Озарение. Истории и рассказы проклятого мира

~ 700 П.О. – ~ 800 П.О. – Пик вампирской гегемонии, успокаивание военных конфликтов, эпидемий.

V. Золотая Эпоха

~800 – ~1000 П.О.

Усталость от постоянных войн и конфликтов.

Общества адаптируются к реальности с вампирами, оборотнями и порождениям.

~ 850 П.О. - Аланиэль переносит фрагмент Бездны в качестве подарка Владиславу, что даёт учёным и магам важный физический объект для исследования тёмного мира.

~ 850 П.О. - ~ 855 П.О. - появление множества мелких разломов, из разломов начинают выходить создания Бездны.

~ 870 П.О. – Открытие школы магии Бездны

~ 890 П.О. – Богиня жизни Жыва, в лесах близь озера Банлор, перерождается в Рощу Очищения, в которой можно исцелить любую магическую заразу.

~ 950 П.О. – Рождение дочери Владислава, Джиневры

~ 980 П.О. – В городе Вирин к власти приходит вампир Нагоста, но на самом деле тайно ракшаса Негомила.

VI. Эпоха Прозрения

~ 1 000 П.О. – ~ 1 300 П.О.

Открытие института, для общего образования. Возвращение науки.

Изучение проклятий и магии с помощью научных методов.

Формируются первые ядра идеологии Паладинов.

~ 1 000 П.О. – Открытие великой библиотеки в городе Хантсоун. Известные знания о проклятиях начинают собираться в одном месте.

~ 1 035 П.О. – Открытие тайного института изучения проклятий на базе библиотеки.

~ 1 050 П.О. - ~ 1055 П.О. – изобретение пороха на базе института и создание специализированного оружия.

~ 1 060 П.О. - ~ 1070 П.О. – формирование Ордена Паладинов не как института, а как автономной армии.

~ 1 070 П.О. - ~ 1 150 П.О. – Орден Паладинов вступает в открытую конфронтацию с властью. Начало Четвёртой Великой Жатвы — широкомасштабная охота на проклятых.

VII. Современная Эпоха

~ 1 300 П.О. +

Современный период.

Словарь

Озарение– Момент появления первого разлома, после этого в мире зародилась магия.

Д.О.— до Озарения (период до появления первого Разлома и магии)

П.О.— после Озарения (от 0 — период после появления первого Разлома и магии)

Разлом– Разрыв реальности между обычным миром и бездной.

Известный Разлом- Означает, что этот разлом был известен смертным. Существовали и те, что находились вне известных земель.

Смертныеили Духородные– Общее обозначение всех разумных жителей мира, что имеют сосуд души, Людей, Великанов, Гномов, Орманов и Дворфов.

Боги– Воплощение веры духородных в природные явления.

Демоны– Воплощение безумной веры одного духородного.

Народ Дроу– Изначальные вампиры, рожденные в бездне, не имеют сосуда.

Дворфы– Потомки Людей и Гномов.

Орманы– Полувеликаны, потомки Людей и Великанов.

Великая Жатва– Общее обозначение самых тяжелых периодов истории смертных.

Семеро детей Владислава– Приближенные высшие вампиры, одни из первых обращенных, кому Владислав доверил свою силу.

Ракшаса– Оборотни, что обрели хозяина внутри себя.

Марионетки– Смертные с опустошённым сосудом.

Порождения– Смертные, часть души в сосуде которых, была заменена энергией природного элемента.

Блуждающие– Смертные с треснувшим сосудом.

Пустрак– Сиреневый цветок, похожий на смесь розы и пассифлоры, растет в бездне. Магический яд, травит душу.

Сангустер– Материк, на котором обитают люди.

Деорленд– Материк, на котором обитают великаны.

Иклюзия– Материк, на котором обитают гномы.

Пролог. Размышления ночного поэта.

~ 1 000 год до Озарения

Пустота. Сплошное и бесконечное ничто, в котором можно было различить крошечные тусклые огоньки чистого света. Они ничего не делали — лишь безмолвно и аморфно кружились. Какие-то чуть быстрее, какие-то и вовсе словно застыли на месте. Это напоминало водоворот звёзд на ночном небе. Души. Миллионы, миллиарды душ блуждали здесь в бесконечном танце очищения, возникая и возвращаясь назад — в тот, живой мир.

