Сердца железного дерева

Он шагнул вперёд. Пространства между ними почти не осталось. Рукав его куртки задел её плечо. Эмбер почувствовала запах мокрой кожи, холода и лошади. Жеребец тут же остановился. Он недовольно фыркнул, выбросив порцию горячей слизи из ноздрей, которая осела на рукаве моей брезентовой куртки, и сделал два шага назад, качая головой.

— Ты совсем без головы, да? — я повернулся к ней, не снимая шляпы. Нам обоим в лицо летел этот мелкий, колючий лед, и у меня уже начинали неметь щеки. — Грейс не говорила тебе утренним английским языком, что к этому загону подходить нельзя?

— Она говорила, — Эмбер попыталась выпрямиться, но её спина всё еще была прижата к амбару. Голос её дрожал, но она старалась говорить жестко. — Она сказала, что он сумасшедший. Я просто хотела посмотреть. Мне нужно рисовать лошадей, Коул. Я не могу рисовать их по памяти или по картинкам из Гугла. Мне нужно видеть структуру мышц.

— Структуру мышц? — я коротко хмыкнул, перехватывая ремень недоуздка. — Если этот «структурный» ублюдок перемахнет через верхнюю жердь, он сломает тебе ребра одним ударом переднего копыта. И твоя структура превратится в мешок с костями до того, как я успею добежать до пикапа за ружьем. Посмотри на его уши. Видишь, как они лежат? Это значит, что он сейчас думает, как тебя убить. Не напугать, Ривз. Убить.

Она посмотрела на Шторма через мое плечо. Конь сейчас стоял спокойно, но продолжал мелко перебирать задними ногами, взрывая копытами землю.

— Он не сумасшедший, — тихо сказала она. Её взгляд изменился — страх уходил, уступая место какому-то странному, профессиональному интересу, от которого мне стало не по себе. — Он просто защищается. Ему здесь тесно. Этот загон для него как клетка.

Я внимательно посмотрел на неё. Из-под мокрой фетровой шляпы мне были видны её рыжие пряди, которые выбились из-под оранжевой шерсти и липли к мокрому от крупы лбу. Её лицо было совсем тонким, почти прозрачным на этом жестком свету прерии.

— Ему здесь нормально, — отрезал я. — Это Монтана, Ривз. Здесь у каждого своя клетка. У него — этот загон, у тебя — твой гостевой домик, у меня — этот чертов восточный забор, который я никак не могу закончить из-за того, что мне приходится вытаскивать городских девиц из-под копыт.

Я сделал шаг вперед, оказываясь к ней вплотную. От неё снова пахнуло этой дурацкой, неуместной здесь ванилью и застарелым сигаретным дымом. Её оранжевый шарф коснулся брезента моей куртки, оставив на нем несколько ярких ворсинок. Я опустил взгляд и заметил её правую руку. Пузырь ожога на ладони лопнул — должно быть, она сорвала его, когда хваталась за забор или сумку. Из раны сочилась прозрачная сукровица, смешиваясь с черной угольной пылью от её карандашей.

— Ты испачкалась, — сказал я, перехватывая её запястье.

Моя ладонь — огромная, жесткая, с кожей, похожей на наждак после сорока лет работы с железом и деревом — полностью закрыла её тонкую руку. Она попыталась дернуться назад, но я держал крепко. Не больно, но так, чтобы она поняла: дергаться бесполезно.

— Пусти, — процедила она сквозь зубы.

— Помолчи секунду, — я повернул её ладонь тыльной стороной вверх. Грязь забилась под ногти, кожа вокруг ожога покраснела и начала опухать. — Если занесешь туда местную заразу из загона, через три дня у тебя рука раздуется до размеров боксерской перчатки. В гостевом домике на полке над зеркалом стоит синяя банка. Там дегтярная мазь. Смываешь эту черную грязь колодезной водой, мажешь толстым слоем и заматываешь чистым куском ткани. У Грейс в комоде есть старые простыни, возьми одну.

Я отпустил её руку. На её бледной коже остался четкий, красный след от моих пальцев, который тут же начал темнеть на морозе.

Она смотрела на свою ладонь, потом на меня. В её глазах была такая смесь злости, гордости и какого-то глухого, застарелого отчаяния, что мне на секунду захотелось взять её за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы вся эта сиэтлская дурь вылетела из её головы раз и навсегда.

