Пустой Дом

— Нехорошо, — пробормотал следователь, — очень нехорошо.

Он на мгновение задумался, не отправить ли сигнал Волкову, чтобы тот вернулся с собаками. Но молодой помощник мог быть уже далеко, а время могло быть на исходе.

Турчанинов достал из кармана небольшую заговоренную лучинку, покрутил в пальцах — особый сигнальный инструмент Особого Отдела. Если переломить её, точно такая же у Алексея откликнется и приведёт его к коллеге.

— Ну что ж, — пробормотал следователь, — придётся действовать самому. Волков сам найдёт меня, если понадобится.

Через четверть часа Турчанинов был уже достаточно близко, чтобы разглядеть: свечение исходило из небольшой поляны, частично скрытой туманом. Сыщик беззвучно опустился на одно колено, укрывшись за густым кустом орешника, и достал из кармана медный монокль. Поднеся его к глазу, он увидел то, что недоступно обычному зрению: на поляне в неровный круг выстроились тёмные фигуры, держащие в руках странные извивающиеся огни. Один, замыкающий круг, держал в руках небольшую арфу и ласково перебирал струны. Вокруг клубилась мутная дымка, из-под их ног тянулись тёмные нити, сплетаясь в сложный узор на земле.

А в центре круга В центре, словно марионетки, двигались пять фигур в белых платьях — несомненно, пропавшие девушки. Их движения были неестественны — дёрганые и в то же время плавные, будто ими управляла некая внешняя сила. Они танцевали вокруг странного алтаря, двух мёртвых и скрученных нездешней силой деревьев в форме арки, покрытой непонятными символами. Над алтарём клубился туман, принимая причудливые, почти человекоподобные формы.

В этом тумане Турчанинов с содроганием различал то, что должно было казаться соблазнительным и прекрасным для неискушённого взгляда — призрачные дворцы с изломанными башнями, сады с цветами неестественных оттенков и форм, странные существа. Но для опытного сыщика Особого Отдела эти видения выглядели отвратительно чужеродными, словно кто-то пытался имитировать человеческие представления о прекрасном, не понимая их сути.

Откуда-то из центра этого действа доносилась та самая музыка, которую он слышал издалека. Она вторила арфе. Теперь же, вблизи, мелодия вызывала физический дискомфорт — от её неестественных модуляций сводило зубы, а в ушах появился звон, перерастающий в острую боль. Нечеловеческая гармония, построенная на интервалах, противных самой природе звука, казалось, стремилась разрушить что-то в сознании слушателя.

Турчанинов почувствовал, как по его рукам пробегают крошечные электрические разряды — мелкие голубоватые огоньки, потрескивая, скользили по коже, собираясь на кончиках пальцев и снова рассеиваясь. Весь окружающий эфир был настолько нестабилен, что обычные законы природы начинали искажаться. Такая концентрация магической энергии говорила о ритуале невероятной силы и древности — что-то, что не практиковалось столетиями или даже тысячелетиями.

Сыщик всматривался в лица танцующих девушек — их глаза были широко открыты, но совершенно пусты, словно их души уже не принадлежали им. По их бледным щекам катились слёзы, но выражение лиц оставалось отрешённо-блаженным, как у внезапно уснувших детей. В центре их хоровода медленно формировалась тёмная воронка, засасывающая что-то невидимое, но ощутимое даже на расстоянии — саму жизненную силу юных созданий.

Турчанинов напряг слух — до него долетали обрывки странного песнопения на незнакомом языке. Не латынь, не греческий и не санскрит — ничто из того, с чем ему доводилось сталкиваться прежде. Сыщик лихорадочно просчитывал варианты. В одиночку он ничего не сделает против группы, проводящей ритуал такой силы. Нужно звать Волкова и вместе

Небо прорезала первая молния, и почти сразу же прогремел гром — гроза подступала всё ближе. Полил дождь, но ему не под силу было затушить колдовские огни. Турчанинов заметил, как напряглись фигуры в кругу, как усилился неестественный свет, словно ритуал вступал в решающую фазу. Не раздумывая более, следователь достал лучинку и переломил её.

Но события стали развиваться стремительно. В тот же миг, когда треснула палочка, откуда-то справа, с опушки леса, небо озарилось ослепительной вспышкой, и тут же раздался оглушительный треск — молния ударила совсем рядом. В тот же момент Турчанинов почувствовал, как волосы на его затылке встали дыбом, а кожу покалывают невидимые иглы.

