Сердца железного дерева

Эмбер замерла. Профессиональная деформация художника всегда работала против нее: где бы она ни находилась, она всегда начинала разглядывать людей с рук. Не с лица, не с одежды. Руки Грейс — с узловатыми суставами, со следами от старых ожогов у запястий. Руки этого ребенка — маленькие, но уже цепкие, привыкшие хватать жесткие предметы. Её пальцы на столе едва заметно двинулись, словно указательный палец сам по себе пытался провести линию по воображаемой бумаге, очерчивая изгиб маленького запястья девочки.

— Яркий шарф, — подала голос Грейс, переворачивая шкворчащий бекон на сковороде. — В округе Парк такой цвет носят только парни в сезон охоты на лося. Чтобы свои же не всадили пулю между лопаток.

— Это подарок, — Эмбер сделала глоток. Кофе оказался обжигающим, горьким и отдавал привкусом железа от местной воды.

Она не стала рассказывать Грейс, что Марк купил этот шарф на Олив-Вэй за неделю до её отъезда, сопроводив покупку длинной лекцией о том, что её рыжий цвет волос требует «визуального баланса в условиях серой предзимней палитры». Эмбер сделала ещё один глоток кофе. Горечь застряла на языке дольше, чем хотелось.

— Понятно, — Грейс скользнула взглядом по её ногам под столом. — Коул сказал, ты из Сиэтла. Приехала рисовать наши холмы для какой-то книжки.

— Да. Детская серия. Про диких лошадей.

— Ну, холмы никуда не денутся. Они тут последние пару миллионов лет стоят в одной поре. А вот пальцы на ногах ты себе отставишь в этих городских чешках. Поешь, потом поднимемся в кладовую над пристроем. Там должны быть старые резиновые сапоги Элли. Они тебе будут велики размера на три, но если намотать пару слоев шерстяных носков, сойдет. В Монтане обувь выбирают не по размеру, а по плотности подошвы.

Через час Эмбер стояла у наружной левады, чуть позади огромного деревянного амбара.

Сапоги Элли действительно оказались огромными. Они тяжело бухали по мерзлой траве, как два пластиковых ведра, и при каждом шаге пятка со свистом вылетала из задника, несмотря на толстую серую шерсть носков, которая пахла старым стиральным порошком и овечьим жиром. Зато пальцы наконец перестали ныть от холода.

Ранчо казалось одновременно вымершим и перенаселенным звуками. Людей не было — Коул, как сказала Грейс, утащил её «Форд» на нижний двор у лесопилки, Джейка тоже не было видно. Но ветер, который дул со стороны каньона, заставлял доски загонов скрипеть на все лады. Это был долгий, нудный, деревянный стон, к которому примешивалось далекое звяканье цепи где-то у водонапорной башни.

Она подошла к забору из толстых жердей. В дальнем углу загона, уткнувшись мордой в пустую поилку, стоял крупный гнедой конь со старой отметиной на левом бедре. Он не шевельнулся, когда её сапоги загрохотали по гравию обочины. Только уши коротко повернулись назад, застыв в оборонительной позиции.

— Хороший мальчик, — тихо сказала Эмбер, протягивая руку к верхней перекладине.

Она понятия не имела, жеребец это или кобыла, но слова выскочили сами, по старой привычке из детских энциклопедий. Конь резко, с сухим звуком вскинул голову. Ноздри раздулись, вытолкнув две струи плотного белого пара прямо ей в лицо. Лошадиный глаз — огромный, чайного цвета, со светлым ободком — уставился на нее с такой дикой, осознанной злостью, что Эмбер отшатнулась. Нога в огромном сапоге подвернулась, она едва удержала равновесие, ухватившись здоровой левой рукой за холодную жердь.

Здесь всё имело свои границы. И животные, и люди, и эта земля не собирались подстраиваться под её аккуратные городские жесты.

Она ушла дальше, к небольшому каменистому выступу, где росли три старых, скособоченных от постоянного ветра тополя. Отсюда долина открывалась до самого горизонта, а хребет Абсароки казался серым обглоданным хребтом какого-то доисторического животного, вмерзшего в породу.

Эмбер села на плоский валун, предварительно смахнув с него рукой тонкую колючую изморозь. Достала из кожаного кофра тяжелый квадратный блокнот с плотной, зернистой бумагой ручного отлива. В горле мгновенно образовался сухой, тугой комок — точно такой же, как перед важными презентациями в агентстве, когда на кону стоял годовой бюджет, а перед ней лежал чистый планшет для эскизов.