Среди этого хаоса, в похожем парении, висел мужчина с чёрными, словно сотканными из это же темноты, длинными волосами и густой бородой. Кожа его была смуглой. Взгляд исподлобья — отсутствующий, унылый. Он находился в позе, будто сидел, закинув ногу на ногу и подперев голову кулаком. Было неясно, на чём он сидит и на что опирается, ведь сидеть здесь было попросту не на чем. Тёмные ткани свободно ниспадали с него, словно халат или туника, обнажая рельефный торс.

Он сидел и смотрел на огоньки, что кружили, летали и парили. Это завораживало, успокаивало. Весь тот ужас, что происходил сейчас в мире живых, заставлял эту красоту ускоряться, а наблюдавшего за ней мужчину — тосковать.

Он вспоминал, как совсем недавно отдыхал в одном из постоялых заведений, ел запечённого гуся с яблоками и запивал всё это красным вином. Компанию ему составлял целый отряд солдат, они рассказывали о войне с солдатами другой страны. Право слово, мужчина всё никак не мог понять, отчего же этим и другим солдатам нужно воевать, ведь они все солдаты и могли бы просто есть запечённого гуся и пить красное вино. Возможно, этот огонёк и есть тот солдат? А может, этот? Или вовсе он уже не здесь. Впрочем, для сидящего на невидимом стуле человека не имело значения какой именно огонек наливал ему тогда. Он вспоминал не этих людей и не того гуся. Он вспоминал время, когда войны были лишь между духородными. А он и другие боги лишь наблюдали за этим, иногда размышляя о смертных как о каких-то дивных птицах, ведь если у птицы нет крыльев, разве можно называть её птицей? Тот спор с Дэванной так и закончился ничем, хотя она всё никак не хотела признавать поражение — воплощение охоты, ну кто ещё, если не она.

Спокойное было время. Великаны усердно изучали кузнечное дело, и, хотя другим народам идея обработки металлов пришла примерно в тот же период, именно великаны добились в этом наибольших успехов. Пока люди использовали металл лишь в виде пластин, вшиваемых в тканые халаты, а гномы и вовсе выходили в бой в тогах с нашитыми чешуйками, великаны уже прошли путь от кольчуг к цельным латам. А какие у них были турниры. Интрига — кто же победит и заполучит сердце принцессы. А после — бал для всех приближённых, в награду победителю. И ведь это было совсем недавно. Недавно — по меркам возраста мужчины в чёрном.

Мужчина носил имя Чернобог.

Чернобог был одним из древнейших богов, появившихся в мире. Вера в загробную жизнь, в каком бы виде она ни существовала, была всегда, во все времена находились смертные, что верили в неё. Такая уж их природа. Другие боги были не моложе: свет, сон, война, солнце, сказки, ветер, гроза, охота, лес, зверь, удача, смерть. У всего, что люди пока не могли объяснить, был свой аватар. Больше всего мужчина горевал по Батеноби — богу болезней. Очень уж умный был. С ним можно было бесконечно рассуждать о том, сколько лепестков должно быть у розы и как долго продлится война смертных, начавшаяся из-за одной неудачной шутки про цветок. А ещё он всегда знал, как добавить рифму в стихи, чтобы те становились не просто великолепными, а по истине божественными.

Вспоминал как стоял на берегу реки. Вода была тёплой, мутной — смертные отмечали какой-то праздник, смысл которого он уже давно забыл. Они всегда что-то отмечали: урожай, солнце, удачную охоту или просто то, что дожили до следующего утра. Тогда даже религия выглядела как бред сумасшедшего, а не как выверенное средство управления стадом. Никаких догматов, никаких храмов из камня — лишь костры, песни да нелепые обряды. Религия… самое изящное и самое жестокое изобретение человеческих правителей. Чернобог иногда усмехался, думая, что, если бы смертные знали, что боги действительно ходят среди них, пьют с ними вино и пачкают ноги речным илом, — половина веры рассыпалась бы, а вторая превратилась бы в истерику.

Рядом сидел Прове, свесив ноги в воду. Его кожа была покрыта корой, и казалось, что он — часть прибрежного дерева, которое просто решило отдохнуть. Прове что-то ел, громко, с явным удовольствием, не заботясь ни о приличиях, ни о взглядах смертных, и рассуждал.

