Апелляция к смерти

Касьян Нави

Апелляция к смерти

Глава 1

Пошло всё в жопу – я свободна. Никаких больше лекций, семинаров и абсолютно конченного старого извращенца Каримова. Назло мудаку – пришла в самом пуританском наряде из всех, что смогла только отыскать. И сдала. Так что – пошло всё.

И пусть эта свобода продлится всего несколько недель, пока я не найду какую-нибудь контору, где уже другой, но точно такой же, мудак-извращенец будет практиковать свои тупые шуточки в мою сторону. Это будет после.

Я стояла в тамбуре электрички, выбрав прокуренный до невозможности воздух вони вагона. Июнь. Ароматы пропотевших пассажиров нежно переплетались с нотками одеколона «Гвоздика», каким из ведра – не иначе – поливали себя труженицы-дачницы. Для полноты картины в общий этюд были добавлены смрадная вонь нестиранных пуховиков людей без совести и прописки и их же перегарное дыхание.

На станции я не вышла из вагона – вылетела. Второй раз за день ощутить себя свободной от кажущейся нескончаемой муки было восхитительно. Даже турникет, который абсолютно всегда заедал, не подпортил настроения – я просто толкнула его бедром и упорхала в сторону дома.

Мимо «Магнита» я проскочила быстро. Не хватало еще, чтобы Андрей меня заметил. После не самого нежного расставания этот нудный перфекционист каждый раз старался выловить меня, идущую со станции. Чтобы в очередной раз объяснить – работа кассира есть ничто иное, как подготовительный этап к его умопомрачительному росту. И, нет, я ничего против кассиров не имела. Тут мне ничего не пришьёшь. Нормальная работа. Но этот же всё время меня убеждал в исключительности не только его самого, но и союза нашего. Дёрнуло же дуру начать встречаться с ним. И это еще полбеды. Не бросить его на протяжении полутора лет – вот тут уже попахивало подвигом. Медальку можете по почте отослать.

Мимо автомойки с выцветшей вывеской пришлось пройти гордо. Небрежной такой походочкой, совершенно никого вокруг не замечая. В особенности не замечая Илью. Пусть, сволочь, теперь локти кусает.

Жара была уже настоящая, не утренняя. Асфальт мягкий. Я заскочила в магазинчик тёти Раи.

– Здасьте, – я помахала рукой несколько активнее, чем хотела. Вышло как-то совсем уж по-детски. – А можно чего-нибудь холодненького попить?

– Ну, это глянуть надо, – тётя Рая грозной тучей двинулась на меня. Благо, нас разделял прилавок. – Сдала?

– Иначе бы не заходила.

Тёте Рае потребовалось несколько секунд на осмысление услышанного.

– Молодчина! – она хлопнула в ладоши и тут же выудила из холодильника банку фанты зеро. – Держи, худосочная. Отец знает?

– Нет ещё, – я схватила пущенный мне прямо в голову газированный снаряд в алюминиевой обёртке, – Хочу не по телефону. Чтоб лицо увидеть.

Тётя Рая переменилась в лице, и перемена эта мне как-то не особо понравилась. Такие перемены – особенно на таких лицах – ничего хорошего не сулят.

– Палыч тут – она запнулась, встряхнула головой и исправилась, – Егор Палыч тут заходил. Ты сама знаешь, он мужик нормальный. Слова попусту не бросает.

И вновь она решила меня на прочность проверить – замолчала на добрых полминуты, прежде чем продолжить.

– Говорит, отец твой два раза уже со смены раньше положенного уходил. Никто ничего не знает особо, но Палыч скорую видел у завода.

Настала моя пора стоять и молчать. Если на лице Раи в те моменты читалась строгая сосредоточенность, на моём – глупо хлопающие глазки вкупе с едва приоткрытым ртом.

– Да ты раньше времени-то не того, – спохватилась женщина, – Ты попей давай! А то всбледнула совсем.