Она вытащила из пенала толстый графитовый карандаш 6B. Пальцы были теплыми благодаря носкам Грейс, но стоило ей занести грифель над белым листом, как рука мелко, ритмично задрожала.

Карандаш завис над бумагой. Ветер стих. Ничего не двигалось. Даже собственное дыхание казалось слишком громким.

В Сиэтле её мастерская всегда была заполнена фоновым шумом: шуршанием шин по мокрому асфальту на Пин-стрит, далеким гулом монорельса, равномерным тиканьем кофемашины в коридоре. Тот шум был каркасом, который удерживал её внутреннее равновесие. Здесь тишина была абсолютной, тяжелой и плотной, как бетон. Она словно давила на барабанные перепонки, требуя от Эмбер чего-то такого, чего внутри неё давно уже не осталось.

«Ты отличный исполнитель, Эмбер. У тебя великолепное чувство пятна, но в твоих линиях нет характера. Ты просто оформляешь чужие мысли», — голос Марка возник в голове сам, чистый и аккуратный, как его воротнички. Он сказал это три месяца назад, когда она показала ему первые наброски для обложки Патриции. Сказал мягко, поглаживая её по плечу, словно выносил медицинский приговор, который не подлежит обжалованию.

Эмбер зажмурилась на секунду, до боли сжав зубы, а потом резко опустила карандаш на бумагу. Ей нужно было поймать этот излом скалы. Тот самый острый, безжалостный угол, где темный гранит врезался в холодное небо Монтаны. Линия должна была быть жесткой. Одной.

Рука дрогнула. Графит пошел в сторону, размазывая четкую границу, превращая излом в грязное, неровное пятно.

Она сильнее надавила на карандаш. Слишком сильно.

Щелк.

Звук получился коротким и резким. Толстый грифель не выдержал давления. Он отломился у самого основания деревянной рубашки, и маленький черный осколок графита покатился по белой странице, оставляя за собой неровный, жирный, ломаный след, прежде чем упасть в серую полынь у её ног.

Эмбер застыла. В руке остался тупой, бесполезный обрубок кедра. Белая страница была испорчена одной-единственной уродливой чертой, похожей на шрам. Она подняла обломок графита. Повертела между пальцами. И положила обратно в пенал. Не стала закрывать блокнот или бросать его на землю. Она просто сидела и смотрела на свои пальцы, где между серыми полосами графитовой пыли отчетливо горел вчерашний багровый ожог, стянутый холодом.

Прерия вокруг нее оставалась неподвижной. Холмы Монтаны стояли на своих местах, и им не было абсолютно никакого дела до её сломанных карандашей.

Глава 3Коул

Неоновая вывеска над входом в The Rusty Spur доживала свой последний год. Синяя изогнутая трубка, изображавшая шпору, раз в три секунды коротко накоротко замыкала, издавая сухой, трескучий звук, похожий на щелчок крупного слепня о лобовое стекло. Красные буквы B-E-E-R ниже горели ровно, заливая парковку, покрытую жидкой грязью и мелкой речной галькой, густым багровым светом.

Коул толкнул тяжелую дубовую дверь, обитую по краям потемневшими от времени латунными гвоздями.

Внутри стоял привычный, не меняющийся годами запах: прогорклое фритюрное масло из кухни, старый пролитый эль, въевшийся в неструганые сосновые доски пола, и тяжелый, сладковатый дым дешевого сырого табака, который мужики курили на заднем дворе и приносили внутрь на своих шерстяных куртках. Потолок здесь был низким, из темных балок, из-за чего в баре всегда стоял плотный, гулкий полумрак, даже если снаружи вовсю полыхало полуденное солнце.

За стойкой сидели трое загонщиков с фермы Миллера. Они не повернули голов, когда Коул вошел, только их плечи в тяжелых куртках синхронно качнулись влево, освобождая место у прохода. Здесь знали каждого по шагам. Тяжелый, шаркающий припад на левую ногу — это старый Билли. Легкий, почти бесшумный ход — Джейк. Коул шел ровно, жестко впечатывая каблуки рабочих сапог в опилки, которыми был присыпан пол у порога.