Ритуал на поляне вдруг пошёл не так, как планировали его участники. Туманные фигуры над алтарём исказились, воздух вокруг заколебался, и со всех сторон послышался низкий, нарастающий гул. Фигуры заметались, а синее свечение начало пульсировать, становясь то ярче, то тусклее.

Новая молния расколола небо, ударив прямо в центр поляны. На мгновение всё застыло в ослепительной вспышке, а затем затем началось нечто невообразимое. Воздух словно вскипел, деревянный алтарь загорелся, фигуры в кругу с криками бросились врассыпную, а туман превратился в воронку, засасывающую в себя всё вокруг. Над каждой из девушек на мгновение возникло прозрачное, светящееся подобие человеческой фигуры, которое тут же устремилось в воронку над алтарём. Быстрее-быстрее крутился вихрь! Взвыл в последний раз и — исчез!

Турчанинов, отброшенный ударной волной, с трудом поднялся на ноги. Перед глазами всё плыло, в ушах звенело. Он видел, как разбегаются тёмные фигуры, как с неба хлынул стеной дождь, как ветвистые молнии одна за другой разрывают тьму.

Сквозь пелену дождя и тающих клочьев тумана он с трудом добрался до центра поляны. Пять девушек, ещё мгновение назад танцевавших вокруг алтаря, теперь лежали недвижимо, раскинувшись на мокрой траве, словно сломанные куклы. Турчанинов склонился над ближайшей — не дышит.

— Господи, помилуй, — прошептал Турчанинов, осеняя себя крестом. Он не был набожен, но сейчас в душе поднялся первобытный ужас перед силами, которых не должно быть в мире людей.

И тут, сквозь шум ливня и раскаты грома, он услышал крик — отчаянный, полный такой боли, что мороз пробежал по коже. Не раздумывая, Турчанинов бросился на звук, продираясь сквозь мокрые кусты и спотыкаясь о корни деревьев.

Выбежав на опушку, он увидел нечто, что запечатлелось в его памяти навсегда: худощавый юноша лет четырнадцати склонился над телом девушки, лежащей на траве. Вокруг них трава почернела и дымилась, а руки юноши его руки были охвачены голубоватыми искрами, которые постепенно угасали под проливным дождём.

— Лизонька! Лиза, пожалуйста! — обезумевшим голосом кричал юноша, тряся безжизненное тело. — Очнись! Открой глаза! Это я виноват! Я! Это всё из-за меня!

Турчанинов медленно приблизился. Девушка была мертва — это не вызывало сомнений. Её бледное лицо застыло в выражении удивления, под обгоревшим платьем виднелись страшные ожоги, словно кто-то приложил к нежной коже раскалённый металл. Юноша же, казалось, не замечал ничего вокруг — ни хлеставших молний, ни проливного дождя, ни подошедшего сыщика. Он лишь раскачивался взад-вперёд, обнимая тело девушки и что-то бессвязно шепча и подвывая.

Сыщик осторожно коснулся его плеча:

— Мальчик, что произошло?

Юноша поднял лицо, и Турчанинов невольно отшатнулся. В глазах мальчишки плескалось такое отчаяние, такая бесконечная, нечеловеческая мука, что становилось не по себе. Глаза его, обычно, должно быть, серо-зелёные, сейчас странно светились в полумраке, а зрачки вытянулись, став почти вертикальными.

— Я убил её, — прошептал юноша потрескавшимися губами. — Моя сила она вырвалась наружу. Я не хотел, клянусь, не хотел!

Турчанинов присел рядом, игнорируя дождь, заливавший лицо:

— Как тебя зовут?

— Феофан, — ответил юноша. — Феофан Полозов.

— А её? — сыщик кивнул на тело девушки.

— Лиза. Лизонька, — голос мальчика дрогнул. — Она мы собирали травы для венка. Потом увидели свет в лесу и пошли посмотреть. А затем — он закрыл лицо обожжёнными руками и начал тихо молиться, раскачиваясь взад-вперёд. — Господи господи помилуй

Турчанинов внимательно вглядывался в лицо мальчика. Феофан был явно не в себе — глаза лихорадочно блестели, руки тряслись, а губы беззвучно шевелились в молитве. Шок, тяжёлый шок.