До двора я дошла на автомате. Но довольно скорострельном. Ноги переставляла так, что ходьбой это было лишь номинально. Фактически же – я бежала.

Наш двор – два одинаковых девятиэтажных дома буквой «П». Между ними – парковка, три тополя и скамейка. Одна на весь двор. Место обитания смотрящего за районом. Смотрящей. Фёкла Моисеевна. Не просто бабушка стандартных дворов – настоящий кладезь секретных знаний о каждом и каждой. кто проживает в обоих домах. И упаси Господь ей дорогу перейти – к участковому проще самой переехать на пмж, чтобы избавить того от ежедневных прогулок до твоей квартиры.

Ключ, естественно, бесследно пропал в недрах сумочки. Искать его сейчас – лишние минуты представлять всё самое ужасное, что уже наверняка стряслось с отцом. Я набрала код на домофоне – 312*В, он не менялся с две тысячи какого-то года.

В подъезде кто-то помыл. Еще утром воняло кошками. Лифт не работал, даже проверять не стоило. Ну не может он годами не работать, а потом в одночасье начать катать пассажиров вверх и вниз. Я летела по ступенькам. Третий этаж. На втором чуть не влетела в мусорные мешки – Колесниковы вечно просто выставляли их за дверь на радость окружающим.

Перед дверью с цифрой «47» я остановилась.

Облупившаяся семёрка держалась на одном гвозде и смотрела чуть вбок. Я сколько себя помню собиралась её поправить – и ни разу не поправила.

Из-за двери пахло жареной картошкой.

Я с облегчением выдохнула. К ароматам и тихому далёкому шкворчанию прилагалось басистое мычание какой-то допотопной мелодии папиных времён.

Можно было спокойно отыскать в бездне всепоглощающей ключи от квартиры. Хотя бы для собственного умиротворения. Не хотелось бы вновь из-за моей рассеянности замки в дверях менять. Двух раз за полгода – достаточно.

Миссия оказалась не самой простой, но я справилась.

В коридоре было тесно: вешалка с папиными куртками, полка с его ботинками, стопка книг на полу, которую он собирался разобрать года три. Я сняла кеды, поставила пакет с подаренным тётей Раей шампанским.

«Воровать – так миллион. Коль любить – так уж богиню».

Эта надпись, сделанная моей матерью прямо на обоях под зеркалом, была единственным моим знанием о ней. И папино «она была совершенство». Судя по оставленному ею посланию – оба родители сходились в этом мнении.

Отец не смел, и никому не позволял трогать надпись, даже во время ремонта. Новые обои шли вплотную к буквам с обеих сторон.

– Можешь принять душ пока, – раздался крик папы с кухни, – У меня тут всё еще в процессе. Absit omen.

Я, конечно, его не видела в момент произнесения последней фразы – уверена была, что он взметнул рукой с лопаткой кверху.

– Хорошо, пап, – сопротивляться походу в душ я и не собиралась. – Я быстро.

Кайф. Это был чистый кайф. Я несколько минут просто стояла под слегка прохладными струями душа и ни о чём не думала – имела право.

Он стоял у плиты в синем фартуке. Я подарила его классе в шестом. Точно уже не вспомню, но точно помню, как я собою гордилась тогда. Ведь с тех пор папа не портил свои майки и рубашки брызгами масла, которого никогда не жалел во время жарки скорее даже – варки.

– Садись, – сказал он, не оборачиваясь. – Уже накладываю.

Я села на своё место – слева, у окна. Отсюда было видно кормушку на дереве. И ряды гаражей – их тыл. А самое интересное происходит всегда именно «за» гаражами.

Папа переложил картошку на тарелку. Поставил передо мной.

Я внимательно всмотрелась в него.

– Ты серый.

– Загар такой, – сказал он.

– Пап.

– Ешь.

