Пустой Дом

Феофан откинулся на спинку стула, обдумывая прочитанное. Что-то в этой истории казалось смутно знакомым, но он не мог понять, что именно.

— И все три девушки посещали музыкальные вечера? — спросил он.

— Да, хотя разные, — Турчанинов протянул ему лист со списком. — Вяземская бывала у Строгановых, Нелидова — у князя Щербатова, Лисицына упоминает несколько домов. Единственное, что их объединяет — все они в последние недели перед исчезновением жаловались на странные сны и слуховые галлюцинации.

Феофан внимательно изучал список, мысленно отмечая несколько адресов для проверки.

— А что Волков? Он же брался за поиски — спросил Феофан, вспомнив об их коллеге с необычайными способностями к выслеживанию.

Турчанинов нахмурился, и лицо его стало ещё бледнее:

— Волков руками разводит. Говорит, такого прежде не видел. Собаки кружат по комнатам пропавших, скулят, но следа взять не могут. Как будто девушки не вышли из дома, а растворились в воздухе. — Он потёр переносицу. — Алексей Игнатьевич даже сам пытался, в своей другой форме. Тот же результат. Следы обрываются прямо в комнатах, будто девиц и не было больше в этом мире. Рекомендую вам начать с Вяземских, мне кажется, я смог там что-то почувствовать, но — Турчанинов развёл руками. — Перенапрягся, да и слёг с этой проклятой лихорадкой. Без вашего тонкого чутья, Феофан Евстигнеевич, мы с Алексеем Игнатовичем как без рук

Феофан знал, что Волков, при всей своей внешней грубоватости, был, пожалуй, лучшим следопытом во всей Империи. Его способности позволяли чувствовать малейшие запахи и видеть следы, недоступные обычному глазу. И если даже он оказался бессилен

— Значит, мы имеем дело с чем-то необычным, — медленно произнёс Феофан. — И эта музыка Должно быть, она как-то связана с исчезновениями. — Он задумался. — Есть ли что-то ещё, что объединяет этих девушек, кроме музыкальных вечеров? Возраст, социальный круг, внешность?

— Хороший вопрос, — Турчанинов снова начал перебирать бумаги. — Все три — незамужние барышни от семнадцати до двадцати лет. Вяземская и Лисицына — внешне похожи: русые волосы, глаза светлые. Нелидова темнее, но тоже не брюнетка. — Он достал фотографические карточки. — Взгляните сами.

Феофан с растущим беспокойством рассматривал лица пропавших. Молодые, цветущие, с открытыми взглядами и мягкими улыбками. У всех троих было что-то неуловимо схожее в выражении лиц — какая-то задумчивость, мечтательность в глазах.

— Вы подозреваете? — начал Феофан.

— Подозреваю, что это не обычные исчезновения, — кивнул Турчанинов. — И что музыка здесь играет не последнюю роль. Боюсь, мы имеем дело с каким-то ритуалом, Феофан Евстигнеевич. С чем-то, что не поддаётся обычному расследованию. Поэтому, вы должны хорошенько поработать. Только на вас и ваше особое чутьё вся надежда.

Что-то в тоне Турчанинова заставило Феофана насторожиться. Обычно его наставник был более сдержан в суждениях, особенно когда дело касалось сверхъестественного. Но сейчас в его голосе звучала неподдельная тревога.

— Вы что-то недоговариваете, Сергей Александрович, — произнёс Феофан, внимательно глядя на наставника. — Вы уже сталкивались с чем-то подобным?

Турчанинов закашлялся, прикрывая рот платком. Когда приступ прошёл, он глубоко вздохнул и сказал:

— Я не знаю, Феофан Евстигнеевич. Но чутьё моё, которое редко подводит, говорит, что эти дела связаны. И что нужно действовать быстро. — Он снова закашлялся, на этот раз сильнее, и Феофан заметил на платке следы крови.

— Вам нужно отдыхать, Сергей Александрович, — сказал он с тревогой. — Я могу зайти позже

— Нет, — Турчанинов поднял руку, останавливая его. — Слушайте. Черноморов официально передаёт это дело вам. Я уже говорил с ним. Вы будете вести расследование вместо меня.

