Апелляция к смерти

– Ты же можешь вернуть моего папу? Поместить его душу обратно в тело.

– Нет. – не стал даже выжидать с ответом Вран. – И никто не в силах.

– Ты уверен?

– Да.

Ответ был неприятным, но вполне ожидаемым. Руки предательски дрогнули, но я еще ночью пообещала себе хорошенько проплакаться уже после решения проблемы с гостем.

– Ещё вопрос, – продолжила я. – Куда ты его забрал?

– Я не успел.

– Что значит не успел?

– Ты меня вырубила, – сказал он. Без обвинения в голосе. Просто озвучил факт.

Я обдумала услышанное и, на всякий случай, оглядела комнату.

– То есть он сейчас где?

– Ждёт.

– Где ждёт?

– Не здесь, – Вран словно услышал мой мысленный вопрос и продолжил. – Ты бы увидела его. Раз ты видишь меня. И – нет. Я понятия не имею, почему ты меня видишь. Такое в моей практике впервые.

Картошка на кухне начала пригорать – я это почувствовала по запаху, но не встала.

– Ему там хорошо? – спросила я.

Вопрос вышел тише, чем я хотела. Я не планировала его задавать. Он вырвался.

– Я бы предпочёл пожить, – не прямо, но совершенно понятно ответил навк.

Я кивнула.

Встала. Пошла на кухню. Сняла сковородку с огня. Картошка пригорела по краям, но в середине была ещё ничего. Я переложила на тарелку. Вернулась в комнату.

– Ты собралась меня кормить? – Вран усмехнулся чему-то.

– А искупать тебя не надо? – пробурчала я. – Это не тебе.

Я села обратно на стул. Взяла вилку. Стала есть – медленно, без аппетита.

– Ты будешь так сидеть? – спросил Вран.

– Пока не решу, что с тобой делать – да.

– И сколько это займёт?

– Не знаю, – призналась я. – Я никогда раньше не решала, что делать с существом непонятной природы, которое пришло забрать душу моего отца.

Пока я аннигилировала жаренный корнеплод, мой пленник безропотно наблюдал. Я не была любительницей того, как кто-то заглядывает мне в рот, пока я ем. Мои попытки приучить папу к просмотру сериалов во время еды плодов не дали – он был упёртым ценителем семейных бесед за обедом. Зато в общежитии, а потом и на съемной квартире я с радостью заглушала ситкомами чавканье соседки и своё собственное.

Сейчас же мне было совершенно плевать. И, по итогу, крахмал, канцероген и жирные кислоты в огромной дозе устремились к моим бокам. А пустая тарелка стала символом моей решимости.

Я походкой команданта отнесла тарелку до раковины, вернулась в комнату и остановилась в дверях.

– Затекло? – спросила я.

Он немного прищурился.

– Что?

– Руки. Затекли?

– Да.

Я подошла. Присела на корточки перед ним. Надо было, конечно, развернуть его – так было бы удобнее и не пришлось бы склоняться так близко к его лицу.

– Может я? – начал он.

– Заткнись и не мешай, – я даже слегка боднула его головой, чтобы он отклонился немного.

Я работала. Ремень я расстегнула – он не был завязан, просто продет хитрым образом. Осталась скакалка. Я тянула узел, пальцы соскользнули – и я непроизвольно подалась вперёд, полностью прижавшись к Врану. Секунду. Не больше.

Он не пошевелился.

Но я почувствовала, как он замер – перестал дышать на эту секунду. А от него по-прежнему тянуло холодом – ровным, постоянным. Только сейчас этот холод почему-то не казался неприятным. Июнь, духота, я не спала нормально – холод был почти хорош.

Скакалка поддалась.

Я встала. Отошла на шаг.

Он медленно вывел руки вперёд. Посмотрел на них – на запястья, где остались следы от пут. Потом поднял глаза на меня.

– Спасибо, – сказал он.

– Какая прелесть. Пленный благодарит пленника за освобождение. Вот это я пониманию культура принятия.

Он встал. Медленно – сначала на одно колено, потом поднялся в полный рост. Выпрямился. В небольшой папиной комнате он был слишком высоким – почти под потолок, и пальто на нём было мятое, и на затылке запеклась кровь, и пахло от него шампанским и чем-то... отставить, мадама!

Я даже захотела себе пощёчину влепить, но это было бы уже слишком эксцентрично.