— Я сама справлюсь, Мэдисон, — сказала она. Голос больше не дрожал. Он стал холодным, как лед на ручье. — Я приехала сюда работать, а не выслушивать лекции от местных фермеров о том, как мне ходить и чем мазать руки. Моя машина будет готова в понедельник?

— Будет, — я отступил на шаг, возвращая между нами прежнюю безопасную дистанцию. — Джимми привезет хомуты к полудню. Заплатишь ему двадцать долларов за работу и пять за антифриз. И можешь ехать на все четыре стороны. Дорога на Бозмен будет открыта, если перевал не занесет.

— Отлично, — она резко развернулась. Её огромные сапоги тяжело забухали по замерзшей глине, унося её оранжевый шарф в сторону гостевого домика. Она шла ровно, не оборачиваясь, хотя я видел, как её плечи мелко подрагивали под серым сукном пальто.

Я повернулся к загону. Шторм стоял у дальних жердей, опустив голову к самой земле. Он смотрел на меня из-под своей дикой гривы, и в его чайном глазу больше не было ярости — только то же самое вечное, глухое недоверие, с которым эта земля встречала каждого, кто пытался пустить здесь корни.

Я поднял руку, поправил шляпу, сбивая с полей налипший лед. На липучке левого манжета снова запуталось несколько ярких, медных шерстинок от её шарфа. На этот раз я не стал ждать, пока их сорвет ветром. Я просто засунул руки глубоко в карманы куртки и пошел к конюшне. Буря со стороны Абсароки уже подходила к самой границе нижнего пастбища.

Глава 5Коул

Ветер перешел на вой к семи вечера. Он не налетал порывами, как днем, а лег на долину сплошным, тяжелым потоком, который шел со стороны предгорий Вайоминга и нес с собой мелкую, сухую ледяную пыль. Видимость упала до десяти ярдов. Старый тополь у въезда на усадьбу исчез в сплошной белой круговерти, и теперь о его существовании напоминал лишь протяжный, надрывный скрип толстых сучьев, упрямо сопротивлявшихся стихии.

Коул стоял у ворот главного сарая, удерживая плечом тяжелую дубовую створку. Металлическая задвижка покрылась слоем изморози и никак не хотела вставать в паз. Он ударил по ней обухом топора — один раз, жестко, без замаха. Железо звякнуло, содрав ледяную корку, и засов наконец вошел в гнездо.

Внутри сарая было относительно тихо, если не считать того, как гудела высокая жестяная крыша под напором бурана. В дальнем углу, за плотной стеной из тюков сена, Шторм мерно ходил по кругу в своем просторном деннике. Его копыта глухо впечатывались в толстый слой сухих опилок. Время от времени жеребец останавливался, шумно втягивал воздух ноздрями, улавливая свист ветра в щелях, и выдавал короткое, недовольное фырканье. Он чувствовал перемену погоды лучше любого барометра в офисе окружного шерифа.

Коул проверил задвижку на деннике коня, поправил брезентовую попону на соседней кобыле и только после этого задул керосиновую лампу. Тьма опустилась мгновенно, плотная и осязаемая.

Путь от сарая до крыльца главного дома занимал не более тридцати шагов, но сегодня эти тридцать шагов напоминали переправу через горную реку вслепую. Белая взвесь забивала рот и нос при каждом вздохе, ледяные иглы кололи кожу вокруг глаз, заставляя щуриться до узких щелей. Коул шел по памяти, выставив вперед левую руку в тяжелой рукавице, пока его пальцы не наткнулись на шершавое, обледеневшее дерево перил веранды.

В доме было тепло, но это было то обманчивое тепло, которое быстро выдувается, если не следить за печью. Грейс и Роуз остались на нижней ферме у Джейка — в такую погоду никто бы не рискнул везти четырехлетнего ребенка по перевалу, где видимости не было даже для противотуманных фар трактора. Коул был один.

Он скрутил тяжелую куртку прямо на деревянный пол у порога. Из складок брезента тут же посыпалась мелкая крупа, превращаясь на теплых половицах в грязные серые лужицы. Шляпу он положил на крюк в прихожей, провел ладонью по коротко стриженным волосам, смахивая остатки растаявшего снега.