В тот момент из-за деревьев появился промокший до нитки Волков, за которым бежали его псы.

— Сергей Александрович! — воскликнул он, подбегая. — Слава Богу, вы живы! Что здесь творится?

Турчанинов коротко объяснил ситуацию.

— Я отправил двух своих по следам беглецов, — мрачно сообщил Волков, кивнув в сторону леса, — но эта проклятая гроза все запахи смешались, а следы смыло. Не уверен, что они кого-то найдут.

Турчанинов кивнул и перевёл взгляд на Феофана, который, казалось, даже не замечал их разговора — он по-прежнему баюкал тело Лизы, молясь и плача.

— Что с мальчишкой? — тихо спросил Волков. — И кто эта девушка?

— Ещё одна жертва, — ответил Турчанинов. — Но, кажется, не ритуала, а стечения обстоятельств. — Он помедлил, поглядев на обожжённые руки Феофана. — Или не совсем.

— Что будем делать? — Волков кивнул на мальчика. — В участок его?

Турчанинов задумался. По всем правилам, он должен был задержать Феофана — даже если тот не причастен к ритуалу, свидетельские показания могли быть ценными. Но интуиция, которая редко подводила сыщика, подсказывала другое.

— Нет, — наконец решил он. — Мальчик в тяжёлом шоке. Ему нужна помощь, а не допрос. Мы должны увезти его отсюда, как можно скорее.

Он снова опустился рядом с ним:

— Феофан, послушай меня. Нам нужно уходить отсюда. Пойдём с нами.

Мальчик будто не услышал его. Он лишь крепче прижал к себе тело девушки, продолжая шептать молитвы.

— Я не оставлю её здесь, — сквозь слёзы проговорил он. — Не оставлю Лизоньку одну в лесу.

Турчанинов переглянулся с Волковым. Мальчик был слишком слаб, чтобы нести тело, но настаивать на обратном — значило рисковать погрузить его в ещё более глубокий шок.

— Хорошо, — мягко сказал сыщик. — Мы возьмём её с собой. Алексей Игнатьевич поможет.

Волков, поняв без слов, подошёл к Феофану и аккуратно, с деликатностью, которой трудно было ожидать от его крупной фигуры, взял на руки тело девушки.

— Не бойся, мальчик, — тихо сказал он. — Я буду нести её бережно.

Феофан какое-то время смотрел на него расширенными от страха глазами, потом медленно кивнул и с трудом поднялся на ноги. Ноги его подкашивались, глаза блуждали, а губы продолжали шептать молитвы.

— Давай, Феофан, — Турчанинов осторожно обнял мальчика за плечи, направляя его. — Идём отсюда. Идём туда, где тебе помогут.

Они медленно двинулись через лес, оставляя позади поляну с алтарём и безжизненными телами девушек. Гроза постепенно стихала, но Турчанинов знал: настоящая буря только начиналась.

Внезапно мальчик остановился и повернул голову, всматриваясь в пелену дождя. Турчанинов проследил за его взглядом и на мгновение уловил движение среди деревьев — тёмная фигура отступила в тень, но сыщик успел заметить странный блеск в глазах наблюдателя. Не человеческий блеск.

— Он смотрит, — прошептал Феофан, вздрагивая. — Он видит нас.

— Кто? — спросил Турчанинов, напрягшись и потянувшись к револьверу.

Но мальчик лишь покачал головой и закрыл лицо руками:

— Не знаю. Но он пахнет смертью

Турчанинов почувствовал, как по спине пробежал холодок. Феофан явно видел и чувствовал больше, чем обычный человек. Собаки Волкова было вскинулись, но тут же поджали хвосты и заскулили, стоило им бросить взгляд к тем деревьям.

— Пойдём скорее, — твёрдо сказал следователь, увлекая мальчика вперёд. — Нам нечего бояться.

Но слова эти были лишь для храбрости.

В глубине леса, укрывшись за стволом вековой сосны, некто в тёмном плаще наблюдал за удаляющимися фигурами. Его тонкие губы искривились в удовлетворённой улыбке. Он бросил последний взгляд на опушку, где произошла трагедия, и растворился в тенях, словно его никогда и не было.