– И что теперь? – с деловым спокойствием поинтересовалась я.

– Мне нужно доложить.

– Кому?

– Наверх.

– И что ты им скажешь?

– Правду, – сказал он. – Что произошла аномалия. Что живая наложила на меня путы. Что ты меня видишь.

До меня как-то поздновато стали доходить детали всего произошедшего.

– И что сделают?

– Я не знаю, – Вран так посмотрел на меня, что всё внутри похолодело, – Про такое я слышу-то впервые.

Я хотела еще спросить но навк просто исчез. Без эффектов – вот он стоял передо мной, а в следующее мгновение его уже нет.

Теперь мне можно было спокойно горевать. До той минуты, когда за мной явится загробная служба безопасности с предложением досудебного урегулирования.

Глава 3

Будильник я не ставила. Забыла поставить, если быть совсем уж откровенной. Последние дни я демонстрировала чудеса рассеяности.

Проснулась в шесть утра – как будто и не спала вовсе. Лежала на диване в гостиной и смотрела в потолок. За окном уже было светло.

Надо было вставать.

Я лежала. Изучала узоры на потолке. В какой-то момент все поголовно стали лепить эти уродливые белые квадраты из пенопласта. Я протестовала с такой яростью и готовностью пойти до конца, что папа был вынужден надругаться над эстетикой в моё отсутствие. Узоры на этих квадратных кошмарах могли вогнать в депрессию любого, у кого есть хотя бы зачатки вкуса.

Встала.

В ванной горел свет – я забыла выключить ночью. Или не ночью. Я не очень помнила, как добралась до дивана. Постоянные гости, желающие выразить сочувствие. И чем чаще я слышала слова поддержки, тем больнее мне становилось.

Я умылась. Под глазами расплескались черно-синем морем два здоровенных мешка. Они там начали образовываться еще на этапе подготовки к экзаменам. А тут им просто дали зелёный свет. Ничего. С ними я разберусь после.

Чёрного у меня было мало – всё больше светлых вещей, серых. Но нашлись чёрные джинсы, тёмно-синяя блузка. Я повертела блузку в руках – сойдёт. Папа не стал бы придираться к цвету.

Папа вообще никогда не придирался.

Я оделась. Взяла туфли – единственные мало-мальски подходящие, с небольшим каблуком. Надевать не стала, оставила у двери.

Чайник закипел. Я автоматически достала две кружки – поставила на стол, потянулась за чаем – и остановилась.

Две кружки.

Я зависла. Точно сказать сложно, но какое-то время я просто пялилась на кружки. Потом взяла одну и поставила обратно на полку. Медленно, аккуратно – не уверена была, а правильно ли я всё делаю. Поставила. Отвернулась.

Чай пила стоя, у окна. Без сахара – папа всегда клал два куска, я никогда. Отец называл это «глупостями модными», я же просто вычитала про вред сахара. Настолько ли он ужасен – я в подробности не вдавалась. Просто одним днём вычеркнула белую отраву из своего рациона. Насколько это вообще возможно, естественно. Папа же, порой демонстративно, брак кусок рафинада и начинал его рассасывать.

Теперь не поспорим.

Надо было что-то съесть, я это понимала. В холодильнике одиноким самураем дежурил огурец. Видок у него был тот еще. В компанию ему – половинка спреда, придуряющаяся настоящим маслом. И партизанским отрядом в лотке укрылись три яйца.

Я закрыла холодильник. Нечего такую картину портить даже.

Утреннее солнце лежало на паркете папиной комнаты длинной полосой – от окна до середины комнаты. Кровать была застелена. Я застелила её вчера, уже после того, как всех выпроводила. На том месте, где лежал папа – у кровати, на паркете – ничего не было. Чистый пол. Солнце.

Села на край кровати – осторожно, как будто кто-то ещё спал. Посмотрела на его стол у окна. Там было всё как всегда – очки в футляре, записная книжка, карандаш. Папа не пользовался телефоном для заметок. Говорил, что написанное рукой запоминается иначе.

Я взяла записную книжку.

Открыла наугад.

Там были списки – папа любил списки. Что купить, что починить, что не забыть. Страница за страницей – аккуратным его почерком, с датами. Я листала. Купить сетку от комаров на балкон. Позвонить Палычу насчёт смены. Мирре – спросить про практику.

Я остановилась на этой строчке.

Мирре – спросить про практику.