Дом стонал. Старый кедровый каркас, срубленный еще его дедом в пятидесятых, принимал удары бурана со стоическим, деревянным скрипом. Каждая балка здесь притерлась друг к другу за полвека, но в такие ночи казалось, что у здания есть собственный голос — низкий, рокочущий бас, который вибрировал где-то под подошвами сапог.

Коул прошел на кухню, не включая электричество. Генератор на заднем дворе работал ровно, его глухой надрывный стук едва пробивался сквозь завывание ветра, но тратить лишнее топливо не хотелось. В Монтане зимняя экономия — это не вопрос денег, а вопрос того, сколько дней ты сможешь продержаться, если дороги занесет трехфутовым слоем наста до самой автострады.

Он зажег маленькую газовую горелку на плите, поставил на нее вчерашний кофейник. Жестяное дно нагревалось медленно. Коул сел на скамью у окна, положив локти на колени.

В темноте кухни его лицо казалось вырезанным из куска потемневшего от времени дуба. Глаза, привыкшие за день всматриваться в белую пелену пастбищ, теперь отдыхали, глядя на маленькое синее пламя горелки. В голове было пусто, и эта пустота была привычной, даже комфортной. Точно так же, как счет скоб на заборе, эта пустая тишина помогала держать мысли в узде.

«У тебя вместо сердца кусок железного дерева, Коул», — Лили сказала это перед тем, как сесть в такси до Бозмена три года назад. Её чемоданы тогда стояли на этой самой кухне, точно так же, как сегодня днем стоял чемодан Эмбер на веранде гостевого домика. Лили не плакала. Она просто устала. Устала от того, что зимой здесь темнеет в четыре дня, устала от запаха мазута и навоза, устала от мужа, который мог уйти на дальний загон в семь утра и вернуться к полуночи, не произнеся за весь вечер больше пяти слов.

Коул пошевелил пальцами правой руки. На суставе указательного пальца до сих пор оставался едва заметный след — тонкий белый шрам от старого обрыва троса. Земля забирала всё, что ты ей давал, но взамен давала только это: тяжелую работу и право сидеть в темноте под завывание бурана.

Кофейник на плите глухо заклокотал. Коул поднялся, выключил газ и налил темную, почти черную жидкость в свою синюю кружку. Первые два глотка обжёг язык, но он даже не поморщился. Железистый привкус воды из глубокой скважины въелся в этот кофе так же прочно, как въелась пыль прерии в его рабочую одежду.

Он вернулся к окну. Сквозь двойное стекло ничего не было видно — ледяные узоры начали нарастать изнутри углов рамы, превращая стекло в матовую, непроницаемую стену. Но Коул знал, где сейчас находится гостевой домик. Метрах в семидесяти к северу, за линией тополей.

Интересно, догадалась ли эта городская закрыть заслонку на печи? Если оставить её открытой слишком сильно, все дрова прогорят за пару часов, и к полуночи комната превратится в ледник. А если закрыть полностью — дым повалит внутрь, и она задохнется в собственном спальнике до того, как сообразит, в чем дело. Сиэтлские агентства не учат обращаться с чугунными печками Harman. Они учат делать красивые картинки.

Коул сделал еще глоток. Вспомнил её пальцы — грязные от графита, с сорванным пузырем ожога. Она даже не пикнула, когда он сжал её запястье. Он вспомнил, как она прижала обожженную ладонь к боку и продолжила стоять рядом со Штормом. Любой нормальный человек давно бы отступил. Она — нет. Точно такая же, как Шторм в своем загоне. Она смотрела так, будто собиралась спорить со всем ранчо сразу. И всё же чем дольше он вспоминал её взгляд, тем больше ему казалось, что за злостью там было что-то ещё.

Он поставил кружку на стол. Звук получился глухим.

Джейк был прав в одном: лезть в чужую драку — последнее дело в Монтане. Своих проблем выше крыши. Завтра нужно будет пробивать колею до лесопилки, проверять генератор на нижних загонах, смотреть, не перемерзла ли труба у Мэдисонов-старших. Девчонка уедет в понедельник. Джимми починит её «Форд», она заберет свои блокноты и укатит обратно к своему Марку или куда там еще уезжают девицы с оранжевыми шарфами. Это не его история.