— Если бы они знали, сколько в боли скуки… — протянул он. — Боль ведь однообразна. Давит, жжёт, ноет. Всё одно и то же. А вот страх — куда изобретательнее. Он каждый раз разный.

Чернобог усмехнулся и записал эту мысль на дощечке углём. Тогда он ещё писал на всём, что попадалось под руку, на дереве, на камне, на коже убитых животных. Он верил, что каждую удачную фразу обязательно нужно спасти от забвения, иначе она исчезнет — как исчезают слова смертных, если их не повторять. Потом сохранял все эти записи в этой темноте.

Но медицина стала развиваться быстрее, чем Прове, Чернобог, Дэванна и тем более Батеноби могли предположить. Верящих в то, что чуму насылают злобные духи из-под бревна, становилось всё меньше. И вот Батеноби, громоздкий и тучный, постепенно истлел, словно его никогда и не было. В отличие от веры в загробный мир или страха перед тёмным лесом, болезнь стала понятной. А понятные вещи в богах не нуждаются.

Горевать по другу было так же прерогативой смертных. А вот горевать по тому, с кем можно было обсудить нынешнюю тысячелетнюю жатву, — это уже было можно. Этот сопляк возомнил себя чуть ли не титаном. Конечно, он даже не знал, кто такие титаны. Но наглость, невежество и жестокость его вполне могли с ними посоперничать. Никто из богов не начинал войну со смертными. Зачем? Они ведь по сути — единственное, из-за чего сами боги и существуют. Но этот новорожденный Краулуун… Как вообще можно поверить в кровожадность и пролитую кровь как в природное явление? Или как во что-то необъяснимое? Оно же вот — прямо под их тонкой кожей.

Объяснение, конечно, было. Войн в те времена стало слишком много, и поля буквально багровели от крови. Многие мирные духородные начали верить, что это не они сами — нет, что-то иное заставляет их убивать, сражаться, бояться и проливать эту бесполезную красную жидкость. Может, он демон? Внешне — так точно. Но нет. Будь это демон, кто-нибудь уже остановил бы его. Перун так точно с ним пересекался и в одно мгновение справился бы. Но раз бог грозы и сквернослов ничего не смог сделать, значит, всё же он один из нас. Какая забавная насмешка хаоса. И вот бог крови стал первым богом, начавшим свою жатву против духородных. А те никак не могли ему противостоять.

Чернобог часто сидел здесь, в этой пустоте, наблюдал за огоньками и сочинял свои стихи о мире живых — увиденном и неувиденном. О том, что скоро будет, и о том, чего больше никогда не станет. Наверное, будет сложно писать их, когда этот сопляк окажется здесь и начнёт кричать. А он точно будет кричать, учитывая его характер. При таком шуме стихи не пишутся. Если бы существовало место, где можно было бы запереть его, кроме этого, Чернобог безусловно выбрал бы его. Велес пытался отыскать другой вариант, но не смог. А если уж бог историй не нашёл решения, значит, только это место было способно удержать мощь и силу бога и, наконец, остановить эту бойню.

Чем больше душ попадало сюда, тем меньше оставалось тех, кто верил в других богов. Ведь сложно верить в свет, если ты мёртв. Пусть они и перерождались, но чем дольше Краулуун уничтожал, тем сильнее последующим поколениям передавались знания о жестоком и ужасном боге крови. Совсем скоро он окажется здесь. Не как палач и не как титан — как узник. Без алтарей, без криков, без полей, багровых от веры в него. И тогда, возможно, он впервые поймёт, что тишина страшнее любой войны. Чернобог уже подбирал для этого момента слова. Стихи. Печати.

Печати. Да… Одна из немногих сил доступная мужчине в черном. Это было чрезмерно необычно. Ведь если смертные из покон веков верят в загробную жизнь, почему же бог загробной жизни столь слаб? Приватности титана удачи. Сложить слова в подходящий стих, добавить условие, внести туда свою жизнь, и запечатанный исполнит возложенное в эти слова. Сколько же жизни и сил, Чернобогу придётся потратить, для того чтобы бог крови остался тут на всегда. Другие боги безусловно помогут. Да. С помощью их силы, и этих печатей этот сопляк будет закрыт. Но нужны подходящие стихи. Обычные рифмы ночного поэта не подойдут, они были о цветах, войне и вине. Нужны подходящие стихи, такие чтобы условие точно не исполнилось. Ведь они будут не задачами, а замками.