Это было написано месяца три назад. Он так и не спросил – или спросил, и я не запомнила. Или собирался и откладывал. Я не знала.

Я закрыла книжку. Положила обратно – точно так же, как лежала, чтобы ничего не сдвинулось. Встала.

В коридоре надела туфли. Взяла сумку. Проверила – телефон, кошелёк, ключи. Всё на месте.

Я вышла. Закрыла дверь на оба замка.

На улице было душно – с самого утра. За это терпеть не могла лето. Я дошла до остановки. Поездка в общественном транспорте даже в начале лета – уже наказание. И почему я не послушала папу, когда он предлагал мне отучиться вождению? Дура была – это причина первостепенная. А вторая причина гайки крутит в мастерской.

Рядом на лавочке сидела женщина с ребёнком лет пяти. Ребёнок ел мороженое и что-то рассказывал – быстро, без пауз, перескакивая с одного на другое. Мать слушала, кивала, вытирала ему подбородок. Ребёнок не замолкал.

Я смотрела на них и думала о том, что надо будет квартиру обесточить. Что на заводе наверняка какие-то выплаты положены. Что надо разобраться с документами.

Я юрист. Я должна уметь разбираться с документами.

***

Кладбище было старое, запущенное и никому по факту не нужное, пока не появлялась возможность срубить бабла с очередной убитой горем семьи. Тогда в управлении тут же радостно вспоминали, что кладбище – есть.

Деревья давно переросли оградки. То, что когда-то гордо именовали забором – теперь выполняло роль скорее шутовскую. Перелезать через такой – стрёмно. Пролезать меж прутьями – брезгливо. Проще просто повалить целую секцию и победоносно прошагать над поверженным врагом.

Я была здесь один раз в детстве – папа привозил, показывал, где бабушка лежит. Бабушку я не помнила. Помнила только, что было жарко и пахло свежескошенной травой.

Сейчас тоже было жарко.

У ворот уже стояли люди. Как-то неожиданно много. «Наверняка не все пришли на похороны папы» – ошибочно подумалось мне. Частью они были мне знакомы. Кто в большей, кто в меньшей степени. Тётя Рая в чёрном платке, с букетиком гвоздик. Рядом Егор Палыч – крупный, в тёмном пиджаке, плечи чуть топорщились. Ещё несколько человек с завода – я знала их в лицо, не знала по именам. Папа рассказывал про каждого. Я слушала и не запоминала имён. Теперь жалела.

Люди говорили правильные слова. Я отвечала, как того требуют не мною сформированные культурные нормы. Это происходило будто немного в стороне от меня – я видела себя со стороны, слышала собственный голос, но ощущение было странное. Словно это делает кто-то другой, хорошо выученный, а я просто наблюдаю.

Священник начал читать.

Я слушала слова и не слышала их. Смотрела на папино лицо – спокойное, закрытое, чуть чужое уже. Не совсем его и в то же время такое родное. Каждая черта знакомая, но что-то ушло, что-то главное, то что делало это лицо живым. Я пыталась поймать это ощущение и не могла.

Солнце припекало макушку. Каблук левой туфли чуть проваливался в мягкую землю. Я переступила, нашла место потвёрже.

Вот тогда и почувствовала.

Не увидела – именно почувствовала. Кто-то встал слева, чуть позади. Не вплотную, но так что ощущалось сразу. На расстоянии шага. Молча. Я не обернулась. Подождала. Прислушалась – дыхание, запах, что-то знакомое в том, как этот человек стоит, как занимает пространство.

Мне и не нужно было оборачиваться. Этот парфюм подбирала ему я. До меня он пользовался каким-то удушающе приторным ароматом, от которого дохли все, у кого были хотя бы крохи обоняния. С моим появлением в его жизни – даже просто постоять с ним было весьма приятным занятием.

Илья.

Тёмно-серый пиджак, без галстука. Рубашка застёгнута до верхней пуговицы – неловко, видно, что непривычно. Волосы причёсаны аккуратнее чем обычно, но один вихор на затылке всё равно торчал. Потому что спать ложиться с мокрой башкой – не самая лучшая привычка. Смотрел на гроб. Не на меня.

Я не могла отвести от него глаз. Пускай он сто раз козёл и предатель, но сейчас мне так нужны были его объятия. В его руках всегда было спокойнее.

Он почувствовал взгляд – повернул голову. Наши глаза встретились. Он не сказал ничего. Я тоже промолчала. Два кретина на одном квадратном метре.