Эмбер

Сумерки сгустились над гостевым домиком мгновенно, словно кто-то просто выключил верхний свет в огромной, пустой студии. Вместе с темнотой пришел холод — не тот привычный осенний воздух, от которого хочется поглубже зарыться в воротник куртки, а тяжелый, неподвижный мороз, который просачивался сквозь тонкие деревянные стены, как невидимая ледяная вода.

Эмбер сидела на краю узкой кровати, завернувшись в шерстяное одеяло поверх своего серого пальто. Её правая ладонь сильно пульсировала. После того как она вернулась от загона, с трудом сдерживая слезы от злости и пережитого страха, она попыталась промыть лопнувший ожог. Колодезная вода оказалась настолько ледяной, что пальцы мгновенно свело судорогой, а угольная пыль от карандашей, смешавшись с сукровицей, намертво въелась в края раны, оставив на коже грязные, траурные отметины.

Дегтярная мазь в синей банке, о которой говорил Коул, нашлась на полке над зеркалом. Она пахла резко, удушливо — старой железной дорогой и сырой хвоей. Эмбер с отвращением размазала черную массу по ладони, чувствуя, как кожу начинает жечь еще сильнее, и наспех перемотала руку куском старой простыни, которую нашла в комоде Грейс. Узел пришлось затягивать зубами.

Комната остывала на глазах. Её дыхание уже превращалось в густые белые облачка, которые медленно таяли под низким потолком.

«Надо растопить эту чертову печь», — подумала она, глядя на угловатый силуэт чугунного монстра в углу.

В Сиэтле управление климатом в её квартире сводилось к легкому касанию сенсорного экрана на стене. Нажал стрелку вверх — и через десять минут по паркету можно ходить босиком. Здесь же... Перед печью лежала охапка березовых поленьев и ведро со щепками, приготовленные Грейс. Эмбер опустилась на колени перед открытой дверцей. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от затянувшегося адреналинового отката после встречи со Штормом.

Она скомкала несколько страниц из своего старого блокнота со старыми, неудачными черновиками логотипов для сиэтлского бренда одежды. Сверху набросала мелких щепок, как показывал отец во время их единственного похода в детстве, и чиркнула длинной каминной спичкой.

Огонь схватился быстро. Веселые оранжевые язычки лизнули бумагу, осветив серые стены гостевого домика теплым, уютным светом. Эмбер выдохнула, подбрасывая полено потолще, и прикрыла чугунную дверцу.

Это было её ошибкой.

Она не знала, что канадский фронт, упавший на долину, создал в трубе мощную воздушную пробку, а заслонка, которую Коул мимоходом упомянул в её первый день, была сдвинута слишком глубоко назад. Вместо того чтобы уходить вверх, тяжелый, горький дым от березовой коры хлынул обратно — сквозь вентиляционные отверстия и щели в дверце печи.

За пару минут маленькая комната заполнилась плотной, сизой пеленой. Дым резал глаза, вышибая слезы, и забивал легкие. Эмбер закашлялась, согнувшись пополам, попыталась нащупать металлический рычаг заслонки, но он уже раскалился, и она лишь обожгла здоровые пальцы через ткань перчатки.

В панике она рванула на себя входную дверь домика.

Буран только этого и ждал. Ледяной вихрь с ревом ворвался внутрь, мгновенно швырнув в лицо Эмбер пригоршню жесткого, колючего снега. Ветер перевернул легкий стул у стола, разметал оставшиеся листы бумаги и выдул остатки дыма вместе с тем скудным теплом, которое печь успела дать. Огонь внутри чугунного брюха захлебнулся и погас, оставив после себя лишь шипение замерзающей смолы и едкий, удушливый чад.

Эмбер навалилась на дверь всей массой своего тела, захлопывая её и задвигая щеколду.

Она осталась в полной темноте. Фонарик на её телефоне показывал всего четыре процента зарядки — генератор гостевого домика, видимо, не справлялся с нагрузкой, и розетка в углу перестала подавать ток еще час назад. Комната пахла гарью, пеплом и смертью. Температура внутри стремительно сравнивалась с уличной.

Она снова села на кровать, подтянув колени к подбородку. Тело колотило крупной, неуправляемой дрожью. Зубы стучали так громко, что этот звук казался ей чужим.