Велес упоминал, что история не станет просто так продолжать свой ход и подчиняться. Какие бы условия ни были в неё вложены, во имя хаоса, они исполнятся. Рано или поздно. Она упряма и вредна. По велению ли самого бога историй или, быть может, титана удачи неясно. Но подчинить её себе не может никто.

А Чернобог всё сидел, смотрел и думал. Бесконечно думал. Это было единственное, что удавалось ему лучше прочих.

Один из огоньков пролетел прямо перед его лицом, слегка задев щеку. В голове промелькнули мгновения жизни этого огонька, что не успели очиститься тьмой. Девушка. Рабыня. В ее жизни было либо слишком мало светлых моментов, либо они все уже были стерты. Служила какому-то жирному правителю. Судя по архитектуре и тому что одни великаны вокруг – Деорленд. Великаны не чурались тем, чтобы брать в насильное служение людей других властителей, после победы. Не одними турнирами они были знамениты. А то, что её хозяин делал с ней по ночам, заслуживало кары куда более изощрённой, чем простая смерть. Жалость к смертным была скучна и бесполезна. Эти осколки чужих жизней лишь отвлекали от мыслей, куда более важных.

Он моргнул одним глазом, и перед ним возникли дощечки, лоскуты ткани и кожи, плоские камни, пергамент. Всё, на чём он писал эти годы. Каждый материал был исписан его же символами. Они заполнили довольно обширный участок, но все равно не мешали огонькам. Нужно изучить их, прочитать на тысячный раз. Поэту порой достаточно собственных слов, чтобы вспомнить то, что он уже однажды понял. Тот, что сейчас висит в двух метрах по диагонали вниз и направо, написанный на березовой коре, мог сейчас пригодиться.

В ту ночь, Чернобог любовался библиотекой Велеса. Попасть в нее без личного приглашения было нельзя. Подобно тому, как эта темнота доступна для входа лишь мужчине в черном. К тому же Велес спрятал свою коллекцию весьма искусно. В собственном разуме. Эти чертоги не имели конца. Ведь он, само воплощение слова «знание». В том числе, он мог видеть и знания будущего. Но, к огромному сожалению поэта, сейчас, это не было легкой помощью. Ведь чтобы получить точный ответ, нужно было задать точный вопрос. А точных вопросов не знают даже боги, а может и титаны.

Слова «библиотека» и «книга» Чернобог узнал тогда же, от Велеса. В те времена смертные ещё не изобрели письменность. Совсем недавно они лишь научились затачивать палки для охоты. Все же удивительно, что даже столь неразумные, они уже искали веру. А бог знаний и историй, успел узнать о грядущих через века, папирусах, скрепленных в твердом переплете. И именно ими и заполнил свои чертоги.

Велес как раз только появился, и Чернобог решил поприветствовать его. Однако совсем юный бог уже знал и кто такой Чернобог, и даже какой сорт фруктов тот предпочитает. В библиотеке бога знаний беспрестанно разрастались ряды книг. Чернобог открыл одну из них. Он перелистывал и другие, но именно эта запомнилась лучше прочих. В книге рассказывалось о правителе, которому суждено было править вечно. При этом он не был ни богом, ни демоном — но и к духородным не принадлежал. Как же тогда он мог править бесконечно? Когда должны были случиться события, описанные на страницах, тоже оставалось неизвестным.

Эта история всё же вдохновила поэта. Чернобог поднял кусок коры, отломившийся от древа, и написал на нём стих о бессмертном повелителе. Ничего особенного, один из тысяч стихов, что появятся позже. Но Жыве этот стих пришёлся не по нраву. Богиня жизни, разумеется, не могла радоваться истории о вечно живущем владыке. Прошли века, но мужчина в чёрном так и не встретил того правителя. Смертные грызлись за власть столь же яростно, как за веру или за еду, и сменяли друг друга без конца. Возможно, вечное правление в книге было лишь метафорой?