Я отвернулась.

Священник продолжал. Тётя Рая плакала тихо. Слёзы текли, и она их не вытирала, только иногда промакивала уголком платка. Коллеги отца по заводу, школьные друзья, соседи – те, кого мне удалось опознать, – стояли с мрачными лицами. Для них ушел, пускай и отличный, но один из числа друзей.

У меня же ушел мой единственный родной человек. Больше никого.

Опустили гроб. Потом была земля – каждый бросал по горсти. Я стояла в стороне и смотрела как это делают другие, пока тётя Рая не взяла меня за локоть и не подвела. Я взяла землю. Она была тёплая – нагрелась на солнце. Я не ожидала что она будет тёплая.

Бросила.

Отошла.

Люди начали расходиться. Говорили мне что-то, я кивала. Кто-то протягивал конверты. Я знала, что в них лежат деньги. И это, без преувеличения, очень важная и нужная сейчас помощь.

Но почему мне казалось, что я только что продала своего папу?

Я вздрогнула, когда рядом раздался лёгкий кашель.

Илья стоял в трёх шагах. Остальные уже ушли – только он.

Мы стояли молча. Я не знаю сколько. Минуту. Может больше. Где-то в глубине кладбища куковала кукушка – методично так, без остановки. Я машинально начала считать и остановила себя. Не надо.

– Я те позвонить пытался, – сказал Илья наконец. – Но ты номер сменила.

– Да. – я смотрела на могилу. – Сразу же. И твой удалила.

Он кивнул. Помолчал ещё.

– Он хороший мужик был, – сказал Илья. – Дмитрий Александрович. Когда я у вас бывал, мы с ним часто разговаривали.

– Если речь шла про машины или боевики.

– Так мы ж мужики. Могли и о спорте, но тут я не силён.

– Как ты мил в своей наивности, раз полагаешь, что это единственный твой пробел.

– А мы всё равно разговаривали.

Я знала. Папа умел разговаривать. Он интересовался всерьёз. Спрашивал и слушал ответ. Это редкое качество – я поняла это только когда стала старше. Чуть позже, чем надо было бы.

– Спасибо что пришёл, – сказала я, повернувшись к нему.

Илья наконец посмотрел на меня. Я выдержала взгляд – смотрела прямо, спокойно. Я умею смотреть прямо и спокойно, когда надо.

– Мирра, – начал он.

– Не надо, – сказала я.

– Я просто хотел...

– Илья. – я сказала это не грубо. Просто твёрдо. – Не сегодня.

Он закрыл рот. Кивнул.

Мы ещё постояли немного. Кукушка где-то в глубине кладбища всё куковала упорно. И чего не заткнётся?

– Тебя отвезти? – спросил Илья.

– Нет.

– Уверена?

– Да.

Он помолчал. Потом достал из кармана визитку, протянул её мне, а я – дура – машинально её приняла.

– Я номер не менял, – сказал он. – Если что.

Развернулся и пошёл.

Кукушка наконец замолчала.

Я не уходила. Долго еще стояла возле свежего холмика земли, под которым спрятали от меня единственно любимого мужчину. Того, кто любил меня безусловную любовью.

Солнце перевалило за полдень. Тени от деревьев стали короткими и бесполезными – жара шла отовсюду сразу, сверху и от нагретой земли снизу. Гвоздики тёти Раи совсем поникли. Я подумала, что надо будет приехать с нормальными цветами. Посадить что-нибудь – папа любил живые цветы, у него на подоконнике стоял горшок с геранью. Она осталась там. Надо будет забрать.

Я составляла список.

Это помогало – держать в голове конкретные вещи, конкретные задачи. Забрать герань. Разобрать вещи. Позвонить на завод. Оплатить коммуналку за следующий месяц пока не разберусь с квартирой. Найти папины документы – они лежали в синей папке в ящике стола, я знала.

Где-то за деревьями негромко переговаривались. Чужие люди у чужой могилы, своё горе, своя тишина. Кладбище живёт беспрерывной жизнью, это странно и одновременно правильно. Люди приходят и уходят, деревья растут, птицы орут, не переставая – никому нет дела до того, что у тебя случилось.

Я присела на корточки перед могилой. Потрогала землю – осторожно, кончиками пальцев.

– Привет, пап, – сказала я тихо.