Он опустился на свободный табурет в самом конце стойки, подальше от хрипящего музыкального автомата, который как раз зажевал старую пластинку Вилли Нельсона.

Бармен — высокий хмурый парень по имени Тодд, у которого половина левого уха была оторвана во время родео в Майлз-Сити — молча поставил перед Коулом чистый стакан из толстого стекла и выкатил из-под стойки початую бутылку Black Velvet.

— Забор на восточном доделал? — Тодд вытер столешницу грязным серым полотенцем, размазывая маслянистый след от чьего-то пива.

— Два пролета осталось, — Коул налил себе на два пальца. Жидкость была темной, янтарной, с резким спиртовым запахом, от которого сразу закололо в ноздрях. — Земля встала. Приходится ломом бить.

— К утру обещают буран из Вайоминга, — Тодд бросил полотенце на плечо и повернулся к кухне. — Если не успеешь, скот уйдет в каньон. Выковыривать их оттуда будешь до Рождества.

Коул не ответил. Он поднял стакан, подержал его секунду у губ, вдыхая тяжелый аромат дешевого алкоголя, и выпил одним коротким глотком. Горло обожгло, в желудке разлилось сухое, горячее тепло, но лицо Коула не изменилось. Он опустил стакан на стойку точно в то же место, где тот стоял секунду назад. Пальцы левой руки привычно легли на край столешницы, нащупывая глубокую старую царапину в дереве.

Дверь бара снова открылась, впустив внутрь порцию ледяного воздуха с улицы. Музыкальный автомат на секунду захлебнулся.

Джейк вошел не спеша, стряхивая капли мелкого, ледяного дождя со своего широкого кожаного жилета. Его длинные светлые волосы были мокрыми и прядями липли к лицу, а лицо — обычно веселое и подвижное — сейчас казалось серым от усталости. Он оглядел бар, заметил Коула и направился прямо к нему. На ходу он вытащил из кармана мятую пачку Lucky Strike, сунул одну сигарету в угол рта, но зажигалку искать не стал. Просто сел на соседний табурет, тяжело опершись локтями о лакированное дерево стойки.

— Твой «Шевроле» стоит на нижней леваде, — сказал Джейк вместо приветствия. Его голос был сухим, с характерным для местных жителей растягиванием гласных. — У него правый задний амортизатор совсем сдох. Машину ведет на три дюйма в сторону, когда в кузове больше пятисот фунтов.

— Знаю, — Коул снова потянулся к бутылке, но наливать не стал — просто провернул ее вокруг оси, глядя, как полоска света от неоновой вывески скользит по этикетке. — Завтра заменю. Если Джимми привезет втулки.

Джейк молчал около минуты. Он взял у Тодда бутылку холодного Coors, сковырнул крышку прямо краем стойки — железо коротко звякнуло, упав в опилки, — и сделал три больших, жадных глотка. Его кадык на худой шее двигался резко, с сухим щелканьем.

— Грейс звонила мне час назад, — наконец произнес Джейк. Он не смотрел на Коула, его взгляд был прикован к экрану старого телевизора над баром, где без звука крутили повтор какого-то бейсбольного матча. — Рассказала про городскую. Которая у вас в гостевом домике сидит.

Коул едва заметно нахмурился. Кончики его пальцев на стакане побелели от напряжения, но он сразу расслабил руку, опустив ладонь на колено. — Эмбер. Она приехала делать зарисовки для книг. Патриция Джонсон пришлет контракт в понедельник. Это чистая аренда, Джейк. Триста долларов в неделю. Для ранчо это хорошие деньги перед зимой.

— Мне плевать на триста долларов, Коул, — Джейк повернул голову. Его светлые глаза, обычно спокойные, сейчас смотрели жестко, без тени привычной дружеской расслабленности. — И на книжки её мне тоже плевать. Ты знаешь, откуда она приехала?

— Из Сиэтла.

— Она приехала оттуда три дня назад. Грейс разговаривала с ней на кухне, пока ты возился с её жестянкой на шоссе. Девчонка не просто так сорвалась посреди осени в нашу глухомань на машине, которая разваливается от одного вида грунтовки.

Джейк вытащил сигарету изо рта, покрутил её между пальцами — длинными, сухими, с черными полумесяцами грязи под ногтями после ремонта прицепа — и положил обратно на стойку.