Глава 3. Новое дело

Начало мая, 188* год

Петербургское небо, как часто бывает в начале мая, соткалось из сероватых облаков, сквозь которые солнце пробивалось робкими лучами, словно нехотя касаясь каменных мостовых. Дома на Солдатской улице, где располагалась квартира действительного статского советника Турчанинова, казались особенно хмурыми в этот утренний час.

Феофан Евстигнеевич Полозов, чиновник Особого Отдела Российского Имперского сыска, шагал размеренно, постукивая тростью, которую носил скорее по привычке, нежели по необходимости. Высокий, худощавый, с преждевременной сединой на висках, он представлял собой фигуру настолько мрачную для этого утра, что редкие прохожие невольно задерживали на нём взгляды. Его строгое тёмное пальто, застёгнутое на все пуговицы несмотря на майскую теплоту, перчатки из тонкой кожи и круглые очки в тонкой медной оправе создавали образ человека основательного и серьёзного не по годам.

Никто из этих праздных наблюдателей не мог бы и помыслить, что восемь лет назад этот статный молодой человек был всего лишь послушником в монастыре под Владимиром, в отчаянии бежавший туда от мира после ужасной трагедии. Никто не знал, как в обители среди молитв и покаяния медленно затягивалась рана в его душе. И лишь несколько человек ведали о том, как появление Сергея Александровича Турчанинова перевернуло его судьбу.

Московское дело так и осталось не раскрытым до конца. Несмотря на все усилия, Турчанинову не удалось отыскать и привлечь к ответственности всех участников зловещего ритуала в подмосковном лесу. Многие следы оборвались, когда ритуал был сорван той невероятной грозой. Странные люди в тёмных одеждах исчезли, растворились в ночи, словно никогда и не существовали. Сыщику удалось найти нескольких соучастников — мелких исполнителей, но те, кто стоял за всем этим, остались в тени.

Однако более всего не давал покоя Турчанинову тот юноша из Строгино — Феофан Полозов. Образ его, склонившегося над мёртвой девушкой, с руками, переливающимися синими искрами, преследовал сыщика. Турчанинов чувствовал, что в этом хрупком с виду мальчике скрывается сила, природу которой он до конца не понимал, но которая могла бы помочь в борьбе с подобными проявлениями тёмного колдовства.

Почти год Сергей Александрович искал Феофана, который исчез сразу после похорон Лизы. Худощавый юноша будто растворился без следа, никто не знал, куда он ушёл. Говорил, что пойдёт каяться и молиться о душе Лизоньки. Удержать его безутешные Ивановы не смогли, однажды просто исчез, оставил только письмо с извинениями, сказал, что не может так больше жить.

Сыщик обошёл десятки монастырей, посетил множество скитов и отдалённых приходов. На девятом месяце своих поисков Турчанинов прибыл в дальнюю обитель, что стояла в глубине лесов Владимирской губернии.

Именно там, в тишине монастырских стен, он обнаружил Феофана. Но былого юноши уже не было — на его месте оказался истощённый постами и молитвами послушник с потухшим взглядом, словно душа покинула его тело, оставив лишь оболочку.

— Я пришёл поговорить о том, что случилось в Подмосковье, — сказал тогда Турчанинов, когда им позволили встретиться наедине.

Глаза Феофана расширились от ужаса, а руки, держащие чётки, задрожали.

— Уходите, — прошептал он. — Я молюсь о её душе. Только в молитве могу искупить свой грех.

— То, что произошло с Лизой, возможно, не было твоим грехом, — настаивал Турчанинов. — Ты был орудием в чужих руках. Твоя сила

— Не говорите о ней! — вскрикнул Феофан, закрывая уши ладонями. — Это проклятие, от которого я должен освободиться молитвой!

Встреча закончилась безрезультатно. Юноша был настолько поглощён чувством вины и отчаяния, что не желал слушать никаких доводов. Перед уходом из обители Турчанинов добился аудиенции у старца Филарета — духовного наставника Феофана.

Старец, с белоснежной бородой, спускавшейся до пояса, и глубокими морщинами, избороздившими его лоб, принял сыщика в своей скромной келье, освещённой лишь тонкой восковой свечой.

— Я знаю, зачем вы здесь, Сергей Александрович, — произнёс старец, когда они остались наедине. — Вы хотите забрать его из святой обители обратно в мир, полный соблазнов и грехов.

Турчанинов покачал головой:

— Я хочу, чтобы его дар служил людям, отче. В мой Отдел требуются люди с особыми способностями, чтобы Родине служить.