Вышло глупо. Я никогда так не делала еще – не разговаривала с могилами, считала это странным. Папа, кстати, тоже считал. Он говорил, что мёртвые не слышат, это живым нужно говорить, а не мёртвым. Я с ним соглашалась.

Сейчас мне было всё равно кто слышит.

– Тебя тут и нет уже, наверное. Этот хмырь твою душу отвёл уже. Значит, раз души нет, ты и услышать не можешь.

Пусть это было чрезвычайно странно – мне становилось легче.

– Я у тебя сегодня еще переночую, а потом поеду к Кате. Не хочу я её одну с квартирой бросать. Не потянет она в одиночку. А как решим вопрос, кого ей подселить, я вернусь. И работу где-нибудь рядом поищу. Не хочу мотаться на автобусе.

Вся тяжесть сегодняшнего утра неожиданно пропала. С самого пробуждения я не могла для себя решить – плакать мне или улыбаться? Именно так. Непонятное совершенно и в то же время непреодолимое желание улыбаться взяло верх.

Я встала. Отряхнула колени.

И тогда пришёл холод. Явный признак того, что кто-то потусторонний, сдохший лет, эдак, сорок назад, с волосами цвета воронова крыла, с таким же вороньим именем и мистически чарующими скулами – облагодетельствовал мир смертных своим визитом.

Всё то же тёмное пальто – вопрос терморегуляции, по всей видимости, сотрудника славянского филиала корпорации загробного мира не волновал. Удобненько.

– Не обессудь, но ничем тебя по голове огреть не могу. Не думала, что ты явишься.

– Я должен был, – ответил он ничуть не теплее распространяемого им холода.

– Кому?

Он не ответил сразу. Смотрел на холмик, на поникшие гвоздики, на табличку с папиным именем – я заказала временную, пока не сделают нормальную. Временная была простая, белая, с чёрными буквами.

– Ему, – сказал Вран наконец.

Это был неожиданный ответ. Я смотрела на него сбоку и чуть снизу.

– Ты его забрал?

– Да. Естественно.

– Когда?

– Той же ночью.

– Ему было больно? – задала я какой-то тупой вопрос, но слов обратно не вернёшь.

– Нет.

– Он понял, что происходит?

– Да, – сказал Вран. – Это не сложно. Бывают такие, кто отказывается верить. Но и они всё понимают.

– И что он?

Вран помолчал. Долго настолько, что я уже думала ответу не суждено случиться.

– Спросил про твою маму, – сказал он тихо.

Я даже несколько опешила.

– Что спросил?

– Про твою маму. Там ли она? Сможет ли он её там встретить?

Вот тут что-то сдвинулось – где-то внутри, глубоко, в том месте куда я старалась не смотреть. Я почувствовала это физически – как будто что-то тёплое и тяжёлое разжалось. Я сделала вдох.

– И что ты ответил?

– Что не знаю, – как-то даже небрежно сказал Вран. – Откуда ж мне знать? Это в архивы надо идти. А перед этим узнать, как звали маму. Когда погибла – желательно. И где – это очень важно. Может и так оказаться, что она по ошибке в Питрилоке или Шеоле. Тут попробуй за всем уследи. И опять-таки же – без бумажки от Мораны соваться в архив бесполезно. Никто и пальцем не шевельнёт.

– Понятно, – бессовестно соврала я. – А папа?

– Он в Нави.

– Это потому, что он не верил в Христа?

– Это потому, что он умер. Был славянских корней. И проживал на территории некогда славян. Мы ж с тобой сейчас про послесмертие говорим, а не про художественную литературу.

– Предельно ясно. А там ему?

– Хорошо. Я не могу ответить точнее. Не потому, что не хочу. У меня нет слов для описания этого места. Обычных слов.

Я опять смогла улыбнуться. Посмотрела на этого чудика взглядом самым оценивающим – как Ленка Летучая в номере отеля.

– Тебе не жарко в пальто?

– Нет.

– Ты суточный лимит токенов экономишь? Или просто нравится людей бесить своими односложными ответами?

Вран повернулся ко мне, и я уверена, что заметила улыбку его глаз.

– Он спросил, как меня зовут.

– Папа?

– Да. Мы только встретились, я начал разъяснять основы, как, вдруг, он меня перебил, извинился и сказал, что в приличном обществе принято представиться прежде, чем нападать с описанием потусторонних миров.

– Это на него похоже, – сказала я. – Так зачем ты пришёл? О чём попросил папа?