Я взяла вилку. Картошка была с луком и укропом, как всегда. Он умел делать ровно три блюда – картошку, борщ и яичницу. За двадцать два года я не устала ни от одного.

Он достал из холодильника огурцы, хлеб, поставил на стол масло. Сел. Смотрел как я ем.

– Ну, – сказал он наконец.

– Сдала.

– Это-то я понял. Как?

– Нормально. Смотрел на меня самым презирающим их всех своих заготовленных взглядов. Но там еще Савельев был, потому всё прошло нормально.

– Это который?

– Которому ты с машиной помогал.

Папа хмыкнул.

– А. Тот. Занятный такой старикашка.

– Он твой ровесник, вообще-то.

– Здорово его, значит, жизнь потрепала. Errare humanum est.

Я усмехнулась.

– Один раз только учебник забыла.

– И видишь, как хорошо всё получилось. Мне теперь не так скучно в кабинете для раздумий сидеть.

Он взял огурец, откусил, пожевал.

– Iuris prudentes, – сказал он.

– Лучше места для вставки не нашёл?

– Не удалось. – Он не улыбнулся, но глаза чуть сощурились. – Красиво звучит.

– Ты единственный человек, который так думает.

– Так сейчас вообще мало кто думает. – Он сказал это без злости, просто констатировал. – У меня новичок вот третий раз накладные путает. Я ему объясняю, он кивает, потом снова.

– Как он вообще держится на заводе?

– Работает шкет хорошо. Руками. Голова пустая – рукам не мешает. Начальство довольно.

Я налила себе воды из кувшина. Папа встал, поставил чайник.

– Ты надолго? – спросил он, не оборачиваясь.

– Не знаю. На выходные хотя бы.

– Хотя бы, – повторил отец.

За окном банда ребятишек гоняли друг за другом меж гаражей. Частью уже скакали по крышам. Я тоже так гоняла. Эх и злила же я этим папу. Он ругался – я скакала дальше с мальчишками. Он всё грозил, что я навернусь с гаража вниз башкой – я не верила. Папа оказался прав, а я неделю в больнице вместо скучных уроков. Все в выигрыше.

– Резюме уже рассылала? – спросил он.

– Завтра начну.

– Куда думаешь?

– Пока не знаю.

– Найдёшь, – словно заколдовывал он. – Ты упрямая.

– Это комплимент такой?

– Это факт. Бесспорный.

Чайник закипел. Он заварил чай – в старой кружке с отбитой ручкой, которую я пыталась выбросить года два назад. Он достал её из мусорного ведра и поставил обратно на полку. Без объяснений.

Мы пили чай и молчали. Каждый о своём.

– Пойду, вздремну, – его голос мне показался странным. – Ночью почти не спал. Жарища.

– Иди. Точно всё нормально?

– Нормально всё.

Он встал. Потом остановился в дверях.

– Мирра.

– Что?

Он улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой.

– Рад, что приехала.

Я слышала его шаги по коридору. Потом тишину.

Потом звук – глухой, короткий.

Тело среагировало быстрее мозга. Я выскочила в коридор и увидела, что папа лежал у кровати в своей комнате.

Всё происходящее дальше как-то слилось воедино в сознании. Я замерла в коридоре, но одновременно стояла на коленях рядом с ним, и трясла за плечо. Говорила что-то, наверное, звала его, наверное, громко.

Я нашла телефон. Набрала скорую. Голос в трубке был спокойный – говорил чётко, медленно. Это помогло собраться. Я отвечала. Что-то отвечала.

Потом почувствовала холод.

Не сквозняк – иной холод. Он налетел резко, как будто кто-то рядом со мной открыл морозильник. Я обернулась.

В углу комнаты стоял человек.

Я не слышала, как он вошёл. Не слышала хлопка двери, шагов – ничего. Просто секунду назад его не было – и вот он есть. Стоит у папиной полки с книгами, смотрит на папу. Не на меня.