Феофан почувствовал, как к горлу подступает комок. Они с Турчаниновым почти восемь лет работали вместе, и никогда прежде наставник не передавал ему дело полностью. Это означало доверие, но также и серьёзную ответственность.

— Я сделаю всё возможное, — произнёс он. — Но ваши советы

— Мои советы у вас будут, — улыбнулся Турчанинов. — В конце концов, я пока никуда не уезжаю, состояние не то. Но действовать придётся вам.

Он помолчал, затем добавил с некоторой неловкостью:

— И есть ещё одно обстоятельство. Вам понадобится временный напарник.

Феофан удивлённо поднял брови. Он привык работать только с Турчаниновым, и мысль о новом напарнике была ему неприятна. Звучало, как будто он предаёт больного товарища

— Суть дела такова, — продолжал Турчанинов, — что вам придётся бывать в свете, посещать музыкальные салоны, разговаривать с барышнями из хороших семей. — Он внимательно посмотрел на Феофана. — А учитывая вашу особенность и ваше отношение к общению с противоположным полом

Феофан невольно сжал кулаки в перчатках. Его «особенность» была его вечным крестом. Именно поэтому он всегда носил перчатки и избегал светского общества.

— Кого вы предлагаете? — спросил он сухо.

Турчанинов вздохнул:

— Михаил Александрович Белозоров, наш бессменный архивист и ритуалист, был готов помочь, да серьёзно заболел — та же проклятая лихорадка, что и у меня. Но его племянница, Евгения Александровна, помогавшая ему с исследованиями и переводами, могла бы быть весьма полезна. Она знает несколько древних языков, разбирается в ритуалах, а главное — имеет доступ в те круги, где бывали пропавшие девицы.

Феофан нахмурился ещё сильнее:

— Вы предлагаете мне работать с барышней? С неопытной девицей, которая никогда не участвовала в расследованиях?

Турчанинов слабо улыбнулся:

— Евгения Александровна не такая уж неопытная. Она помогала дяде в нескольких делах, и у неё острый ум. К тому же, с ней вам будет легче проникнуть в те дома, куда вас одного не пустят. А в свете — он деликатно кашлянул, — в свете, знаете ли, меньше обращают внимание на одинокого мужчину, если рядом с ним привлекательная молодая особа.

Феофан поджал губы, но возразить было нечего. Логика в словах наставника была.

— Черноморов уже дал согласие, — продолжал Турчанинов. — Завтра в десять утра вы встретитесь с Евгенией Александровной в библиотеке Отдела. Она будет помогать с документами и выступать вашей компаньонкой на светских мероприятиях.

Феофан вздохнул. Перспектива работать с незнакомой барышней его не радовала, но он понимал необходимость. Тем более, если приказ исходил от самого Черноморова.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я встречусь с ней. Но не обещаю, что мы сработаемся.

Турчанинов улыбнулся шире:

— Вы сработаетесь, Феофан Евстигнеевич. Я в вас верю. А теперь, — он снова закашлялся, — думаю, нам лучше закончить беседу, иначе Савелий выставит вас за дверь без церемоний. Он очень ревностно следит за предписаниями доктора.

Феофан поднялся, собирая бумаги.

— Я буду держать вас в курсе расследования, — сказал он. — И поправляйтесь скорее, Сергей Александрович.

— Постараюсь, — кивнул Турчанинов. — У нас ещё много дел впереди, мой друг. Много дел

Когда Феофан Евстигнеевич вышел на улицу, петербургское небо уже прояснилось. Солнце, пробившись сквозь облака, освещало мостовую, но в душе молодого сыщика солнца не было. Предстоящее расследование беспокоило его, хотя он и не мог точно сказать, почему. Возможно, дело было в том странном ощущении знакомости — будто где-то уже слышал подобную историю. Или в том, что впервые за годы ему предстояло работать без непосредственного руководства Турчанинова. А может, причиной была необходимость сотрудничать с молодой барышней, что нарушало все его принципы отшельничества и затворничества.

Надвинув шляпу на глаза, Феофан зашагал по направлению к своей квартире — маленькой, аскетичной, больше похожей на монашескую келью, чем на жилище столичного чиновника. Ему нужно было подготовиться к завтрашней встрече и к этому странному делу о пропавших девушках и загадочной музыке.