В темноте перед её глазами отчетливо возникло лицо Марка. Его идеальная, ухоженная бородка, его уверенный, слегка покровительственный взгляд во время их последнего разговора в ресторане у залива.

«Ты сломаешься через неделю, Эмбер, — его голос звучал в её голове так чисто, словно он стоял прямо за её спиной, в этой промерзшей комнате в Монтане. — Ты городской ребенок, который привык к комфорту, хорошему кофе и предсказуемости. Твоя независимость — это просто каприз. Поиграешь в художницу в своей глуши, просадишь остатки денег и приползешь обратно. Потому что без меня ты не умеешь выживать».

— Нет, — прошептала она в темноту. Губы почти не слушались её. — Нет, ублюдок. Не приползу.

Этот внутренний протест, эта глухая, яростная злость на человека, который два года медленно стирал её личность, превращая в удобное приложение к своей успешной жизни, неожиданно дали ей прилив тепла. Не того, которое греет тело, а того, которое заставляет двигаться, когда мышцы отказываются служить.

Она не умрет здесь. И она не позволит этой земле победить себя в первый же день.

Эмбер нащупала на полу свой плоский кожаный кофр с рисунками. Это было единственное, что имело значение — её работа, её билеты в новую жизнь. Она прижала кофр к груди под пальто, застегнула пуговицы до самого горла и туго, в несколько оборотов, намотала оранжевый шерстяной шарф на голову, закрывая нос и рот.

Она подошла к окну. Сквозь толстый слой изморози невозможно было ничего разглядеть, но Эмбер упрямо терла стекло шерстяным рукавом, пока в центре не образовалось маленькое прозрачное пятнышко. Через него, сквозь яростный белый хаос бурана, метрах в семидесяти к югу, она увидела его.

Единственный, тусклый, но невероятно стабильный желтый квадрат света. Окно кухни главного дома. Свет не двигался.

Не мигал. Просто горел. И почему-то этого оказалось достаточно.

Эмбер глубоко вздохнула через шерсть шарфа, чувствуя, как ледяной воздух обжигает легкие даже сквозь ткань. Она протянула руку, нащупала засов входной двери, повернула его и шагнула прямо в ревущую белую бездну.

Пространство между домиками, которое утром казалось короткой приятной прогулкой, превратилось в бесконечный лабиринт из льда и ветра. Стоило ей сделать три шага от крыльца, как гостевой дом за её спиной растворился в белой стене. Не было ни верха, ни низа, ни право, ни лево. Ветер бил в грудь с такой силой, что её шатало, а огромные сапоги Элли, слишком просторные для её ног, увязали в свежих, рыхлых сугробах по самое колено.

Она шла наощупь, удерживая в памяти то направление, где видела желтый квадрат света. Один раз она споткнулась о занесенное снегом бревно левады и упала лицом в сугроб. Ледяная крупа мгновенно забилась под шарф, обжигая шею. Кофр с рисунками выскользнул из рук. В панике, задыхаясь от летящего в рот снега, Эмбер ползала на коленях по замерзшей глине, пока её замерзающие пальцы не наткнулись на знакомую жесткую кожу сумки.

Она поднялась. Колени подкашивались, пальцев на ногах она уже не чувствовала вовсе. Мир вокруг неё сузился до размеров этого оранжевого шарфа и бесконечного, глухого рева ветра. Ей казалось, что она ходит по кругу, что свет главного дома давно погас, и она просто замерзнет здесь, на этой безымянной поляне между тополями, превратившись в еще одну ледяную статую Монтаны.

Но тут её протянутая вперед левая рука наткнулась на что-то твердое. Вертикальное бревно. Перила веранды.

Собери остатки сил, Эмбер. Просто собери их.

Она буквально вползла по трем обледеневшим ступеням крыльца, волоча за собой отяжелевшие ноги. Её тело больше не подчинялось разуму — это был чистый животный инстинкт выживания. Она рухнула лицом вперед, наткнувшись грудью на тяжелую деревянную дверь главного дома, и её рука, скользнув по косяку, бессильно застучала по дубовым доскам.

Коул

Он поднялся, собираясь пойти в спальню и лечь прямо в одежде под три шерстяных одеяла — ночью температура в доме гарантированно упадет до тридцати по Фаренгейту, и топить печь на полную мощность в пустом здании было просто глупо.