Высокий. Тёмное пальто, не по сезону. Волосы чёрные, чуть влажные – что странно, ведь за окном светило солнце. Лицо – я видела его в профиль. Скулы, прямой нос. Молодой.

В руках у него ничего не было.

– Эй, – сказала я.

Он обернулся.

Мы смотрели друг на друга.

Я не знаю сколько это длилось. Секунду. Может две. Его глаза были тёмные – не карие, именно тёмные, почти без цвета – и в них было что-то, что я не смогла правильно охарактеризовать. Не удивление. Что-то глубже удивления.

Он смотрел на меня так, как будто я была чем-то невозможным.

– Ты кто? – чуть не орала я. – Ты из скорой?

Он не ответил.

– Чего молчишь-то?!

Что-то в его лице изменилось. Теперь он смотрел на меня с неподдельным интересом.

– Помоги же! – взмолилась я. – Моему папе плохо!

Он посмотрел на папу. Потом снова на меня. Сделал шаг назад к стене. И исчез.

Не ушёл. Не вышел в дверь. Просто – исчез.

Я смотрела на то место, где он был. Папина полка. Светоний, Тацит, потрёпанный Булгаков. Всё на месте. Никакого человека.

Приехала скорая.

Фельдшер был молодой. Он вошёл, присел рядом с папой, сделал что положено. Потом встал и посмотрел на меня.

– Когда это произошло?

Я сказала. Он кивнул. Записал что-то.

– Нужно вызвать полицию. Это стандартная процедура, вы не переживайте.

Я не переживала. Я вообще не очень понимала, что делаю – сидела на краю кровати, смотрела на папины ботинки у двери. Он всегда ставил их носками к стене. Не знаю почему.

Полиция приехала через какое-то время. Я не засекала. Один был пожилой, усталый, двигался по квартире аккуратно. Спрашивал – я отвечала. Хронические заболевания, наблюдался ли у врача, были ли посторонние. На последнем вопросе я замолчала на секунду.

– Нет, – сказала я.

Они ходили по квартире, говорили между собой вполголоса, что-то заполняли. Я сидела на кухне. Кружка с недопитым чаем стояла на столе – папина, с отбитой ручкой. Я не убирала.

Потом приехали ещё какие-то люди. С носилками. Они были деловитые и тихие. Заходили, делали своё, не смотрели на меня лишний раз. Я вышла в коридор.

Папу увезли только поздним вечером.

Я закрыла за ними дверь.

Постояла в коридоре. Вешалка с куртками, полка с ботинками, стопка книг на полу. Надпись на стене.

«Воровать – так миллион. Коль любить – так уж богиню».

В квартире было тихо. Я не знала раньше, что тишина бывает такая разная. Прошла в комнату. Села на пол у кровати. Светоний смотрел с полки потрёпанной обложкой.

Я сидела и ждала слёз. Они не приходили. Что в любом случае странно. Я знала как это должно быть. Человек узнаёт, и что-то внутри ломается, и слёзы сами. А у меня – ничего. Просто сидела и смотрела в пустоту перед собой.

«Надо кому-то позвонить» – мелькнуло в голове. Надо. Наверное. Только я не знала кому. Друзья отца с завода – я знала их в лицо, но не знала номеров. Родственников у нас не было. Вернее, они где-то были, но папа с ними не общался, и я не знала даже их имён толком. Кто-то даже в Австралии жил. Или, всё же, в Австрии. Наверное, в Австрии – логичнее.

«Надо что-то поесть» – возникла откуда-то вторая мысль. Надо. На плите осталась картошка. Я её так жарить не умею. Никто не умеет.

Завтра надо будет куда-то звонить – в морг, в какую-то контору, наверное, в загс. Я юрист, я должна знать как это делается. Я не знала.

Я подумала, что он так и не узнал, что я сдала.

«Узнал!» – поправила я себя. Узнал. Сидел напротив, смотрел как я ем, говорил: «Iuris prudentes». Знал. Просто теперь это было четыре часа назад и одновременно в какой-то другой жизни.