– Присмотреть за тобой. Я сразу ему пояснил, что подобное не реализуемо, и мы уговорились на несколько моих визитов к тебе.

– Значит, – сказала я медленно, – ты здесь фактически на работе.

– Да, – сказал Вран.

– Что ж. ясненько.

Я подняла сумку с земли. Отряхнула. Посмотрела на табличку последний раз.

– Мне надо на автобус, – сказала я. – В воздухе испаряться не обучена, знаете ли.

– Знаю.

Я едва сдержалась, чтобы не наградить его трёхстопным ямбом.

***

Автобус шёл долго.

Я сидела у окна и смотрела как мелькают дома, заборы, магазины, снова дома. Народу было немного. Напротив меня ехала женщина с тяжёлыми сумками, периодически перехватывала ручки, морщилась. Через два сиденья дремал дед, голова покачивалась в такт дороге.

Я смотрела в окно и ни о чём не думала.

Это было новое ощущение – не пустота, не онемение. Тишина внутри. Как будто всё, что копилось последнее время наконец улеглось.

Папа попросил Врана присмотреть за мной.

Я думала об этом. Папа – который никогда не просил лишнего, который говорил что взрослый человек должен справляться сам, который ни разу в жизни не позвонил мне в общежитие первым потому, что не хотел мешать – попросил существо которое пришло за его душой присмотреть за дочерью.

Это было так по-папиному что я улыбнулась.

На моей остановке я вышла, дошла до двора. В подъезде было прохладно – старые дома держат температуру, это их единственное неоспоримое достоинство. Я поднялась на этаж пешком, не торопясь.

В квартире было тихо и душно – окна я закрыла утром, солнце за день нагрело комнаты. Я прошла в гостиную, открыла окно. Влетел тополиный пух – июнь, куда без него – и слабый ветер. Лучше, чем ничего.

Я сняла туфли прямо у двери. Каблуки оставили на ступнях красные полосы – я и не заметила, когда натёрла. Прошла на кухню, налила воды, выпила стоя у раковины. Потом ещё стакан.

Нашла в шкафу футболку, короткие лёгкие шорты. Умылась. Собрала волосы. Посмотрела в зеркало – лучше, чем утром, хотя это был невысокий стандарт.

Я прошла на кухню и заварила себе чай.

Телефон лежал на столе – я посмотрела на экран. Несколько сообщений. Однокурсница Ленка: «Держись, если что звони». Кто-то из группы – соболезнования, копипаст судя по всему. Тётя Рая: «Приеду в восемь, сделаю поесть».

Я усмехнулась.

Потом увидела последнее сообщение.

Илья. Отправлено двадцать минут назад.

«Мне тёть Рая номер дала. Я тут у завода был мимо. Короч, забрал документы на отца. Мож не мотатся. Могу завтра привезти если скажеш».

Я смотрела на сообщение. Проверила осторожно кончиками пальцев, не потекла ли кровь из глаз. Взаимоотношения между Ильёй и Русским Языком всегда были до неприличия просты – им было чхать на существование друг друга.

Изображать из себя оскорблённую я не стала и написала: «Спасибо. Да, привези».

Отложила телефон.

Допила чай. Посидела ещё немного. Пошла в гостиную. Легла на диван. Закрыла глаза.

Я почти задремала – провалилась в то пограничное состояние между сном и явью где мысли теряют форму и плывут. Табличка, герань на подоконнике, папина записная книжка, Вран в тёмном пальто на кладбище, Илья с вихром на затылке, кукушка которая всё кукует и кукует

Стук.

Я открыла глаза.

Не звонок – именно стук. Мы что пещерные люди? Или? Стучит некто откуда-то, где звонков не завезли?

Я полежала еще секунду. Стук повторился.

– Кто? – спросила я, подойдя к двери.

– Откройте пожалуйста. – Голос был женский, спокойный, хорошо поставленный. Без интонации. – Нам нужно поговорить.

– Так я не против. Если вам нужно – вы там разговаривайте. не стесняйтесь. В другой раз можете разрешения не спрашивать.

На какое мгновение мне показалось, что я голову сломала этой сущности инфернальной.

– Меня зовут Лидия.

– Вам повезло. Могли Анфисой звать.

И опять тишина на какое-то мгновение. Будет знать, как будить человека в момент, когда он только начал дремать.

– Я по поводу инцидента произошедшего нед