Глава 4. Первое расследование

День выдался холодным для начала мая. Серые тучи, нависшие над Петербургом, грозили пролиться дождём в любой момент. Феофан Евстигнеевич Полозов шагал по Сергиевской улице, направляясь к дому отставного полковника Вяземского. Ветер трепал полы его строгого пальто, а в воздухе висела промозглая сырость, от которой не спасали даже перчатки.

Дом Вяземских представлял собой добротное трёхэтажное здание с лепниной на фасаде и коваными решётками на окнах первого этажа. Несмотря на внешнюю презентабельность, в доме ощущалась та особая атмосфера запустения, которая приходит с несчастьем. Оконные стёкла не блестели, как обычно, будто потеряли интерес к отражению мира, а занавеси были плотно задёрнуты, словно дом пытался отгородиться от всего и вся.

Феофан поднялся по ступеням и дёрнул за медную ручку звонка. Через минуту дверь отворилась, и на пороге появился пожилой лакей в строгой ливрее.

— Полозов из Императорского сыска, — представился Феофан, протягивая своё служебное удостоверение. — Меня ожидают.

Лакей молча кивнул и жестом пригласил его войти. В просторном вестибюле царил полумрак — несколько светильников на стенах были притушены, создавая гнетущую атмосферу скорби. Феофан снял пальто и передал его лакею вместе со шляпой, но перчатки оставил — непременный атрибут его гардероба независимо от ситуации.

— Полковник ожидает вас в гостиной, — сообщил лакей, указывая на дубовую дверь слева. — Супруга его несколько нездорова. Прошу, следуйте за мной.

Феофан последовал за слугой через анфиладу комнат. Интерьер дома Вяземских выдавал хороший вкус хозяев — старинная мебель, картины в тяжёлых рамах, бронзовые канделябры. Всё говорило о состоятельности и родовитости, но без кричащей роскоши.

В гостиной, обставленной в английском стиле, у большого камина сидел мужчина лет пятидесяти. Его плотная фигура, несмотря на гражданский сюртук, выдавала военную выправку, а седеющие усы были аккуратно подстрижены. При виде Феофана он поднялся, опираясь на трость — свидетельство старой военной раны.

— Полковник Николай Петрович Вяземский, — представился хозяин дома, протягивая руку. — Благодарю, что откликнулись на нашу просьбу.

Феофан пожал протянутую руку:

— Феофан Евстигнеевич Полозов, Особый Отдел Имперского сыска. Примите мои соболезнования в связи с исчезновением вашей дочери.

Вяземский кивнул, жестом предлагая Феофану сесть в кресло напротив.

— Хотите чаю? — спросил он. — Или, быть может, чего покрепче? День нынче промозглый.

— Благодарю, не стоит, — ответил Феофан. Он не любил затягивать светскую часть разговора, особенно когда дело касалось расследования. — Расскажите мне о вашей дочери, Софье Николаевне.

Полковник вздохнул, и на мгновение в его глазах мелькнула глубокая боль, но он тут же взял себя в руки, как и подобает военному человеку.

— Соне восемнадцать лет, — начал он. — Единственная дочь, родилась поздно, мы с супругой уж и не чаяли — он осёкся, подыскивая слова. — Воспитывалась дома, образование превосходное, языки, музыка Послушная девочка, тихая. Ничего предосудительного за ней не замечалось.

— Когда вы обнаружили её исчезновение? — спросил Феофан, доставая небольшой блокнот в кожаном переплёте и карандаш.

— Двадцать восьмого апреля, — ответил Вяземский. — Утром горничная пошла её будить, как обычно, но комната оказалась пуста. Постель не тронута, словно она и не ложилась. Или вышла рано, но это на неё не похоже.

— Накануне не было ничего необычного в её поведении?

Полковник задумался.

— Она вернулась с музыкального вечера у Строгановых — начал он, но тут дверь гостиной отворилась, и в комнату вошла высокая женщина в тёмном платье. Её когда-то красивое лицо было искажено страданием, а глаза покраснели от слёз.

— Анастасия Владимировна, — Вяземский поднялся, — вы должны отдыхать.

— Как я могу отдыхать, когда моя девочка неизвестно где? — голос женщины дрожал. Она повернулась к Феофану. — Вы из полиции? Вы нашли мою Сонечку?

