Сердца железного дерева

Её куда-то несли. Эмбер не видела лица Коула — её глаза были плотно залеплены обледеневшими ресницами, а оранжевый шарф, сбившийся на сторону, закрывал половину обзора. Но она чувствовала запах. От него пахло старой кожей рабочей куртки, горьким табачным дымом и тем самым резким, железистым кофе, который он пил на кухне. Этот запах был единственным ориентиром в пространстве, где больше не существовало ни верха, ни низа.

— Держи сумку, — чужой голос прозвучал прямо над её ухом. Он не кричал, но в этом низком, хриплом басу была странная, почти пугающая вибрация. — Слышишь меня? Пальцы отпусти.

Эмбер попыталась покачать головой, но шея заклинила. Её левая рука, судорожно прижимавшая к боку кожаный кофр с рисунками, окоченела настолько, что пальцы казались чужими, вырезанными из сухого дерева. Она не могла ими управлять. Ей казалось, что если она сейчас разожмет хватку, кофр исчезнет, а вместе с ним исчезнет и то последнее, что удерживало её от падения в глухую, белую пустоту.

Кто-то аккуратно, но с непреклонной силой потянул ремень сумки вверх. Эмбер хрипнуло, пытаясь удержать кофр, но её пальцы просто соскользнули по гладкой коже. Сумка исчезла. В ту же секунду её опустили на что-то мягкое и глубокое — судя по запаху старой шерсти и пыли, это был старый диван в гостиной главного дома.

— Не шевелись, — бросил Коул где-то в темноте. — Только хуже сделаешь.

Раздался резкий скрип половиц. Эмбер лежала на спине, чувствуя, как внутри её тела начинается страшный, неуправляемый процесс. Кровь, застоявшаяся на морозе, медленно тронулась по сосудам. Пальцы ног начали гореть так, словно их один за другим опускали в кипящее масло. Зубы застучали с такой силой, что у неё заболели челюсти. Это была не просто дрожь от холода — это были судороги, которые выгибали спину и заставляли мышцы бедер каменеть.

Рядом послышался металлический скрежет, а затем — тяжелый, ровный гул пламени. Коул открыл заслонку камина. Гостиную осветил неровный, колеблющийся оранжевый свет, пробившийся даже сквозь полузакрытые веки Эмбер.

Коул вернулся. Он опустился на колени прямо перед диваном. В полумраке его фигура казалась огромной, угловатой тенью. Эмбер почувствовала, как его большие, обветренные ладони легли на воротник её пальто. Он попытался нащупать верхнюю пуговицу, но сукно вокруг петель замерзло в сплошной ледяной ком. Пуговицы просто не шли.

— Черт бы тебя побрал с твоими городскими тряпками, — негромко, без злости, но с глухим раздражением выдохнул он.

Снова скрип половиц, короткий шаг в сторону прихожей. Эмбер услышала характерный, сухой щелчок — Коул достал из кармана свой складной нож с костяной ручкой, тот самый, которым он днем очищал копыта Шторма.

Она хотела сказать «нет», хотела крикнуть, что это пальто стоило половины её месячного гонорара в Сиэтле, что это была… её единственная приличная вещь для поездки сюда, но из горла вырвался лишь невнятный, хриплый стон.

Коул не слушал. Он перехватил лезвие ножа, поддел плотную ткань у самого горла и с коротким, резким звуком потянул руку вниз. Промерзшее сукно сопротивлялось, трещало, но сталь шла ровно, вспарывая слой за слоем — шерсть, подкладку, утеплитель. Коул резал аккуратно, ведя лезвие в двух дюймах от её шеи, но Эмбер видела, как близко от её подбородка поблескивает темный металл. В его движениях не было суеты — только холодная, хирургическая точность человека, который привык срезать запутавшиеся путы с попавших в беду жеребят.

Один рывок, второй — и ледяной панцирь пальто распался на две тяжелые, жесткие половины. Коул подсунул руки под её спину, приподнял Эмбер вместе с одеждой и резким движением сдернул разрезанное сукно с её плеч, сбросив его прямо на пол. На теплые половицы с тяжелым стуком посыпались куски колотого льда и замерзшего наста.

Без пальто стало еще холоднее. На Эмбер остался только тонкий черный свитер, который мгновенно пропитался ледяной влагой от тающего на шее снега. Её затрясло с новой силой.

