понятиям они тогда сами «Павлики Морозовы» земли русской.

– Ну да, пропаганда, – согласился Сёмкин, – это они через коллаборационистов хотят новую революцию замутить, удачных попыток у них пруд пруди.

– Непонятно только, почему пособники себя русскими называют, – возмутился Ежов, – патриотами России. Кто их научил быть русскими и ненавидеть страну русских?

– Что тут непонятно, по обличью и по форме – русские, а в душе давно тридцать сребреников пригрели. Много, значит, тусуются иудеев между ними, у них и учатся, как правильно родину любить, – поддакивал Анатольевич.

– Вот таких дискуссий мне и не хватало, – вздохнул Владимир.

– Это я в курсе, – усмехнулся Сёмкин, – у тебя и сейчас фантомные боли по прошлому.

– По какому прошлому? – не понял намёка Ежов. – По совместной работе?

– Ну, как же, по СССР, – пояснил Анатольевич.

– А ты откуда знаешь? – удивился Владимир. – Ты же не читал мой текст по идеологии, и книгу я не закончил.

– Тогда не читал, а теперь вот ознакомили, – жестикулируя руками, как будто расстилал невидимую скатерть, пояснил Сёмкин.

Лицо его оставалось расплывчатым, как ни старался Ежов отследить мимику безногого призрака, ничего не получалось. «Точно, призрак, – выдал окончательный вердикт мозг». Однако спросил иначе чем мыслил:

– Когда же ты успел?

– Я и сам не знаю когда, просто знаю и всё. Тут всё так, что нужно – тебе сообщат, –невозмутимо танцевал перед Владимиром Сёмкин.

– Может, ты знаешь, почему за мной Ф-2 таскается?

Ежов спросил наугад, надеясь поставить оппонента в неудобное положение, но получил неожиданный ответ:

– Конечно знаю. Ф-2 подсовывает тебе тексты…

– Это чтобы подтвердить тезисы «Рукописи не горят»? – перебил его Ежов.

– Ну, это само собой. Ты обрабатываешь тексты, вкладываешь в них живую энергию, симпис, одним словом. Он, снимая её, подзаряжается.

– Чем мне это грозит? – продолжил раскручивать злободневную тему Владимир. Вопрос по чужим текстам, вкладываемых Арканом в его голову во снах, всегда волновал его.

– Если графоман, то плохо совсем, закончится энергия, и на этом всё, – призрак Сёмкина снова развёл руками, демонстрируя это «всё».

– А если не графоман? – не отступал Ежов, седлая вторую свою наболевшую тему.

«А ведь Сёмкин по моим болячкам идёт! – воскликнул мозг. – Давно мучаюсь вопросом: кто я? Писатель или графоман?».

– А если писатель, то есть поклонники, которые через текст тебя подпитывают, дают энергию для дальнейшего творчества, – пояснял призрак, читая мысли собеседника.

– Вот оно как! – удивился Ежов. – Тогда он не граната – целая бомба, нет, мина… химическая, отравляет по-тихому.

– Да он-то при чём? – снова вставил шпильку поперёк рассуждений Владимира призрак Сёмкина. – Всё от тебя зависит. Если ты не веришь в писательство своё, значит, веришь в графоманство.

– Я уже ни во что не верю, – усмехнулся Ежов.

– Ну, без веры нельзя. Без веры не только творить не получится, но и графоманить не будешь.

– Подождите! – завёлся Владимир, как в былые годы в спорах с Сёмкиным. – Если я не писатель, но пишу, по-вашему, тогда я графоман? Мне тогда непонятно, как писателями-то становятся, если писать нельзя? А если я просто хочу писать, почему не могу этого делать просто так?

– А вот тебе не приходила такая мысль: почему ты хочешь писать? – повернул на новую колею разговор Анатольевич.

Вопрос ударил Ежова не в бровь, а в глаз, моментально смешал все задумки, собрав мысли в кучу. «Вот узнаю Сёмкина, всегда так поступал! Неожиданностью брал! – изумился мозг Ежова».