Феофан поднялся и слегка поклонился:

— Феофан Евстигнеевич Полозов, сударыня, из Особого Отдела. Мы делаем всё возможное, чтобы найти вашу дочь.

Анастасия Владимировна оглядела его с ног до головы, и во взгляде её смешались надежда и недоверие.

— Особый Отдел? — она перевела взгляд на мужа. — Разве обычная полиция не справляется?

— Они тоже работают, но есть подозрения, что ситуация необычная, — спокойно ответил Феофан. — Наш Отдел занимается особыми случаями. — Он помедлил. — Скажите, сударыня, вы не замечали ничего странного в поведении вашей дочери в последнее время?

Анастасия Владимировна опустилась в кресло, словно ноги отказывались её держать.

— Она изменилась, — произнесла женщина после долгой паузы. — После того вечера у Строгановых Сонечка стала какой-то рассеянной, отстранённой. Часами могла сидеть, глядя в одну точку, или напевать какую-то странную мелодию.

— Мелодию? — насторожился Феофан.

— Да, тихую и неприятную, — Анастасия Владимировна поёжилась. — Я несколько раз спрашивала, что это за музыка, но Соня лишь отмахивалась: «Ты не поймёшь, мама». А ведь прежде между нами не было тайн.

— И что же произошло на этом вечере у Строгановых? — спросил Феофан, делая пометки в блокноте.

— Ничего особенного, — вступил полковник. — Обычный музыкальный салон. Строганов собирает у себя талантливых музыкантов, поэтов Соня прежде часто там бывала.

— Но в тот вечер был какой-то особенный гость, — добавила Анастасия Владимировна. — Музыкант Софи вернулась совершенно очарованная его игрой. Всё твердила о каком-то чистом звуке, о музыке, которая будто из иного мира.

Феофан продолжал записывать, чувствуя, как внутри нарастает беспокойство. Упоминание о странной музыке и иностранном музыканте слишком явно перекликалось с записями в деле Турчанинова.

— Могу я осмотреть комнату Софьи Николаевны? — спросил он, убирая блокнот.

Вяземский кивнул:

— Разумеется. Я провожу вас.

Поднявшись на второй этаж, они прошли по длинному коридору, устланному толстым ковром, приглушавшим шаги. Полковник остановился у двери из тёмного дерева и достал из кармана ключ.

— Мы заперли комнату, — пояснил он. — Чтобы всё оставалось нетронутым.

Феофан молча кивнул, отмечая правильные действия отца. Комната действительно должна была сохраниться в том виде, в каком её оставила пропавшая девушка.

Дверь распахнулась, открывая взору спальню, обставленную с той лёгкой элегантностью, которая подобает юной барышне из хорошей семьи. Белая кровать под балдахином, трюмо с множеством флаконов, шкаф для платьев, письменный стол у окна, книжные полки, уставленные томиками на разных языках — всё выглядело аккуратно и опрятно.

— Я оставлю вас, — сказал Вяземский. — Если понадобится что-то ещё, дёрните за шнур звонка.

Когда дверь за полковником закрылась, Феофан медленно прошёлся по комнате, внимательно осматривая каждую деталь. Он начал с окна — оно выходило в сад, но решётки не было, так что теоретически Софья могла покинуть дом этим путём. Однако отсутствие следов на подоконнике и на самой оконной раме говорило против этой версии.

Затем Феофан приступил к осмотру личных вещей девушки. На трюмо расположились флаконы с духами (тонкий запах сирени), щётки для волос, коробочки с пудрой. Всё аккуратно, ничего не разбросано, будто хозяйка просто вышла на минуту и вот-вот вернётся.

Шкаф для платьев оказался заполнен нарядами — бальные платья, повседневные туалеты, домашние капоты. Феофан тщательно проверил каждое, но не обнаружил ничего подозрительного. Никаких следов сборов в дорогу — все чемоданы и дорожные сумки на месте.

Наконец, он подошёл к письменному столу. Здесь царил тот творческий беспорядок, который свойственен людям, ведущим активную умственную жизнь. Книги, раскрытые на разных страницах, нотные тетради, листы с набросками стихов Феофан методично перебирал бумаги, пока не наткнулся на небольшую книжечку в бархатном переплёте — личный дневник, скрытый под стопкой нотных листов.