— У неё там остался жених. Или бывший. Марк, кажется. Грейс говорит, этот хмырь из тех городских умников, которые покупают дома по миллиону долларов у залива и думают, что могут купить всё остальное.

— Грейс говорит, она вздрагивает от каждого звонка.

— И что?

— Ничего.

Просто такие люди не уезжают за тысячу миль без причины.

Когда она попыталась уйти, он заблокировал её счета в банке и пообещал уничтожить её агентство, если она не вернется к Рождеству. Она уехала ночью, забрав только этот свой чемодан и блокноты.

Коул слушал молча. Его лицо оставалось неподвижным, как кусок гранита на перевале. Он помнил этот багровый ожог на её ладони, её злые, сухие глаза перед кипящим капотом и то, как упрямо она шла за ним по замерзшей глине, ни разу не попросив о помощи. Теперь это обретало форму. Но эта форма ему не нравилась. На ранчо «Железное дерево» хватало своих проблем: падение цен на говядину, текущие крыши амбаров и чертов канадский фронт, который шел со стороны границы. Чужие городские драмы в этот список никак не вписывались.

— Мне какое дело? — Коул поднял глаза на Джейка. Голос прозвучал холоднее, чем обычно. — Она платит за домик. Грейс дала ей сапоги. В понедельник приедет Джимми, починит её «Форд», и если ей захочется уехать обратно в свой Сиэтл — пускай катится. Мое дело — забор.

Джейк подался вперед. Его плечо прижалось к плечу Коула, и от него резко пахнуло сырой кожей и мятной жвачкой, которую он жевал, чтобы заглушить запах табака.

— Послушай меня, Мэдисон, — Джейк говорил тихо, почти шепотом, но каждое слово вылетало из него, как тяжелая дробинка из ствола двенадцатого калибра. — Я знаю тебя двадцать лет. Я знаю, как ты умеешь закрывать рот и не смотреть на людей неделями. Но эта девчонка... она сейчас как разбитое стекло. Одно неловкое движение — и она либо сама порежется, либо тебе брюхо вскроет. Ей не нужны твои ковбойские штучки, Коул. Ей не нужны разговоры по душам, и уж точно ей не нужен мужчина, у которого внутри собственного дерьма столько, что из него можно построить еще одну плотину на реке.

Коул почувствовал, как мышцы на челюсти свело судорогой. Старая трещина в правом плече, полученная четыре года назад на родео в Биллингсе, глухо заныла — всегда к смене погоды.

— Ты закончил? — спросил он сквозь зубы.

— Нет, не закончил, — Джейк не отвел взгляда. — Грейс просила передать.

— Не пускай её к Шторму.

— Почему?

— Потому что я не собираюсь объяснять шерифу, почему туристку затоптал жеребец.

Пусть рисует свои холмы, пусть ходит в этих огромных сапогах вокруг амбара, но ты держись от неё на расстоянии длины лассо. Ей нужно время, чтобы просто перестать вздрагивать от каждого телефонного звонка. Если этот её Марк приедет сюда... ну, с ним мы разберемся, у нас за сараем места много. Но до тех пор — оставь её в покое. Тебе самому бабы не нужны, ты это после Лили твердишь на каждом углу. Вот и держи слово.

Слово «Лили» повисло в воздухе между ними, тяжелое и липкое, как мазут.

Музыкальный автомат в углу наконец справился со старой лентой, и из динамиков хрипло полился голос Джонни Кэша — I Walk the Line. Мужики у стойки громко рассмеялись какому-то анекдоту Тодда, кто-то хлопнул ладонью по дереву, требуя еще одну пинту. Жизнь в баре шла своим чередом, не обращая внимания на тишину, которая воцарилась в самом конце стойки.

Коул медленно повернул голову к Джейку. Его взгляд был пустым. Таким взглядом смотрят на пустую леваду после того, как оттуда угнали последнего коня.

— Я не ищу себе бабу, Джейк, — сказал он. Каждый слог был ровным, без единой зазубрины. — Я забыл, как они пахнут, еще когда Лили собирала свои чемоданы три года назад. Коул посмотрел на свой пустой стакан. Потом налил ещё немного. Хотя собирался уходить. Пускай сидит в своем домике. Я даже здороваться с ней не буду, если тебя это успокоит.