– Странный вопрос! – возмутился Владимир. – Почему человек, если хочет что-то, кроме естественных потребностей тела, люди об этом не задумываются? Говорят: «Хочу на море!» или «Хочу машину!» Откуда такие желания? Хотя человек не был на море ни разу и за рулём авто не сидел. И это никого не удивляет, а вот если человек пишет, но его не печатают, считают отклонением от нормы. Видимо, оттого и плодятся в стране издательства, вытягивающие последние гроши с несчастных писак. Книг много, а читать нечего.

– Ну всё же, ты лично задумывался, отчего начал писать? – не отставал от Ежова призрак.

– Не задумывался, просто хочу, – буркнул Владимир.

Тут же встрепенулся, переспросив:

– Ты хочешь предложить свою версию?

– Можно назвать версией, но опять всё упирается в веру человека, что он не сам по себе, а им управляют.

– Допустим, и…

– Ты просто попал под луч ПЭП.

– Луч ПЭП? Расшифруй.

– Пассионарный энергетический поток.

– Я догадывался – это твой обычный развод.

– Ну почему же развод, обычная версия, когда нет иных.

– В таком контексте у тебя есть версия, для чего живёт человек? Только имхо, лучше не отвечай, не занимайся пропагандой своего имхо.

– О-о-о! – засмеялся призрак в манере, привычной для живого Сёмкина, закидывая голову назад, а взгляд вверх. – О таких вещах можно вечно спорить, это не про сюжетность романа «Мастер и Маргарита», когда нет ясности в определении, к какому жанру его отнести.

– А что тут определять? – возмутился Владимир. – Опять наводишь тень на плетень, с темы соскочить пытаешься – к жанру «Мениппея», естественно.

– Тихо! – неожиданно прижал толстый указательный палец к синюшным губам призрак Сёмкина. – Тихо! Не буди лихо. Ты уже привлёк два Ф-2, хочешь третьего зацепить?

Призрак кивал в сторону Оккамы, где за сеткой вырисовывалось множество новых тёмных силуэтов. Один из них, рядом с Оккамой, с седой пушистой бородой, в широкополой шляпе, прильнув к сетке, скалил редкие уродливые жёлто-коричневые зубы, тараща глазищи прямо на Ежова. «Так это Менипп Гадарский!» – прокручивал вброс-подсказку, пришедшую неоткуда, мозг Ежова. Владимир стал более внимательно всматриваться в силуэты за сеткой, и чем пристальней он вглядывался, тем сильнее его охватывал ужас.

Рядом с Мениппом стоял худой высокий военный в длинной шинели, фуражке с лаковым козырьком, наезжающим на очки с кругленькими стёклами. «Так это призрак Власова!» – снова пришел вброс. Руки военный держал на плечах мальчика в пионерском галстуке, причём мальчик находился по другую сторону сетки. Часть рукавов шинели с запястьями и тыльными сторонами кистей чудным образом проникали сквозь сетку-рабицу. «Павлик! Морозов!» – охнул мозг Ежова. «Так здесь сплошная прослушка!!» – сделал вывод мозг Владимира.

– Тут вам не там! – усмехнулся призрак Сёмкина, двигая лохматыми бровями.

– Нет в этом моей вины, – пытался оправдываться Ежов, – это всё ты – провокатор, подсовываешь новые темы для разговора, как поп Гапон.

Произнося имя нового персонажа, Владимир испугался и тут же прикрыл рот ладонью, бросая взгляд на ограду.

– Хорошо, какая тема интересна тебе?

– Хотелось бы обсудить мой манифест. Что там не так?

– А не так там самое главное – название.

– Что с ним-то не так?

– Вот смотри, что делать евреям, уж коли мы эту нацию однажды упомянули, пусть для примера будут они? Что им делать, ведь гуманизм-то русский? Сдался он им тогда, они и обращать на него внимание не станут.