— Шарф снимай, — приказал Коул, убирая нож в карман. — Давай сама. Шевелись, Эмбер. Если не начнешь двигаться, пальцы потеряешь.

Она протянула левую руку к голове. Ткань простыни, которой она наспех перемотала ожог в домике, под тяжелой перчаткой размокла от сукровицы и намертво примерзла к шерсти оранжевого шарфа. Стоило Эмбер потянуть за конец, как руку прошила такая острая, режущая боль, что она вскрикнула, отдергивая ладонь.

Коул молча перехватил её запястье. Его пальцы, горячие и твердые, как нагретый на солнце гранит, сжались на её руке чуть выше повязки.

— Я сам. Не дергайся.

Он начал медленно, виток за витком, разматывать оранжевую шерсть. Его лицо находилось в нескольких дюймах от её лица — Эмбер видела мелкие морщины вокруг его глаз, глубокую складку у переносицы и то, как его нижняя челюсть ходит ходуном, перемалывая желваки. От него исходило плотное, почти осязаемое тепло, которое казалось Эмбер чужеродным и пугающим в этой промерзшей комнате.

Когда шарф наконец упал на диван, Коул потянул за край её перчатки. Правая рука поддалась легко, но когда он дошел до левой, обмотанной грязной простыней, он застыл. Ткань повязки полностью пропиталась дегтярной мазью, кровью и древесной золой из печи гостевого домика.

— Ты что там устроила? — Коул поднял на неё глаза. В его взгляде не было сочувствия — только тяжелое, давящее недоумение. — Что с печью?

— Заслонка... — Эмбер едва выговорила это слово. Язык казался огромным и неповоротливым, как кусок резины. — Дым... пошел внутрь. Я открыла дверь... и всё выдуло. Огонь погас.

Коул закрыл глаза на секунду, медленно выдохнул через нос, и Эмбер увидела, как на его шее натянулись толстые жилы.

— Инструкции для дураков на двери висели, — тихо сказал он. — На чистом английском языке написано: «Перед растопкой проверить тягу». Ты решила, что это элемент декора, Сиэтл?

Она не ответила. Ей было слишком больно и слишком стыдно, чтобы защищаться. Она просто отвернулась, глядя на то, как в камине трещат огромные березовые поленья, выбрасывая в темноту снопы искр.

Коул поднялся, ушел на кухню и вернулся через минуту, неся в руках большой эмалированный таз с теплой — не горячей, а именно едва теплой — водой и чистую сухую ткань. Он снова сел перед ней на корточки, взял её левую руку и аккуратно опустил её в воду прямо вместе с присохшей повязкой.

Первые несколько секунд Эмбер ничего не чувствовала. Потом, когда вода размягчила корку из крови и мази, ткань начала медленно отделяться от кожи. Коул осторожно потянул за край простыни, освобождая лопнувший пузырь ожога на указательном пальце. Кожа вокруг раны была бледной, с синеватым отливом — явный признак начального обморожения.

— Тебе повезло, — сказал он, не поднимая головы. Он держал её руку так уверенно, словно уже решил за них обоих, что ничего страшного не случится.

— Еще полчаса на таком ветру, и этот палец тебе бы пришлось отрезать в больнице в Бозмене. Если бы мы вообще туда доехали по такой дороге.

— Я бы... дошла, — упрямо прошептала она, хотя её тело продолжало мелко дрожать под шерстяным пледом, который он набросил ей на плечи.

Коул резко остановил руку. Вода в тазу тихо плеснула о край. Он поднял голову, и Эмбер встретилась с его взглядом — прямым, тяжелым, лишенным каких-либо иллюзий.

— Ты бы не дошла, Эмбер, — раздельно, с ледяной уверенностью произнес он. — Через двадцать шагов ты бы потеряла ориентир. В этом буране люди замерзают в десяти ярдах от собственного крыльца. Ты бы просто легла в сугроб под тополями, и я нашел бы тебя только завтра утром, когда пошел бы чистить колею трактором. Так что засунь свою гордость туда же, откуда ты привезла эти свои блокноты. Здесь она тебе не поможет.

Эмбер сжала губы до белизны. На глаза навернулись слезы — не от боли в руке, а от этой его абсолютной, безжалостной правоты, которая ломала её изнутри. Ей хотелось ударить его этой самой покалеченной рукой, хотелось закричать, что он ничего о ней не знает, но силы ушли окончательно. Она просто смотрела на его широкие плечи, обтянутые фланелью, и чувствовала себя бесконечно маленькой и беззащитной перед этой огромной, равнодушной землей, частью которой был сам Коул.