— Сила эта едва не погубила его душу, — старец покачал головой. — Он молится день и ночь о прощении.

— Но что, если эта сила дана ему Господом не для того, чтобы он прятал её в монастырских стенах? — парировал Турчанинов. — Что, если она — инструмент, с помощью которого он должен защищать невинных?

Старец Филарет долго молчал, словно взвешивая слова гостя.

— Он ещё не готов, — наконец произнёс он. — Душа его разбита. Если он вернётся в мир сейчас, это погубит его окончательно.

— А когда будет готов?

— Бог даст знак, — ответил старец. — И тогда я сам скажу ему, что настало время нести своё послушание в миру. А пока пока оставьте его здесь, Сергей Александрович. Пусть залечит свои раны в молитве и тишине.

И Турчанинов оставил Феофана, но не забыл о нём. Каждые несколько месяцев он писал старцу Филарету, справляясь о состоянии юноши. «Молится», «читает святые тексты», «помогает на подворье и в библиотеке» — таковы были ответы. Лишь единожды они смогли поговорить снова. Шли годы, и Сергей Александрович почти оставил надежду увидеть Феофана вне монастырских стен.

А потом, на пятый год, холодным октябрьским утром, в канцелярию Особого Отдела вошёл молодой человек в длиннополом одеянии послушника и с письмом от старца. Тёмно-русые волосы юноши были аккуратно подстрижены, но на висках уже серебрилась ранняя седина. Глаза, серо-зелёные, смотрели спокойно и внимательно, но в глубине их плескалась затаённая печаль.

— Феофан Полозов, — просто сказал он, когда его провели в кабинет Турчанинова. — Отец Филарет сказал, что пришло мне время жить среди людей. Я готов служить.

Турчанинов, не скрывая удивления, поднялся из-за стола:

— Признаться, я почти потерял надежду, что этот день наступит.

— Я тоже, — тихо ответил Феофан. — Но отец Филарет сказал, что иногда самое тяжкое послушание — жить в миру. И что дар мой — крест мой, и должен я нести его с пользой для людей.

В тот день Феофан Евстигнеевич Полозов был принят на службу в Особый Отдел. Поначалу он был лишь помощником Турчанинова, тенью следовал за ним, учился искусству расследования. Но очень скоро Сергей Александрович обнаружил, что не ошибся. У юноши были необычайные способности — не только дар ощущать магические колебания, но и острый аналитический ум, невероятная наблюдательность.

За восемь лет Феофан участвовал в десятках расследований. Он по-прежнему жил скромно, избегал светских мероприятий и женского общества, предпочитая проводить свободные часы за молитвой и чтением. Его жизнь была подчинена строгому распорядку, в котором не было места для праздности или суетных развлечений.

Размышления о прошлом прервались, когда Феофан достиг нужного дома. Он позвонил, и дверь открыл пожилой камердинер Турчанинова, Савелий, знавший Феофана ещё с тех пор, когда тот только пришёл в Отдел.

— Сергей Александрович ожидают вас, Феофан Евстигнеевич, — произнёс старый слуга, принимая пальто и трость. — Только прошу, не утомляйте его сильно. Доктор Штернберг строго-настрого

— Знаю, Савелий, знаю, — мягко улыбнулся Феофан. — Обещаю не задерживаться надолго.

Квартира Турчанинова дышала старомодным уютом. Тяжёлые гардины, массивная мебель красного дерева, картины в золочёных рамах — всё это создавало впечатление, будто время здесь остановилось где-то в середине прошлого царствования. Феофан знал расположение комнат наизусть, поэтому без промедления прошёл в кабинет, примыкавший к спальне хозяина дома.

Сам Турчанинов полусидел в кровати, опираясь на несколько подушек. Седые волосы его были тщательно причёсаны, борода подстрижена — даже болезнь не могла заставить этого человека забыть о достоинстве. Но болезнь всё же оставила свои следы: щёки впали, глаза лихорадочно блестели, а кожа приобрела тот специфический восковой оттенок, который бывает у людей, долго и тяжело болеющих. На прикроватном столике громоздились склянки с лекарствами, стоял недопитый стакан с каким-то отваром.

— Феофан Евстигнеевич! — воскликнул Турчанинов, и его низкий голос, теперь с заметной хрипотцой, наполнил комнату. — Рад вас видеть, голубчик. Присаживайтесь.