– А что предлагаешь ты?

– Предлагаю назвать ГТС – гуманизм традиционной семьи или традиционный семейный.

– Тут вот какое дело – Менипп с Оккамом неизбежно всё переиначат, перевернут с ног на голову, как их последователи, например, украли у русских победу над Гитлером. А вот название «русский» сложно перестроить, можно сказать, это защита от подделки, своего рода авторский знак.

В этот момент внимание Ежова отвлекло некое действо – с правой стороны открылась дверь здания, во двор вывалился мужчина. Он, оставаясь на четвереньках, щурясь, как крот, и пригибая шею, как гусак, оглядывался по сторонам. Владимир вопросительно посмотрел в лицо призрака Сёмкина. Тот, пожав плечами, ответил:

– А я откуда знаю? Это твоя кома.

Владимир хотел возмутиться ответу, содержащему неопределённость, но вокруг происходили новые трансформации, которые отвлекли его от темы. Силуэты за сеткой потеряли чёткость конфигураций, став водянистыми кляксами, да и освещение вокруг потускнело, как будто наступали вечерние сумерки. Ежов уже собрался поинтересоваться у призрака Сёмкина, что это значит, но и Анатольевич куда-то пропал. В том месте, где он находился последний раз, не было никого и ничего, даже водянистого пятна. Мужчина, вывалившийся из соседней двери, чудным образом, как в мультфильме, затягивался обратно в помещение. В стороне по-прежнему стоял лишь один Аркан, опираясь грудью на посох и держа в руке узелок. Он один лишь оставался видимым. Ежов махнул ему рукой, подзывая. Аркан приблизился мгновенно.

– Хочешь узнать, кто тот мужчина? – опередил он вопрос Владимира. – Это твой знакомый. Он терял сознание, кратковременно. Двери – это все твои знакомые, видишь, как их много, ты, верно, не всех и помнишь.

– Чудно! – удивился Ежов. – Меня вот ещё что беспокоит: куда все подевались и отчего темнеет?

– Так известное дело, ночь наступает, нет подпитывающей энергии, оттого и не видно.

– Как и здесь? – удивился Владимир.

– Всё по образу и подобию, только там утро, а здесь вечер.

– Мне-то это чем грозит? – приглушённо поинтересовался Ежов.

– Не могу знать, под чьей вы защитой, но лучше укрыться за дверью.

Аркан показал посохом на дверь, через которою Владимир вышел во двор.

– А как же ты? – заинтриговался Ежов, боясь потерять собеседника.

– Я – твоё создание, не будет создателя поблизости, и я не буду видимым.

Сумерки сгущались. Владимиру стали мерещиться уродливые тени вокруг, причём они проявлялись не на плоской поверхности внизу, а по большей части в пространстве над ним. Аркан висел у двери и, указывая на неё рукой, произнёс:

– Людям следует заботиться об исполнении долга, поэтому вам лучше укрыться.

– По большому счету, никто не знает своего долга, и я в том числе, – возразил Владимир, но к входу в здание переместился, тем более снова проявился призывающий вброс в голове: «Иди внутрь!»

Как только он приблизился на расстояние вытянутой руки, задверное пространство втянуло его в себя. Сумерки сменились чернотой, но имелось существенное отличие – у тёмного коридора было видимым начало и конец. К тому же Аркан, стоявший в конце почти у самой двери, своим тусклым свечением обозначал серо-коричневые стенки коридора. Ежов оглянулся, где-то далеко, в начале коридора, помимо светлого начального пятна, наверху мерцала ещё картина его жизни девяностых годов, в которую его сознание провалилось прошлый раз. Не наблюдая более ничего интересного, Владимир обратился к Аркану:

– Так на чём мы там остановились? А-а, кажется, на смысле жизни…

– Вы, люди, пока живёте, не чувствуйте своей собственной жизни, и даже находясь в коме, продолжаете игнорировать жизнь, – отозвался на приглашение к диалогу Ф-2.