И всё же теперь этот стих оказался полезен. Историй о странных и необычных существах разных эпох в библиотеке Велеса было предостаточно и их можно было использовать. Но строить печати на том, что когда-нибудь обязательно случится, было глупо. Такой замок продержится недолго. Но… что, если сделать наоборот? Что, если вплести в печати то, чему никогда не суждено исполниться?

Мужчина слегка шевельнул пальцами левой ноги, и берёзовая кора плавно подлетела ближе. Моргнул и все остальные стихи исчезли так же, как и появились. Чернобог перечитал строку ещё раз: «Править он будет до тех времён, когда дождь падать устанет и потечёт обратно в небеса». Простая строка, намеренно затуманенная поэтом, чтобы придать стиху величия. На деле она означала лишь одно, этот правитель будет жить и править бесконечно долго. Значит, и условие для одной из печатей должно быть простым. Но при этом, прямо противоречащим книге. Смерть бессмертного правителя. А если одной смерти окажется мало, пусть ещё и его ихор выпьют досуха. Отличная шутка, которую, без сомнения, оценил бы титан удачи. Только кровь спасёт бога крови от заточения. По крайней мере, это будет один из ключей.

Нужно было проведать Велеса в его чертогах ещё раз и пригласить всех, кто согласился помочь. Тем более что Жыва и Гипнос смогут написать и свои стихи. Пусть они и не столь искусны, как ночной поэт, но всё же станут хорошим источником слов. Оставалось надеяться, что Велес впустит и их в библиотеку. Перуна лучше пока не звать. Он тоже мастак на сочинение, но его сквернословие может только помешать. Остальные же смогут помочь лишь своей силой.

Мужчина в чёрном сменил позу. Взял кору в руку, поставил ноги на незримый пол, выпрямился и просто исчез, оставив тусклые огоньки света блуждать в пустоте без его пристального наблюдения. Мысль, в поисках которой Чернобог находился здесь столь долго по меркам смертных почти вся жизнь, наконец пришла к нему, подарив то, что духородные называют надеждой. Надежду на то, что жатва закончится и бог крови никогда не покинет своей грядущей темницы.

Но история упряма и вредна.

История О… Соколе, Медведе, Старухе… и снова о Соколе.

742 год после Озарения

— Итак, почему мы должны сюда переться? — молодой на вид парень с копной рыжих волос, стянутых бечёвкой, зевнул. Одновременно с этим сокол, сидевший у него на плече, тоже раскрыл клюв в зевке.

— Потому что нужно приходить, когда командир вызывает, и слушать, что говорят, — орман, шедший рядом, злобно фыркнул. Даже короткие русые волосы на его голове слегка подёрнулись, словно тоже недовольно фыркали.

— Так ты же мне всё равно всё расскажешь, почто мне приходить? А ты всегда такой внимательный. А если Русе что-то не нравится, я могу и уйти.

— Во-первых, Русимир. Он твой командир, прояви уважение. А во-вторых — не можешь уйти.

— Могу. Ещё как могу! Вот смотри, прям сейчас побегу!

Парень стал, слегка подпрыгивая, изображать, как он бегает вокруг ормана, словно тот был слоном, а паренёк — собачонкой. Сокол в этот момент всё же слетел с плеча, завис в воздухе и наблюдал за сим действием столь же внимательно, как и громила.

— Смешно. Запнёшься же, баламошка, — не обращая внимания на скомороха перед ним, полувеликан шёл, не сбивая темпа.

— Запнусь? Я? О, любимейший мой Потап Михайлович, мне так приятна ваша забота, неужто вам не всё равно за моё здоровье? — парень начал лицедействовать, изображая высокий девичий голос, и, тем временем, шёл задом наперёд, всё ещё приплясывая.

— Там бандиты впереди. Не боишься?

— Где?! Ух, всех порешу, чтобы защитить своего медвежонка! — рыжеволосый остановился, развернулся, выхватил длинный лук из-за спины и нарочито натянул тетиву без стрелы куда-то вперёд. Поза его при этом больше напоминала попытку сходить в нужник. Полувеликан продолжал путь.

— Да вот там, в поле. Минимум семьсот бандитов, а то и тыща, — кивнул бугай в сторону.

— Сжечь поле! Чтобы им пусто было! — парень вернул лук в законный налуч и поспешил нагнать друга, чтобы поравняться с ним, наконец перейдя на обычный шаг. Сокол поспешил усесться обратно на плечо. — Так почто нам в эту санную тюрьму?