Джейк внимательно посмотрел на него еще секунды три, словно пытался разглядеть что-то за этим каменным покерфейсом, а потом медленно расслабил плечи. Он потянулся к своей сигарете, чиркнул старой зажигалкой Zippo — пламя на секунду выхватило из темноты его худое, покрытое мелкими шрамами лицо — и затянулся.

— Вот и отлично, — Джейк выпустил струю дыма вверх, в сторону темных потолочных балок. — Вот и ладно. Грейс приготовила пирог с ревенем. Завтра Роуз исполняется четыре, забыл? Приходи к двум часам. Только помой руки нормально, а то от тебя прет дизелем за милю.

— Приду, — Коул поднялся с табурета.

Он оставил на стойке пятидолларовую купюру, не дожидаясь сдачи. Перехватил свою куртку, которая висела на спинке соседнего стула, и пошел к выходу.

На улице дождь перешел в мелкую крупу. Белые жесткие крупинки льда летели наискось, подгоняемые ветром с севера, и с сухим стуком бились о металлическую крышу его «Шевроле». Коул сел за руль, захлопнул дверь — кабина встретила его привычной темнотой и запахом старой трансмиссионки.

Он поднял левую руку к рулю и на секунду замер. Тот самый длинный медный волос, который он заметил на липучке манжета несколько часов назад, исчез. Должно быть, его сорвало ветром, когда он шел от левады к бару, или он остался в опилках на полу The Rusty Spur.

Коул повернул ключ в замке зажигания. Двигатель отозвался тяжелым, неровным рыком, и старый пикап, покачиваясь на убитом правом амортизаторе, медленно выехал с парковки, оставляя позади мигающую синюю шпору неоновой вывески. Надвигалась буря, и у него оставалось слишком мало времени, чтобы думать о чужих разбитых жизнях.

Глава 4Эмбер

К четырем часам дня небо окончательно потеряло остатки цвета, превратившись в ровную, тусклую пластину из нешлифованного олова. Ветер с каньона сменил направление — теперь он дул короткими, яростными порывами, каждый из которых приносил с собой мелкую, сухую ледяную крупу. Крупинки с тихим, шуршащим звуком бились о плотную ткань её серого пальто и застревали в складках оранжевого шарфа, похожие на крошечные мертвые бусины.

Эмбер сидела на веранде гостевого домика, поджав под себя ноги в огромных сапогах Элли. На коленях лежал блокнот. На испорченной утренним шрамом-линией странице теперь появилось еще несколько набросков: угловатый контур водонапорной башни, кривой силуэт старого тополиного ствола и несколько быстрых, рваных штрихов, пытавшихся передать движение сухой полыни под ветром.

Она сменила графит на тонкий угольный стержень, который отыскался на самом дне её жестяного пенала. Уголь ложился иначе — он не требовал силы, он пачкал пальцы, оставляя на подушечках черную, бархатистую пыль, и въедался в зернистую бумагу с каким-то глухим, шелестящим звуком. Но внутри всё равно зудело чувство собственной беспомощности. Каждая линия казалась ей слишком легкой, слишком поверхностной для этого места. Она пыталась изобразить тяжесть, но получалась лишь тень.

«Ты слишком много думаешь о форме, Эмбер, — Марк любил повторять это во время их субботних обедов в ресторанчике на побережье, когда она показывала ему макеты новой рекламной кампании. — Форма — это просто упаковка. Аудитории нужен понятный, предсказуемый месседж. Не нужно усложнять там, где клиент хочет видеть простоту».

Эмбер тряхнула головой, пытаясь выбить этот ровный, правильный голос из мыслей. Здесь, на ранчо «Железное дерево», простота была другой. Она была колючей, тяжелой и пахла навозом. Она не имела ничего общего с той стерильной концепцией, которую Марк называл «минимализмом».

Она захлопнула блокнот. Звук получился резким, как выстрел в пустом дворе. Натянув шарф до самого носа, чтобы защитить лицо от колючего ветра, Эмбер спустилась по ступенькам. Оставаться в четырех стенах остывающего домика было невыносимо. Ей нужно было двигаться, нужно было заставить эти огромные, чужие сапоги работать, чтобы согреться.

Она пошла в обход конюшни, туда, где за высоким бревенчатым загонным кольцом начинались дальние левады. Эта часть ранчо казалась самой старой. Бревна изгороди здесь потемнели до черноты, покрылись глубокими продольными трещинами и мохом, который от мороза стал жестким, как щетка.