– Что-то раньше ты меня такими суждениями не вразумлял, это тебе здесь уже подсказали? Кстати, как это место называется?

– Твой знакомый призрак дал уже название – твоя кома, поэтому как хочешь, так и называй. А по суждениям – один скриптор изложил свой скриптум текстом, я и ознакомился.

– Выходит, что я не писатель и не графоман для тебя, а скриптор. Забавно. А что же ты раньше мне об этом не говорил, когда я тебя спрашивал?

– С таким сценарием недавно познакомился. Да и твой призрак не прав, называя меня фальшивым фантомом, но с Ф-2 он угадал или лукавит, зная наше предназначение.

– И…

– Фисковый фантом, мы хранители энергетического конфиската, такая, знаете, миниказна.

– Тогда должен быть самый главный казначей, кто вами управляет.

– О нём мы не смеем говорить, он смысл вашей жизни. Самое главное в вашей жизни – это встреча с ним. Кто-то встречает его ещё живым, а кто-то потом…, но встреча происходит всегда.

– Здесь я могу возразить – самое главное в жизни у всех разное.

– Ты ошибаешься, оно всегда лишь одно, а разное – это суета.

– Почему ты раньше не говорил со мной так?

– Мой образ говорил только то, что хотел услышать ты.

– А здесь, значит, ты больше самостоятелен?

– Здесь я отвечаю на твои вопросы в контексте твоего положения. Твоя душа мается, ища что-то, а ум твой не разумеет, что ищет она оправданий, помогая ему, ведь он спаситель, а не судья и не палач.

– Лучше подскажи, когда всё это началось со мной.

– Вернись в начало, это там, где никак не хотел очутиться снова.

Владимир оглянулся на мерцающую картину жизни конца девяностых. Ему не хотелось оказаться там, но вброс требовательно подталкивал его к такому шагу: «Иди и смотри!» Как только колебания в сомнениях усилились, картина втянула его в себя сама, он даже охнуть не успел, как очутился снова в том непростом стрессовом как для него, так и страны периоде.

Глава 2

В то время, на меже столетий, дресс-код Ежова ничем не отличался от одежды обычного служащего, можно предположить, что его не было вовсе, но он был. Так же можно сказать и о самом Ежове Владимире Львовиче: «Внешность его ничем не выделялась из монолитной массы физически здоровых, ещё далёких от пенсионного возраста людей, по мере сил своих и возможностей добывающих средства на жизненное существование». Росту он был среднего, темноволос, с приятным манекенным лицом мужчины от природы правильного телосложения, общительный и улыбчивый в свои тридцать с хвостиком лет. Но не только во внешности заключалась его индивидуальность, а в том, что он в это сложное время сумел найти место у трудового пирога, оставаясь в душе мечтателем и фантазёром, а не прагматиком, хранил веру, что может всё, оттого и заразился необычным хобби – сочинительством. В народе это называют графоманством, но Владимир оспаривал такой термин применительно к себе, утверждая, что пишет он не так и много, и сам процесс изложения фантазий на бумагу ему нравится, а что не публикуют, так ещё нет писательского совершенства.

Его рабочий гардероб комплектовался пиджаком тёмно-оливкового цвета в мелкую крапинку, двумя чёрными брюками, одни в ёлочку, другие с фактурной полоской, набором сорочек, начиная с белых и заканчивая цветными однотонными, несколькими галстуками. Всё было недорогим, но выглядело стильно, брюки отутюжены, рубашки и галстуки обновлялись каждые два дня, спасибо супруге, за его внешним видом она присматривала строго.