— Русимир сообщил, что нужно посмотреть на девушку.

— Девушку?! Посмотреть? Не может быть! Наконец-то мои молитвы Дыю были услышаны! — рыжий вознёс руки к небу и тут же слегка ударил по плечу компаньона, точнее туда, куда дотянулся. — Не убийства, не разведка. Я так, может, даже и на зов командира буду приходить.

— Тебе что, городских блудилищ не хватает?

— Ничего ты не понимаешь, Потап Михайлович. Блудилища — это для низменных естественных потребностей, коих у меня немало, между прочим, и смотреть там особо нечего. А вот на законных путях поглазеть на девушку, что не является блудницей… Хотя погоди. Она же в тюрьме… Она часом не блудница?

— Насколько я знаю, нет.

— Добро! Так, о чём я? Точно! Глаз мужчины — он наслаждается видом девиц, — парень изобразил руками странную фигуру, отдалённо похожую на девушку. — Это наполняет сущность мужчины силой и уверенностью…

— Это наполняет тебя походом к лекарю.

— Да он мне ничего нового не скажет… Может, я влюблюсь в эту девушку и женюсь на ней — и больше не буду ходить по блудилищам.

— Ух ты, быстрый. Ты ещё даже не знаешь, почто мы на неё смотреть идём, а уже жениться собрался, — орман улыбнулся.

— А действительно. А почто?

— Приказ. Изучить и сообщить, годится ли она для того, чтобы использовать её в нашем воинстве.

— Опять преступник. Это становится даже слегка скучным, — рыжий заложил руки за голову и, слегка прикрыв глаза, продолжил идти.

— Она с четвёртого уровня. Сирота. Одна из попыток Коллет повторить ядовитое оружие. Тьфу, сквернавецъ… — Потап сплюнул в сторону.

— Неужто у этой затетёхи наконец получилось? Илюша рассказывал как-то, полвека назад, за кружкой эля, что захаживал к ней. Даже у него волосы на жопе дыбом встали от вида тех бедолаг.

— Получилось или не получилось — не важно. Нужно понять, подойдёт ли она нам и достаточно ли разумна.

— А чего нас послали? Послали бы Коснятина или того же Илью. Не хочу вас огорчать, Потап Михайлович, но они поумнее вас… нас будут. А уж вопрос найма — так это вообще должно быть на Русе лично.

— У отряда Ильи своя миссия на западе. Русимир нужен Владиславу в столице. Кощей отправился на юг, в Дальние земли.

— Разбрелись по свету, а мне с постели вставать… Понятно, понятно. Долго нам ещё идти-то?

— Как будто ты не видишь.

— Да вижу я, вижу…

На горизонте тянулась лишь прямая дорога, по обе стороны которой колыхались поля пшеницы. Рыжий уже полез в специальное отделение на поясе и достал золотую маску — с прорезями для глаз и однообразным, выдавленным лицом. Золото сверкало на солнце, отражая в идеальной зеркальности очертания его собственного лица.

Нос тонкий, вытянутый. Немного веснушек. Рыжая, под цвет волос, козлиная бородка, короткие усы, резкие скулы. Он больше походил на подростка, старательно пытавшегося казаться старше, хотя на деле был куда старше, чем выглядел. Одет он был в простую светлую свободную рубаху и штаны. Кожаный наплечник был всего один, и именно на нём спокойно сидел уверенный и молчаливый сокол. На лапке птицы поблёскивало золотое кольцо. Наплечник ремнями переходил в кожаный нагрудник. И нагрудник, и наплечник были пластинчатыми, наложенными друг на друга, словно чешуя, каждая широкая чешуйка была прошита золотыми нитями. На шее висело множество украшений — монеты, каменные амулеты, — но особенно выделялся круглый золотой медальон с выгравированной маской, схожей с той, что он держал в руках. На указательном пальце левой руки красовалось золотое кольцо, левое предплечье защищала крага, а на правой руке был лишь зихгир. За спиной, в налуче, покоился длинный сложный лук, рядом висел колчан со стрелами. На поясе за спиной, в ножнах, также расшитых золотом, виднелась изогнутая рукоять короткого широкого меча. Ростом он был невысок, телосложением — худощав.