Слёзы всё не шли.

Я разозлилась на себя – негромко, устало. Встала с пола. Колени затекли – я не заметила, как долго сидела.

В коридоре было темно. Я не включала свет. Дошла до вешалки, постояла. Папины куртки висели как всегда: серая, синяя, старая кожанка которую он не выбрасывал лет пятнадцать. Я потрогала рукав кожанки.

Холод пришёл раньше, чем я успела что-то понять. Тот самый.

Я медленно обернулась.

В комнате отца горел свет, хотя я не помнила, что включала. В дверном проёме был виден угол кровати и он. Стоял спиной ко мне. Тёмное пальто. Чёрные волосы. Неподвижный.

Я смотрела на него секунду. Решение пришло как-то внезапно. Словно озарение. Не знаешь ответа на сложную задачу, мучаешься годами над ней, голову ломаешь – бац, и всё становится яснее ясного.

Пакет так и стоял у входной двери. Бутылка была с толстым стеклом, тяжёлая. Я достала её не торопясь. Горлышко приятно легло в ладонь.

Я вошла в комнату.

Незваный гость не обернулся.

Стоял у места, где умер папа и смотрел куда-то вниз. Я подошла сзади. Он был высокий – на голову выше меня, может больше. А ведь и я на рост никогда не жаловалась.

– Эй! – окликнула я.

Он начал оборачиваться. А я размахнулась и опустила бутылку ему на голову.

Звук был такой, что я зажмурилась. Стекло разлетелось с хлопком. Шампанское хлынуло вниз по тёмному пальто, по моей руке, на папин паркет.

Гость шатающейся походкой сделал два несмелых шага и осел. Сначала на колени, потом на бок. Пальто растеклось вокруг него тёмным пятном.

Я стояла над ним, крепко сжимая горлышко бутылки. И теперь позволила себе испугаться. Ноги задрожали с такой силой, что я сползла вдоль стены.

И наконец заплакала.

Глава 2

– Очнулся, мудак. – сухо проинформировала я Вселенную.

Мудак, как я его ласково окрестила, приходил в себя постепенно. Оно и понятно – бутылочка крепкая оказалась. Не будь я перепугана до чёртиков – может и не смогла бы с одного удара разбить.

Сначала изменилось его дыхание – стало глубже, ровнее. Потом дрогнули пальцы. Слишком длинные и ухоженные, чтобы принадлежать маньяку, но маньяков мне видеть не доводилось, а потому – протест отклонён.

Я сидела на полу в двух шагах от него, обхватив колени руками, и наблюдала. Ждать я умею. Четыре года юрфака – это годы ожидания чего угодно от кого угодно.

Потом он открыл глаза.

Несколько секунд просто лежал и смотрел в потолок. Потолок у папы был самый обыкновенный – побелка, одна трещина наискось, которую папа собирался заделать примерно столько же, сколько разбирал книги на полу. Не знаю, что незнакомец рассчитывал там найти.

Потом он повернул голову.

Мы смотрели друг на друга.

– Доброе утро, – сказала я.

Он промолчал. Попробовал пошевелиться – и обнаружил, что руки у него за спиной. Я использовала папин ремень и, на всякий случай, скакалку, которую нашла на антресолях. Скакалка была ещё из моего детства – выцветшая с потрескавшимися ручками.

– Ну началось, – выронил из себя этот гад, – Ты меня связала.

Голос был низкий. Если бы мне приходилось когда-нибудь общаться с сущностями инфернального происхождения – у них точно был бы такой голос.

– Плюсик тебе за наблюдательность, – согласилась я. – Кто ты?

Конечно – так он и помчался мне рассказывать всю правду о себе и своём визите. Размечталась. Он решил меня окончательно выбесить и замолчал. Начал осматривать комнату с таким оценивающим взглядом. Я так и представляла, как он в заключении поставит мне оценку за чистоту, дизайн и эргономику помещения. Потом нахал посмотрел на меня.