Приходя пять раз в неделю к девяти часам в офис и усаживаясь за компьютерный стол, Владимир Львович всем своим внешним видом создавал ауру услужливого офисного планктона, готового на самопожертвование первому встречному киту бизнеса, случайно или намеренно заплывшему в море интересов их фирмы. Но, однако, первым делом он проверял электронную почту, сначала личную, а затем корпоративную. И в этом он не был одинок. Такое его отношение поддерживало и «Русское радио»: «В первую очередь исполняй служебные дела, а личные – безотлагательно!» Вот так произошло и в начале апреля. Привычно расстегнув пуговицы тёмно-оливкового пиджака и откинув полы, поправив чёрные брюки с фактурной полоской, чтобы не сильно деформировались от сидячей работы, устроившись за монитором и слегка ослабив давление узла иссиня-чёрного в мелкую белую крапинку галстука, под синим воротом, он открыл электронный ящик, а там, наконец-то, долгожданное письмо от редактора.

«Здравствуйте, Владимир.

Евгений Швец передал мне «Матрёшку» для работы. Текст интересен, небанален, но недостатков тоже много (что обычно).

1. Начало затянуто. Интересно читать где-то с 7-й главы. Подробное описание быта мне любопытно, но вряд ли большинству читателей. Первые 42 страницы можно сильно(!) ужать.

2. Я сам пишу и общаюсь с читателями, и мне кажется, что вначале герои поданы скучновато для молодёжной аудитории. Для молодых читателей лучше персонажи «круче» и эмоциональнее, с кем сразу захотелось бы себя отождествить. Потом-то герои разворачиваются.

3. Текст нуждается в корректуре. Примеры ошибок на с.27–30 (надо включить панель «Рецензирование»). Если «рябой», то уже подразумевается лицо, на «кустарниках» напрасно взгляд спотыкается. До этого – то «председателева», то «председателевской». Правильно тогда «жене председателя», а «председательша» и молодежь не выговорит, кстати, как и «аркано-эгрегор».

4. Желательна, хотя не строго обязательна, редактура стиля. Пример на с.99. Хотя сырых в этом плане произведений сейчас печатается много, но многословие убивает энергетику текста.

5. Самое серьезное — по сюжету. Молодежь использует обычную в то время новую технику. Они приобретают необычные свойства, подслушивая мысли, и это надо объяснить. Первое объяснение — аркано-эгрегор. Но это тоже обыденно в 2030-м, и дополнительно привлекается камень – он же Аркан. Т.е. имеем аркано-эгрегор, особый камень и Аркана, плюс ещё и отец Иван по прозвищу «Нулевой Аркан»… А читатель не запутается, ведь недаром «бритва Оккама» советует не умножать сущностей? Хотя камень дан в самом начале, но природа остается неясной. Откуда? С какой целью? Почему Аркан (кстати, неудачное имя, на мой взгляд, липкое и неприятное, хотя…), и как связан с мифом? Раз заложен в здании, и даже в окрестностях подобного не происходит, как действует в Красноярске? Много вопросов, на которые читатель не получает ясного ответа. Возможные решения — либо сфокусироваться на Аркане, родоначальнике всех игроков, и когда аркано-эгрегор отслеживает мысли картёжников, то притягивает и «дурные», формируемые Арканом, так что тот вступает в игру. Либо на камне — какой-нибудь дар созвездия Стрельца для вразумления людей не играть с сущностями. Но Аркан интереснее. Тогда не хватает сказочки про Аркана, не все знают, кто таков. А если её в начало, что будет интереснее выпивающих рабочих на стройке у камня?

6. Еще по сюжету. Чтобы синхронизировать мыслепотоки, Алёнка должна знать о периоде существования Аркана. С каких времён он ведёт отсчёт? Кстати, почему бессознательные, со времен Фрейда укоренился взгляд, что оно бессловесно, а тут крайне рационально. Скорее уж сверхсознательные.

7. Алёна уезжает на острова с отцом, но там его не оказывается. В конце романа повтор 3-х страниц текста. Сюжетный ход или случайность?

В общем, роман можно доработать, и получится неплохо — не банальная фэнтези или космическая опера. Но поскольку недостатков хватает, и не все упомянул (это не развернутая рецензия), то, возможно, лучше обратиться в творческое агентство «Симпис», информация на сайте. В нынешнем сыром виде издательству публиковать не рекомендую. Да и вам зачем, если можно сделать лучше? Кстати, после этого составить и синопсис, пока скорее аннотация.