Открыв его, Феофан начал читать последние записи. Почерк Софьи, аккуратный и ровный в начале дневника, в последних записях становился всё более нервным, неразборчивым, с резкими росчерками. Некоторые фразы подчёркнуты по нескольку раз, некоторые обведены и выделены.

«18 апреля. Сегодня у Строгановых играл удивительный музыкант! Никогда не слышала ничего подобного. Его музыка словно пробуждает что-то в глубине души, что-то древнее и почти забытое. Не могу перестать думать о ней».

«22 апреля. Снова слышу ту мелодию, хотя никто не играет. Она звучит во мне, как будто я сама — музыкальный инструмент. Странное ощущение. Не могу ни с кем поделиться — решат, что тронулась умом».

«27 апреля. Сегодня проснулась в четыре утра от этой музыки. Она становится всё отчётливее. Кажется, она зовёт меня куда-то. Начинаю думать, что действительно схожу с ума».

А на полях последней страницы — набросок, будто лес и скрученные деревья аркой

Феофан медленно провёл рукой над письменным столом, не касаясь поверхности. Затем также осторожно проследовал вдоль книжных полок, прикрывая глаза и слегка запрокидывая голову, словно прислушиваясь к чему-то неслышному для обычного человека. Наконец, остановившись посередине комнаты, он замер, выпрямив спину и опустив руки вдоль тела.

И именно в этот момент он почувствовал это: тонкую вибрацию, прошедшую по коже, словно невидимая паутина. Ничего явного, но его обострённые чувства улавливали странную неправильность, дисгармонию в воздухе комнаты. Будто невидимый музыкант слегка тронул струны арфы, и отзвук этого прикосновения всё ещё витал здесь, несмотря на прошедшие дни.

Феофан закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на ощущении. Годы в монастыре научили его многому. Старец Филарет, человек не только глубокой веры, но и редкого дара духовного зрения, часто беседовал с ним о тайнах мироздания.

«Господь милостив, — говорил старец, сидя под вековым дубом в монастырском саду. — Он соткал бытие из своего духа, и всё в этом мире связано невидимыми нитями. Как рука чувствует холод или тепло, так и душа может чувствовать эти нити. Нужно лишь научиться».

Феофан помнил эти долгие часы обучения. Как старец заставлял его наблюдать за огнём свечи, чтобы научиться видеть не только пламя, но и потоки тепла, колебания воздуха. Как потом учил распознавать присутствие человека в комнате, даже не видя его — по едва уловимым изменениям в эфире. Как объяснял, что люди оставляют следы не только на земле, но и в самой ткани мироздания.

«Бог дал нам дар искать нужную ниточку, — учил Филарет. — Как бабочка находит цветок за версту, так и ты можешь научиться чувствовать то, что скрыто от обычного зрения. Но помни, чадо, этот дар — как нож. Можно хлеб резать, а можно и рану нанести».

Сейчас, стоя в комнате пропавшей девушки, Феофан пытался применить эти уроки. Но то, что он ощущал, ставило его в тупик. Обычно эфирные следы человека представлялись ему тонкими, едва заметными мерцающими нитями — как лёгкая дымка над лугом в ясное утро. Нити расходились от человека во все стороны, соединяя его с предметами, к которым он прикасался, с людьми, о которых думал.

Но в этой комнате всё было иначе. Нити казались странно утолщёнными, вязкими, будто пропитанными чем-то тёмным и тягучим. Они переплетались между собой не в привычном гармоничном узоре, а хаотично, образуя сложные, неестественные сплетения. И что хуже всего — они не уходили в окружающий мир, как должны были бы. Вместо этого они словно исчезали в пустоте, обрывались на полпути, оставляя ощущение неправильности, незавершённости.

Феофан сделал глубокий вдох и попытался проследить одну из нитей — самую яркую, тянущуюся от дневника на столе. Она казалась плотнее других, словно по ней часто проходила какая-то сила. Прослеживая её, он почувствовал странный холодок внутри, как будто прикоснулся к чему-то неживому, нечеловеческому.