В этот момент дом содрогнулся от очередного, особенно сильного удара ветра. Где-то наверху, на чердаке, с сухим треском лопнула старая доска обшивки. А следом за этим звуком, перекрывая гул бурана, снизу донесся другой.

Стук.

Он был тихим, неровным и шел со стороны парадной двери. Не три четких, уверенных удара, как бьет шериф или Джейк, когда у него заняты руки. Это был глухой, скользящий звук, словно кто-то просто упал на деревянные доски веранды и теперь царапал их ногтями или замком куртки.

Коул застыл посреди кухни. Стакан в его руке медленно опустился на столешницу. Внутри все поджалось, как перед прыжком с седла на спину быка на родео. Он не стал брать ружье, которое всегда стояло у холодильника — койоты не стучат в двери, а люди в такую погоду приходят только тогда, когда у них не остается другого выбора между жизнью и смертью.

Он прошел через темный коридор к прихожей. Шаги его были бесшумными — он шел в одних толстых шерстяных носках.

Стук. Еще раз. Совсем слабый.

Коул рванул на себя тяжелую дубовую дверь.

Буран ворвался в прихожую мгновенно, ледяным зарядом снега и ветра сбив со стены старую куртку Джейка. Воздух в комнате в секунду закрутило белой спиралью.

На пороге, вцепившись обеими руками в косяк двери, стояла Эмбер.

Её серое пальто превратилось в сплошной ледяной панцирь — мокрый снег, налипший на сукно, замерз намертво, сделав ткань жесткой, как жесть. Оранжевый шарф был намотан вокруг головы до самых глаз, но даже сквозь шерсть было видно, как сильно её трясет. Это была не просто дрожь от холода — это были крупные, неконтролируемые судороги, от которых её зубы стучали с сухим, костяным звуком, отчетливо слышным даже сквозь рев ветра.

В левой руке, прижав к самому боку, она мертвой хваткой удерживала свой плоский кожаный кофр с рисунками. Чемодан остался где-то там, в темноте веранды или по дороге.

Она не сказала ничего. Да и не смогла бы — её губы посинели и покрылись мелкой белой коркой инея. Стоило Коулу открыть дверь, как остатки сил покинули её. Колени девчонки просто подогнулись, и она начала заваливаться вперед, прямо на грязный пол прихожей, увлекая за собой ледяной шлейф бурана.

Коул сделал один шаг, перехватывая её под мышки до того, как её лицо встретилось с досками пола. Она оказалась удивительно легкой — под этим жестким, обледеневшим пальто, казалось, вообще не было веса, только кости и эта упрямая, замерзающая жизнь. От неё больше не пахло ванилью. Теперь от неё пахло чистым льдом, гарью и сырым дымом — судя по всему, она всё-таки умудрилась залить печку или трубу забило снегом, выгнав весь угарный газ внутрь её маленькой комнаты.

Он с силой толкнул дверь назад, загоняя засов на место. Буран остался снаружи, продолжая яростно биться в дубовые доски, словно злясь, что у него только что забрали его законную добычу.

В прихожей воцарилась относительная тишина, нарушаемая только тяжелым, хриплым дыханием Коула и сухим, частым перестуком зубов Эмбер. Она лежала на его руках, уткнувшись лицом в воротник его фланелевой рубашки, и её пальцы в тонких шерстяных перчатках — совершенно бесполезных в Монтане — судорожно, до боли впились в его плечи. Она вцепилась в его рубашку. Будто отпускать было опаснее, чем оставаться на морозе.

Глава 6Эмбер

Тепло возвращалось не как спасение, а как пытка.

Сначала исчез звук. Оглушительный, утробный рев бурана, который последние полчаса забивал уши и вибрировал в грудной клетке, резко отрезало тяжелым щелчком дверного засова. Вместо него навалилась густая, ватная тишина, сквозь которую пробивался лишь один ритм — глухой, частый стук её собственного сердца, отзывавшийся тупой болью в затылке.

Потом пришла тяжесть. Эмбер казалось, что её залили в форму из сырого бетона. Серое суконное пальто, намертво промерзшее насквозь во время её безумного перехода между домиками, превратилось в монолитный ледяной панцирь. Ткань не гнулась. Когда её плечи перехватили чьи-то огромные, жесткие руки, пальто с треском скользнуло по дверному косяку, словно кусок кровельного железа.