Феофан присел на стул у постели, внимательно вглядываясь в лицо наставника. Сердце его сжалось — Сергей Александрович выглядел хуже, чем при их последней встрече месяц назад.

По высочайшему дозволению начальника Особого Отдела, Феофан отправился было в давно запланированное паломничество по монастырям, да был возвращён в Петербург срочной телеграммой с тяжкой вестью, что Турчанинов слёг с лихорадкой и не может продолжать службу, и вся его работа ложится на плечи сотрудника.

«Дорогой мой Сергей Александрович, — подумал Феофан с горечью, увидев старого друга и наставника в плачевном положении, — что же вы так не вовремя занедужили? И ведь предупреждали же доктора о здешнем климате, да только кто ж их слушает?»

— Как ваше здоровье, Сергей Александрович? — спросил он, хотя ответ был очевиден.

Турчанинов махнул рукой, на которой не хватало мизинца — след давней схватки с тёмным магом.

— Штернберг говорит, что я должен ехать на юг, — произнёс он с лёгким раздражением. — На целебные воды в Крым или куда-то ещё, где воздух подходит для таких, как я. Но как я могу уехать сейчас, когда эти исчезновения только начались?

Феофан выпрямился на стуле:

— Да, я видел доклад. Сегодня утром пропала ещё одна. Анна Лисицына, дочь профессора естественных наук. Черноморов сразу передал мне дело, как только доложили. Это уже третья за месяц.

— И все при одинаковых обстоятельствах, — кивнул Турчанинов, потянувшись к стопке бумаг на прикроватном столике. Он достал несколько листов и протянул их Феофану. — Я собрал все сведения о первых двух. Все из хороших семей, две — из дворянских.

Феофан принял бумаги и начал бегло просматривать их. Три карточки с фотографиями и описаниями пропавших. Первая — Софья Вяземская, 18 лет, дочь отставного полковника. Вторая — Мария Нелидова, 17 лет, из древней дворянской семьи. Третья — Анна Лисицына, 19 лет, дочь профессора естественных наук. Все исчезли в течение последнего месяца.

— Полиция считает, что это обычные побеги, — продолжал Турчанинов. — Особенно в случае с Нелидовой — отец, говорят, был строг до тиранства. Но есть деталь, которая меня насторожила.

Он протянул руку к бумагам, и Феофан заметил, как дрожат его пальцы. Турчанинов перевернул страницу одного из дел.

— Взгляните на показания горничной Вяземских, — сказал он. — И на слова одноклассницы Лисицыной из гимназии.

Феофан нашёл нужные строки и прочёл вслух:

— «Накануне исчезновения барышня Софья вернулась с музыкального вечера у Строгановых в сильном возбуждении. Всю ночь напевала какую-то мелодию, которую я никогда прежде не слышала. Утром сказала, что идёт на прогулку, и больше не вернулась».

Он перевернул страницу следующего дела:

— «Анна последнее время была сама не своя. После того вечера в салоне Гжельских только и говорила о прекрасной музыке, которую там слышала. Сказала, что эта музыка зовёт её куда-то. Я посмеялась и забыла об этом, а на следующий день»

Феофан поднял глаза на Турчанинова.

— Музыка, — произнёс он задумчиво. — В показаниях по обоим случаям упоминается какая-то странная мелодия. А третья девушка?

— Здесь прямого упоминания мелодии нет, — ответил Турчанинов, перебирая бумаги. — Но в дневнике Лисицыной обнаружили запись о музыкальных вечерах, которые она посещала в последнее время. Она пишет о «музыке, которой не слышно ушами, но которая звучит в самой душе». — Он помолчал. — Странная формулировка, не так ли?

Феофан принял из рук Турчанинова раскрытый дневник с отмеченной страницей. Тонкий девичий почерк, аккуратный, но с заметной нервозностью в последних строках. Некоторые слова подчёркнуты по нескольку раз.

— «Сегодня снова слышала её, — прочёл Феофан вслух. — Эту мелодию невозможно напеть или сыграть, она словно исходит откуда-то из иного мира. Когда музыкант касается струн, мне мерещится не инструмент, а чьи-то длинные пальцы, перебирающие нити моей души». — Он перевернул страницу. — «Мне кажется, я слышу её даже сейчас, когда пишу эти строки. Она зовёт меня».