Эта нить тянулась к окну, но не выходила наружу, как следовало бы ожидать. Вместо этого она словно уходила в иное измерение, проваливалась в точку рядом с подоконником, исчезая из ощутимого пространства. Феофан никогда прежде не видел ничего подобного. Старец Филарет говорил о различных духовных феноменах, но такое

«Будь осторожен с чуждыми энергиями, — предупреждал старец. — Есть силы, которые притворяются светом, но несут тьму. Они могут оставлять следы, похожие на липкую паутину. Если увидишь такое — не прикасайся душой, отступи и прочти молитву».

Феофан машинально коснулся нательного креста под рубашкой и прошептал молитву, не размыкая губ. Затем он попробовал ещё раз, расширяя своё восприятие.

Теперь он различал больше деталей. Нитей было множество, и все они имели странный синеватый оттенок — не тот тёплый золотистый свет, который обычно исходит от живых существ. Эти нити пульсировали в определённом ритме, словно отбивали такт неслышимой музыки. И этот ритм он был неправильным, диссонансным, вызывающим внутреннее сопротивление, как фальшивая нота в гармоничной мелодии.

Феофан попытался прислушаться к этому ритму, распознать его структуру, но тут же почувствовал лёгкое головокружение и тошноту. Что-то в этих колебаниях было глубоко противоестественным, словно они принадлежали иному миру с иными законами гармонии.

Он попробовал другой подход — не вслушиваться, а просто наблюдать общую картину. Когда-то старец Филарет учил его рисовать ментальные карты увиденного в эфире: «Не пытайся запомнить каждую травинку в поле, — говорил он. — Посмотри на луг целиком, и ты заметишь тропинки, проложенные через него».

Отступив назад и мысленно охватив всю комнату, Феофан увидел, что эти странные нити образуют своего рода воронку. Они закручивались вокруг центральной точки, расположенной примерно там, где стояла кровать девушки. Но воронка эта была не правильной формы — она искривлялась, изгибалась, словно под воздействием какой-то внешней силы.

А ещё Феофан заметил, что сами нити не оставались неподвижными. Они медленно пульсировали, словно дышали, а некоторые едва заметно перемещались, как будто что-то продолжало влиять на них даже сейчас, дни спустя после исчезновения девушки.

Это напомнило ему одну из бесед со старцем, когда тот говорил о времени и его следах в эфире: «Время не течёт прямо, как река, — объяснял старец. — Оно закручивается вокруг важных событий, оставляя водовороты в эфире. Если научишься видеть эти водовороты, сможешь иногда заглянуть в прошлое или предугадать будущее».

Феофан никогда не владел этим искусством в полной мере — ему не хватало опыта и природной чувствительности Турчанинова к таким вещам. Но сейчас, глядя на эти странные эфирные завихрения, он понимал, что стал свидетелем чего-то из ряда вон выходящего.

Особенно его беспокоил цвет нитей. В учении старца Филарета цвета эфирных следов имели большое значение. Золотистый означал божественное присутствие, серебристый — чистую человеческую душу, зеленоватый — связь с природными силами. Но этот синеватый, с холодным металлическим отливом Такой цвет старец связывал с силами, чуждыми человеческому миру, с тем, что в священных текстах именовалось «властями воздушными».

Феофан попытался проследить ещё одну нить, самую толстую и яркую, тянущуюся от дневника с таинственными символами. Но как только его внутреннее зрение коснулось её, он ощутил резкую боль в висках и мгновенно отпрянул, прервав контакт. Что-то в этой нити активно сопротивлялось его вниманию, что-то защищало себя.

Это тоже было необычно. Обычно эфирные следы пассивны — они просто существуют, не реагируя на наблюдателя. Но эти они словно обладали собственной волей. Или кто-то контролировал их на расстоянии.

Феофан открыл глаза, чувствуя лёгкую дрожь во всём теле. Его рубашка под сюртуком промокла от пота, хотя в комнате было прохладно.

«Мне нужен Турчанинов, — подумал он с горечью. — Он бы понял, что всё это значит. Он бы знал, как читать эти знаки».

Но Турчанинова не было рядом, и разбираться в этом эфирном хаосе предстояло ему самому. Или возможно, стоило обратиться к кому-то ещё, кто мог бы помочь расшифровать эти странные следы?