В самом центре загона, отделенный от остального пространства двойным рядом жердей, стоял вороной жеребец.

Эмбер остановилась в десяти шагах от изгороди, почти перестав дышать. Этот конь не был похож на того гнедого, которого она видела утром у поилки. Тот был рабочей лошадью — крупной, спокойной, со следами от упряжи. Этот казался чистым сгустком тяжелой, темной энергии. Огромный, с массивной шеей, крутым изгибом крупа и длинной, спутанной гривой, которая закрывала половину его морды. Его шерсть не отливала глянцем, как на картинках в журналах; она была матовой, густой и казалась поглощающей свет этого пасмурного дня.

Его звали Шторм. Она вспомнила, как Грейс утром вскользь упомянула «чертова дьявола, которого Коул притащил с аукциона в Вайоминге и до сих пор держит взаперти, потому что у этой скотины в голове только динамит».

Жеребец заметил её. Он не вскинул голову, не заржал. Он медленно, почти крадучись, повернулся всем корпусом в её сторону. Его копыта — широкие, обросшие жесткой щеткой волос у бабок — опускались на замерзшую землю с тяжелым, глухим стуком. Эмбер видела, как из его ноздрей вырываются две густые, ровные струи пара. Они поднимались вверх, смешиваясь с летящей крупой, и на секунду закрывали его морду белой вуалью.

— Эй... — тихо, почти шепотом произнесла Эмбер, делая один шаг вперед. Сапог громко хрустнул сломанной веткой полыни.

Шторм мгновенно отреагировал. Он заложил уши назад так плотно, что они практически слились с линией его затылка. Нижняя губа дрогнула, обнажив крупные, желтоватые зубы. Он сделал резкий, короткий выпад передней ногой, ударив копытом в землю. Из-под подошвы во все стороны разлетелись мелкие осколки замерзшей глины. Один из них попал Эмбер по полы пальто.

Внутри неё что-то оборвалось. Это не был тот контролируемый страх, который она испытывала в Сиэтле, когда начальник департамента вызывал её на ковер после сорванного дедлайна. Это был чистый, первобытный ужас перед массой в полторы тысячи фунтов живого, неуправляемого мяса и костей, которые находились от неё на расстоянии одного прыжка. Её колени подогнулись, спина сама собой уперлась в ледяные доски стены амбара за её спиной. Пальцы правой руки судорожно вцепились в ремень кофра, сжимая его так сильно, что вчерашний ожог отозвался острой, режущей болью.

Но она не ушла. Какая-то глухая, злая гордость, которая заставила её три дня назад швырнуть ключи от сиэтлской квартиры на стол Марка, удерживала её на месте. Она смотрела в этот огромный, налитый кровью лошадиный глаз, чувствуя, как внутри неё начинает подниматься такая же дикая, глухая ярость.

— Не двигайся, — раздался сзади низкий, ровный голос.

Коул

Я заметил её еще от ремонтных сараев. Оранжевое пятно её шарфа горело на фоне серых досок амбара, как сигнальный костер на холме. Она стояла слишком близко к внутреннему кольцу. Чертовски близко.

Шторм уже заходил на второй круг. Его хвост был приподнят, а это значило, что через секунду этот ублюдок либо пойдет грудью на забор, либо попытается достать девчонку зубами через верхнюю жердь. Он ненавидел чужаков. Он ненавидел женщин. Он вообще ненавидел всё, что не пахло дизелем, мылом со склада и старой кожей моей портупеи.

Я шел к ним быстро, но без суеты, стараясь не делать резких движений, чтобы не спровоцировать коня раньше времени. Мои пальцы привычно легли на натяжную петлю недоуздка, который висел на моем плече.

— Не шевелись, Ривз, — повторил я, подходя к ней сбоку. — Сними руку с ремня. Медленно. Он реагирует на резкие звуки и натяжение кожи. Для него это знак, что его хотят связать.

Она послушалась. Не сразу — её пальцы были белыми, суставы заклинило от холода и страха, но она разжала ладонь. Кожаный кофр мягко стукнулся о её бедро. Она повернула ко мне лицо. Шарф съехал вниз, обнажив бледные, дрожащие губы и огромные, расширенные до предела зеленые зрачки. Она смотрела прямо на него. Не на жеребца. На него.