Коул

Он закончил перевязку ближе к девяти вечера. Левая ладонь Эмбер теперь была чисто вымыта, обработана свежей порцией антисептика и туго замотана стерильным белым бинтом из аптечки Джейка. Девчонка больше не спорила. Она сидела на диване, глубоко забившись в угол, завернутая в два тяжелых шерстяных одеяла, и смотрела на огонь в камине неподвижным, стеклянным взглядом.

Дрожь почти ушла, но её лицо всё еще оставалось бледным, а под глазами залегли глубокие, темные тени.

Коул унес таз на кухню, вылил грязную воду в раковину и долго мыл руки с мылом под струей ледяной воды из крана. На его ладонях до сих пор оставался едва уловимый запах её дегтярной мази и какого-то тонкого, едва заметного парфюма — кондиционера для волос или крема, который она привезла с собой. Этот запах совершенно не подходил к его кухне, где обычно пахло только мазутом, старой кожей и сырым деревом.

Он налил в две кружки горячий мясной бульон — Грейс оставила целую кастрюлю в холодильнике перед отъездом на нижнюю ферму. Вернулся в гостиную, поставил одну кружку на низкий столик перед Эмбер, а со второй сел напротив, в свое старое кресло с потертыми кожаными подлокотниками.

— Пей, — коротко кивнул он на стол. — Горячее надо. Внутри согреешься.

Эмбер шевельнулась под одеялами. Медленно, словно боясь расплескать, она протянула правую — здоровую — руку, обхватила пальцами тяжелую керамическую кружку и поднесла её к губам. Сделала маленький глоток, зажмурилась на секунду, а потом сделала еще один, более долгий. На её щеках наконец проступил слабый, едва заметный румянец.

В гостиной было тихо. Буран снаружи продолжал выть, но здесь, у камина, этот звук казался далеким, словно происходил на другой планете. Оранжевые блики пламени прыгали по бревенчатым стенам, освещая старые фотографии в деревянных рамках на полке: его дед на фоне первого трактора, отец на родео в Майлз-Сити в семьдесят четвертом, и маленькая Роуз, сидящая на загривке старого вороного мерина.

Эмбер опустила кружку на колени, продолжая удерживать её одной рукой.

— Твой брат... Джейк, — её голос всё еще звучал немного сипло, но уже ровно. — Он сказал, что ты не любишь чужаков на ранчо.

Коул сделал глоток из своей кружки, не торопясь с ответом. Он смотрел на огонь, переводя взгляд с одного полена на другое.

— Джейк много чего говорит, — ответил он после долгой паузы. — Дело не в чужаках, Эмбер. Дело в том, что люди из города думают, будто Монтана — это картинка из журнала про путешествия. Красивые горы, лошадки, чистый воздух. Они приезжают сюда со своими блокнотиками, платят деньги, а потом ломаются на первой же зимней неделе, потому что выясняется, что здесь нужно работать по четырнадцать часов в сутки просто для того, чтобы у тебя в доме была вода и не перемерзли трубы.

Он повернул голову и посмотрел на неё.

— Ты приехала сюда, потому что твой Марк сказал, что ты не справишься. Так?

Эмбер вздрогнула. Её пальцы сильнее сжались на кружке, и Коул заметил, как побелели её костяшки. Она не ожидала, что он запомнил то, что она бормотала там, в бреду на пороге, или что он вообще способен анализировать чужие разговоры.

— Откуда ты... — она осеклась.

— Ты сама это сказала, когда я тебя в дом затаскивал, — Коул поставил свою кружку на столик. Звук получился резким, сухим. — Ты кричала на него в темноте. Называла ублюдком. Думала, что он стоит за твоей спиной.

Эмбер отвела взгляд. Её плечи под одеялом заметно опустились, словно из неё выдернули тот самый невидимый стержень, который заставлял её идти сквозь буран.

— Он считает, что я ни на что не способна без его денег и его связей, — тихо, почти беззвучно произнесла она, глядя на тлеющие угли. — Что моя графика — это просто хобби. Каприз. Что я вернусь через две недели, потому что в глуши нет нормального кофе и предсказуемости.