С уважением, Александр Ивушкин».

Знакомство с письмом ввело Владимира Львовича в недоумение. Как воспринимать отзыв? Радоваться, что кто-то скрупулёзно ознакомился с его творчеством, или уже посыпать голову пеплом – разбили-то в пух и прах. Лишь подтвердилось утреннее ощущение, начало дня будет сюрпризным. «Ну, это кто на что горазд, – мыслил Ежов, – тот так и назовёт!» Захотелось немедленно обсудить тему: «Да, инфы маловато, есть потребность обмозговать!». Оторвавшись от монитора, Ежов бросил взгляд напротив, через небольшой проход. Коллега по работе Сёмкин был слегка в курсе творческих потуг Ежова, даже иногда почитывал творенья, давая потом советы человека со стороны. «Анатольич», так величал Виталия Сёмкина Ежов, в этот момент сидел за своим столом без дела, но как на взводе, чем-то озабоченный.

По образованию Ежов – физик, но, как у них говорили на курсе: «Физики и лирики в одном загоне…» Несколько лет он проработал по специальности инженером в НИИ «Радиоэлектроники», но потом настали девяностые, безденежные годы, всем пришлось как-то выживать, и Ежов неожиданно, стал администратором по работе с арендаторами. Институт сдавал свои помещения под офисы коммерческим структурам, а те не особо спешили расплачиваться за аренду. Штатный зам по хозчасти завалил весь процесс сбора денежных средств, а с финансами в институте, да и в стране в целом, напряжёнка, а тощий бюджет – нет зарплаты, т.е. она как бы есть, но фактически её нет. Как-то зам ушёл на больничный. Ежова приказом назначили ответственным по работе с арендаторами. На новом поприще Владимир Львович успешно развернулся, нашёл индивидуальные подходы, лично общаясь с руководителями фирм, много делал рассылок и напоминаний об оплате с оригинальными текстами. С Сёмкиным знакомство отметил бутылочкой вина, в такой приватной беседе и получил приглашение в коммерческую структуру. Безденежье вынудило его согласиться, и вот уже почти год он тянул административную лямку за нормальную зарплату, и пока не жалел.

Офис их фирмы состоял из набора разноплановых помещений в высотном здании НИИ «Радиоэлектроники». Институт один подъезд многоэтажки выделил под арендаторов. Фирма «Конвертор», где вторым помощником руководителя соизволил трудиться Ежов, на тринадцатом этаже занимала несколько отдельных и смежных комнат вправо по узкому коридору от лифта. Рабочие места Ежова и Сёмкина, первого помощника президента, лишь слегка отделялись тонкой стеклянной перегородкой от квадратной и просторной приёмной. Секретарши у начальства не было, её обязанности и кадровика по совместительству исполнял первый помощник. У их отдельной «застекольной конуры» не было даже двери, и широкая арка позволяла с рабочего места Сёмкина наблюдать за дверью в кабинет шефа и за входом из этажного коридора в саму приёмную. Виталий Анатольевич был одноклассником шефа, видимо, роль Санчо Пансы ему нравилась ещё со школьной скамьи, хотя их руководитель никаким образом не походил на Дон Кихота.

Вот и в это утро, сцепив пухлые пальцы и опираясь локтями о стол, в коричневом с тёмной полосой и широкополом пиджаке, в позе неврастеника сидел и дрыгал ногами Анатольевич, да так, что его толстые ляжки в брюках тряслись, как незастывающий студень у неумелой хозяйки. При этом он нервно посматривал в сторону двери начальства, иногда проворачивая бычью шею в дресс-кодовых тисках белого ворота и бросая бесцельные взгляды на Ежова. Владимир Львович, поймав такой мимолётный сканерный бросок, пригласил коллегу:

– Иди! Зацени!