Куколка для Джокера

— Против Данте? Сладкая, ты мне сейчас льстишь или пытаешься подписать смертный приговор?

— Он дал мне время только до утра, — выдохнула она и вцепилась пальцами в край стола, будто без этого не устояла бы на ногах. — До сегодняшнего утра. Сказал, что если я не исчезну из города сама, от меня убьет.

Вот теперь мне действительно стало интересно.

Я задумался.

Стальной Дон, значит, решил поиграть в великодушие. Даже фору дал. Позволил крысе добежать до норы, чтобы потом раздавить каблуком уже у самого входа.

Красиво. И очень в его стиле.

А еще это прозвучало для меня как личный вызов.

Я медленно провел языком по зубам, чувствуя, как внутри поднимался знакомый азарт. Данте любил уничтожать то, что считал списанным материалом. Любил контроль. Любил, когда мир двигался по его команде, и ни одна тварь не смела выжить, если он сказал «сдохни».

А тут вдруг я.

И его добыча у меня в руках.

— До утра, значит, — повторил я тихо.

Анастасия кивнула, не понимая, насколько только что ухудшила себе жизнь.

Я усмехнулся.

— Это уже интереснее.

— Сандро...

— Молчи, — отрезал я, и она тут же осеклась.

Я отошел на шаг, давая себе возможность посмотреть на нее со стороны. Растрепанная, бледная, с размазанной помадой и взглядом загнанного зверька. Жалкое зрелище.

И все же... нет. Не совсем жалкое.

Опасное.

Потому что под всей этой паникой пряталось нечто, что я раньше в ней уже видел. Упрямство. Та самая дурная, бесполезная, дорогая женская гордость, из-за которой все бабы терпят до последнего, а потом внезапно кусают за руку.

Вот что меня зацепило – еще тогда, в церкви, где куколка выходила замуж за Стального Дона. Когда смотрела на меня, сидящего в первом ряду, и задирала свой аккуратный носик, словно я – говно под ее ногами.

Как забавно теперь обернулась жизнь, не правда ли?

Теперь говно под ногами – она. А все, что у нее осталось – это та сама гордость.

Мне захотелось стереть ее с лица Анастасии так основательно, чтобы от прежней Вороны не осталось ничего. Чтобы она сама однажды не смогла вспомнить, кем себя считала до того, как вошла в мой бордель.

— Допустим, — сказал я медленно. — Чисто теоретически. Допустим, я могу тебе помочь. Спрятать. Подчистить хвосты. И даже подсунуть Данте пустышку вместо тебя.

В голубых глазах вспыхнула надежда. Настолько быстрая и отчаянная, что меня едва не передернуло от удовольствия.

— Правда? — выдохнула Ворона.

— Я не сказал, что стану это делать, — осадил я. — Я сказал: допустим. И тогда возникает очень простой вопрос. Что ты готова дать взамен?

Она смотрела на меня несколько секунд, будто пыталась понять, есть ли вообще правильный ответ. Потом губы ее дрогнули.

— Все, что угодно.

Я фыркнул.

— Самая дешевая фраза на свете. Ее обычно произносят люди, у которых нет вообще ничего.

— У меня есть дочь, — резко сказала она, и в голосе вдруг прорезалось что-то живое, злое. — И мне нужно ее содержать. Мне плевать, что будет со мной. Но я должна иметь возможность заботиться о ней.

Вот оно. Не про себя заговорила. Про ребенка.

Я прищурился.

— Значит, не все что угодно. Только то, после чего ты еще сможешь строить из себя мать года?

Она побледнела сильнее, если это вообще было возможно, но выдержала мой взгляд.

— Я сделаю все, что потребуется, если это даст нам шанс.

Не «мне». Нам.

Я усмехнулся и подошел ближе.

— Даже грязную работу?

— Да.

— Даже если тебя будут презирать?

— Да.

— Даже если придется забыть, кем ты была?

На этот раз ответила не сразу.

Я видел, как внутри нее боролись две вещи: отчаяние и остатки того самого стержня, который я уже успел нащупать. И когда она все-таки прошептала «да», я понял, что решение принято.

Но не ею.

Мной.

— Нет, куколка, — сказал я почти мягко. — Не все. На все ты не готова. И слава богу. Иначе мне было бы скучно.

Она моргнула, сбитая с толку.

Я наклонился к самому ее уху:

— Но я доведу тебя до того состояния, когда ты действительно будешь готова. На все, что я прикажу.

Она замерла.

— Что?..

Я отстранился и, глядя ей прямо в лицо, наконец произнес то, что уже сложилось у меня в голове в идеальную, изящную конструкцию.

— Я не стану делать из тебя бабочку. Это было бы слишком легко для тебя и слишком приятно для окружающих. К вниманию мужчин быстро привыкают даже самые поломанные.

Ее брови дрогнули. Кажется, до куколки только сейчас дошло, что я всерьез рассматривал и такой вариант.

— Нет, — повторил я. — Трахать тебя, продавать тебя, выставлять напоказ – это не наказание. Это праздник. А ты праздника не заслужила.

Она молчала, только смотрела так, будто не понимала, откуда ждать следующий удар.

Я улыбнулся.

— Но у меня есть для тебя работа, Ворона.

— Какая?

— Самая подходящая. Будешь убирать за теми, кто умеет жить грязно и гордится этим. Полы, комнаты, лестницы, рвоту в туалетах, использованные презервативы, битые бутылки, кровавые простыни, если ночь выдалась веселой. Все то, что остается после чужого удовольствия. Все то, для чего ты всегда была слишком хороша, чтобы даже смотреть в ту сторону.

Она уставилась на меня, не дыша.

— У меня в борделе как раз не хватает одной уборщицы, — закончил я. — И мне кажется, это место создано для тебя.

— Нет... — выдохнула она так тихо, будто слово само сорвалось с губ, не спросив разрешения.

Я шагнул к ней.

— Да.

— Ты издеваешься!

— Еще нет. Но могу начать, если продолжишь спорить.

В ее глазах полыхнуло унижение. Настоящее, живое. И сл