Коул молчал. Он вытянул длинные ноги вперед, ближе к теплу камина, и положил руки на подлокотники кресла. Её слова не вызывали у него удивления. Он видел сотни таких историй в Бозмене и Билингсе — городские пары, которые приезжали «найти себя», а потом со скандалом делили имущество на заправках, не выдерживая пустоты этого штата.

— И ты решила доказать ему обратное? — спросил он. — Приехала на ранчо в начале зимы, чтобы нарисовать лошадок и показать, какая ты сильная?

В её глазах снова вспыхнул тот самый яростный, волчий огонек, который он заметил еще днем у загона. Она резко повернула голову к нему.

— Я приехала сюда работать, Коул! — её голос сорвался на высокой ноте. — Не доказывать ничего ему. А делать то, что я умею. Я три года рисовала логотипы для брендов одежды и макеты для кофейных сетей, пока он объяснял мне, что я никто. Мне нужен этот проект. Нужна эта книга. И мне плевать, сколько здесь градусов ниже нуля и сколько гвоздей уходит на твой чертов забор. Я не уеду.

Коул смотрел на неё долго, не мигая. Её злость была настоящей — не той театральной истерикой, к которой он привык в городе, а глухой, тяжелой обидой человека, которого долго и методично ломали. Такую же злость он видел у молодых жеребцов, которых впервые зажимали в расколе перед клеймением. Они бились о железные трубы до крови, не понимая, что от них хотят, просто защищая свое право быть собой.

Он медленно поднялся с кресла. Его колени коротко хрустнули в тишине гостиной.

— Завтра суббота, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. — Дороги занесет окончательно, так что Джимми твой «Форд» до понедельника точно не починит. Будешь жить здесь, в большой комнате наверху. Там теплее, печь от кухни греет стену.

Эмбер посмотрела на него снизу вверх, её взгляд был настороженным, почти враждебным.

— А как же гостевой домик?

— Гостевой домик надо выветривать от твоей гари два дня, — Коул подошел к камину, взял тяжелую железную кочергу и с силой поворошил угли, разбивая прогоревшие поленья на мелкую, светящуюся крошку. — И заслонку я там сам проверю. Чтобы ты больше не пыталась покончить с собой на моей территории. У меня и так работы выше крыши.

Он повернулся и пошел к лестнице, ведущей на второй этаж, но у самой первой ступени остановился. Обернулся через плечо. Эмбер всё так же сидела на диване, сжимая кружку с остатками бульона, похожая на маленького оранжевого зверька, забившегося в нору.

— Кофр твой на столе в прихожей лежит, — бросил он. — Рисунки сухие. Я проверил. Ложись спать, Сиэтл. Завтра вставать в шесть. Раз уж ты приехала работать — будешь помогать Джейку чистить левады. Посмотрим, на сколько тебя хватит.

Он повернулся и тяжело зашагал вверх по деревянным ступеням, оставляя её одну внизу, перед угасающим камином, под бесконечный, мерный вой монтанского бурана за стенами.

Глава 7Эмбер

Сон не принес облегчения — он просто раздробил предыдущий день на тяжелые, липкие обрывки кошмаров, в которых она снова бежала сквозь белую стену, а под ногами ломался гнилой лед.

Эмбер проснулась от звука, который не имел отношения к утихшему бурану. Это был глухой, металлический стук снизу: тяжелый хлопок чугунной дверцы кухонной плиты, глухой скрежет задвижки и затем — ровный, гудящий рокот пламени, уходящего в дымоход. Стены старого дома едва заметно вибрировали от этого тепла.

Наручные часы, оставленные на деревянной тумбочке, показывали 5:18 утра.

Комната на втором этаже, которую Коул выделил ей накануне, была погружена в серые, предрассветные сумерки. Окно почти до половины забило плотным, зернистым настом, и сквозь мутное стекло мир казался плоским, выцветшим и полностью замерзшим. В комнате было прохладно — воздух пах сухой сосновой хвоей, старой олифой и едва уловимым дымком.

Эмбер попыталась пошевелиться, и из горла вырвался тихий стон. Каждая мышца её тела, от шеи до икр, превратилась в натянутую, болезненную струну. Судороги, бившие её вчера у камина, не прошли бесследно: спина онемела, а плечи ломило так, словно всю ночь на них лежал мешок солью. Но хуже всего была левая рука. Ожог на ладони, стянутый тугой повязкой, пульсировал в такт ударам сердца — горячая, дергающая боль доходила до самого локтя.

Она спустила ноги с высокой кровати. Половицы обожгли босые ступни ледяным холодом. Судорожно вздохнув, Эмбер натянула вчерашние джинсы, которые Коул великодушно бросил сушиться у камина (они всё еще сохраняли едва заметный запах березового дегтя), и принялась за свитер.

Одеваться одной рукой было унизительно медленно. Белый бинт цеплялся за петли крупной вязки, пальцы правой руки не слушались, а покалеченная ладонь при каждом неосторожном движении взрывалась волной резкой боли. Ей потребовалось почти десять минут просто для того, чтобы натянуть шерстяной воротник через голову и зашнуровать старые рабочие ботинки. Кофр с рисунками стоял в углу у двери — плотный, кожаный, запертый на два латунных замка. Эмбер задержала на нем взгляд, сжала зубы и вышла в коридор.

На лестнице пахло крепким, пережаренным кофе и жареным беконом. Этот жирный, тяжелый запах показался Эмбер почти осязаемым физическим препятствием. На секунду ей захотелось повернуться, уйти обратно в комнату и запереть дверь, но воспоминание о вчерашнем взгляде Коула — холодном, оценивающем, не оставляющем пространства для слабости — заставило её сделать шаг вниз.

На кухне горела одна-единственная лампа под жестяным абажуром, подвешенная над массивным дубовым столом.

Джейк сидел на стуле, лениво ковыряя вилкой в тарелке с яичницей. Его лицо, обычно подвижное и веселое, сейчас казалось серым от недосыпа, а под глазами лежали плотные тени. При появлении Эмбер он поднял голову и слабо улыбнулся, хотя улыбка вышла вымученной.

— Доброе утро, Сиэтл. Живая? — он кивнул на кофейник, стоявший на краю плиты. — Наливай сама, у Коула сегодня режим «не подходи — убьет».

Самого Коула на кухне не было, но его присутствие ощущалось во всем: на полу у двери темнели свежие мокрые следы от тяжелых сапог, а на спинке стула висела его промасленная куртка, от которой шел пар.

— Где он? — Эмбер подошла к плите, осторожно взяла прихваткой горячую ручку кофейника правой рукой. Металл был тяжелым, ладонь мелко задрожала, но она не позволила себе пролить ни капли.

— В мастерской. С четырех утра возится с генератором на тракторе, — Джейк откинулся на спинку стула и потянулся, так что захрустели суставы. — Буран забил снегом радиатор, и если мы сейчас не расчистим выезд к левадам, лошади останутся без сена до полудня. А Коул терпеть не может, когда скотина ждет.

Эмбер села напротив Джейка, прижимая здоровую ладонь к теплой кружке с черным, горьким кофе. Напиток был отвратительным на вкус — слишком крепким, вяжущим язык, без малейшего намека на сахар или сливки, но он мгновенно ударил по рецепторам, заставляя туман в голове немного рассеяться.

— Он сказал, я должна помогать тебе, — произнесла она, глядя в свою кружку. — С левадами.

Джейк подавился яичницей, кашлянул и посмотрел на её забинтованную левую руку с откровенным сомнением.

— Серьезно? Он так и сказал? — парень покачалhead. — Ну, Коул умеет мотивировать персонал. Слушай, Эмбер, тебе лучше посидеть здесь. С одной рабочей рукой на левадах делать нечего. Там наст — как стекло. Лопату не удержишь, а если жеребец дернет корду, ты просто останешься без пальцев.

— Я пойду, — Эмбер подняла на него глаза. В её голосе прозвучало то самое упрямство, которое вчера заставило её резать сукно собственного пальто. — Если твой брат думает, что я сломаюсь после первой ночевки, он ошибается. Мне нужны эти зарисовки. Мне нужно видеть, как ранчо работает зимой, а не из окна кухни смотреть.

Джейк вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Он допил кофе одним глотком, со стуком поставил кружку в раковину и поднялся.

— Ладно. Твое дело. Но если Коул увидит, что ты роняешь тачку с навозом в сугроб, я тебя защищать не буду. Оденься потеплее. Моя старая куртка висит в прихожей — она великовата, но зато непродуваемая.

Коул

Воздух на улице не просто обжигал — он проникал в легкие мелкими, острыми иглами. Буран ушел на восток, оставив после себя пронзительное, почти прозрачное небо цвета колотого льда и бескрайние, мертвые белые холмы, которые под первыми лучами солнца отливали холодным синеватым глянцем. Снег лежал ровными, тяжелыми барханами, перекрывая заборы и доходя местами до середины оконных рам хозяйственных построек.

Коул стоял у открытого капота трактора John Deere, глубоко запустив руки в сплетение проводов и гидравлических шлангов. Его пальцы без перчаток, покрытые слоем черной смазки и въевшейся грязи, двигались быстро, несмотря на мороз. Металл лип к коже, но он давно перестал обращать на это внимание.

Раздался тяжелый, прерывистый чих стартера, двигатель трактора вздрогнул, выбросил вверх густое облако черного, вонючего дыма и наконец заработал — ровно, утробно, заставив вибрировать промерзшую землю под ногами.

Коул захлопнул тяжелый зеленый капот, закрепил резиновые защелки и только тогда обернулся.

Со стороны главного дома, пробивая узкую тропинку в насте, шли двое. Джейк шагал размашисто, привычно переставляя ноги в высоких резиновых сапогах, с широкой снеговой лопатой на плече. За ним, то и дело проваливаясь по колено в плотный снег, едва поспевала Эмбер.

На ней была старая, выцветшая брезентовая куртка Джейка, которая висела на её узких плечах, как мешок, а подол волочился по насту. Из-под огромного капюшона торчал только кончик носа, покрасневший от холода, и упрямо сжатые губы. Левую руку, замотанную белым коконом бинта, она держала прижатой к груди, пряча под отворот куртки.

Коул вытер руки об обрывок старой ветоши, внимательно наблюдая за каждым её шагом. Она шла медленно, балансируя правой рукой, но ни разу не остановилась и не попросила Джейка подождать. Один раз её нога соскользнула на скрытом под снегом куске льда у водопойной заводи, она покачнулась, едва не упав лицом в сугроб, но удержалась, сделав резкий, рваный шаг в сторону. Коул заметил, как при этом движении её лицо перекосилось от боли — повязка на руке явно натянулась.

Он не двинулся с места, чтобы помочь.

— Коул! — крикнул Джейк, подходя ближе. Голос парня глухо тонул в морозном воздухе. — Трактор готов? Надо расчистить проход к дальним загонам, там забор завалило настом, кобылы волнуются.

— Трактор готов, — Коул перевел тяжелый взгляд с брата на девушку. — Джейк, бери вилы и иди к маточнику. Надо перекидать свежую солому в кормушки. Снег сухой, до полудня надо успеть, пока корка не схватилась.

— А она? — Джейк мотнул головой в сторону Эмбер.

— Сиэтл будет чистить малую леваду. Там нанос у ворот. Лопата в сарае.

Джейк открыл было рот, чтобы что-то сказать — явно собираясь напомнить про покалеченную руку Эмбер и то, что лопата весит добрых десять фунтов, — но Коул посмотрел на него так, что парень лишь коротко сплюнул в снег, перехватил свои вилы и пошагал в сторону длинного бревенчатого строения конюшни.

Эмбер осталась стоять у трактора. Из-под капюшона на Коула смотрели огромные, серые глаза, в которых сейчас не было ничего, кроме глухого, замерзшего вызова.

— Лопата в сарае, — повторил он, не меняя тона. — Сарай за твоей спиной. Ворота левады должны открываться свободно. Если кобыла зацепит крупом незакрепленную створку из-за сугроба, она разнесет петли. Работаешь правой рукой. Левую держи под курткой, если не хочешь, чтобы швы разошлись.

— Я знаю, что делать, — процедила она сквозь зубы. Её голос дрожал от холода, но в нем была странная, сухая злость.

— Посмотрим, — ответил Коул.

Он развернулся, легко вскочил на высокую железную подножку трактора и полез в кабину. Дверь захлопнулась с тяжелым, глухим стуком, отрезая его от нее. Через секунду трактор тронулся с места, сминая тяжелыми гусеничными цепями девственный белый наст, оставляя за собой две глубокие, грязные колеи, пахнущие солярой.

Эмбер

Лопата оказалась деревянной, со старой, щербатой стальной кромкой. Она была тяжелой даже для двух здоровых рук, а для одной правой — почти неподъемной.