– Пусти. – он сказал именно «пусти», что мне сразу же показалось странным.

– Ага. Ща.

– Это не просьба.

– Это, – я указала пальцами на своё лицо, – Мне пофиг. Ты ко мне в дом вломился.

– Так вызови полицию.

Мне даже пнуть этого козлину захотелось, но приближаться к нему, когда он в сознании, я не собиралась.

– За дуру меня держишь? Ты из стены вышел, а потом туда же вошёл. Я бы священника позвала, но боюсь среди ночи всех проституток звонком перепугаю.

Что-то в его лице изменилось – едва заметно. Или мне показалось. Может, вообще, верить хотелось, что от моих речей в этой жизни меняется хоть что-то.

– Стало быть, ты понимаешь, кто я?

– Не-а. Ни хрена не стало. Понятия не имею, что ты за хрен такой, – призналась я. – Именно поэтому ты пока в горизонтальном положении. Как только объяснишь – пересмотрим условия содержания.

Он закрыл глаза. И это так театрально выглядело. До безобразия. Мол, достала меня эта девчонка своими тупыми условиями. Без преувеличений – это было неприятно максимально. В какой-то степени даже оскорбительно. Подобное поведения своих пленников я терпеть не намерена была.

И когда мой праведный гнев с ноги готов был вырваться чрез ротовую полость самым отборным дворовым слогом – мой гость соизволил проронить фразу.

– Меня зовут Вран.

– Бран? Как в «Играх

– Вран. Как «Вран».

– Чего за имя такое?

– Славянское.

– Только что придумал? Или старался выбирать себе крутое погоняло?

– Родители выбирали. Не я.

– И как тебе в школе жилось с таким последствием родительской оригинальности?

– А тебе? – он с нотками злости во взгляде зыркнул на меня. Достала-таки его. – Тебе нормально было?

– А чего такого? – я довольно усмехнулась, – Сейчас Миррой никого не удивишь. Ваню встретить сложнее, чем Добромысла. Но чтобы Вран

– Пусти. – вновь вернулся к исходному этот воронёнок.

– Как только ты постараешься объяснить, как человек может выйти из бетонной стены, а потом обратно в неё войти.

Вран себе не изменял. Опять глазёнки закрыл с самым усталым видом. Паузу выдержал такую, что я успела подумать: может, он снова потерял сознание. Я ж его, как-никак, бутылкой шампанского обрадовала в голову. Но нет. Просто молчал. Пока не разродился решением повернуть в мою сторону свою черноволосую голову.

– Ты не поймёшь.

– Попробуй, – предложила я. – Я способная. Теорию государства и права смогла понять.

И опять в его взгляде я увидела эту вселенскую усталость. Ну просто мученик на полу связан – не меньше. Лежит и сносит смиренно издевательства изуверки.

– Ты и не должна этого знать. – зашёл с другой стороны Вран.

– Ксавьер заругает? Или Гесер пальчиком погрозит? Хватит! – я поднялась на ноги с чётким для себя решением, что обязательно сейчас пну этого козла по рёбрам. – Выкладывай давай! Что это такое?

– Я забираю души. – сдался мой нежданный визитёр.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. В его взгляде читались всё те же многострадальческие мотивы. А я мучалась выбором – отходить этого шутника по рёбрам или для начала хорошенько двинуть промеж ног.

– Вран, значит. – прорычала я. – Души забираешь.

– Да.

– И какой из них, умник?! Эрик? Эш? Алекс? Или тот четвёртый – не помню как его звали.

Я не смогла сдержаться и всё же пнула его. Легонько. Даже немного боязливо.

– Чего я такого сказал? – на лице Врана так правдиво нарисовалась смесь удивления с обидой, что мне не по себе стало.

– Ворон! Вот чего! – выпалила я, но уже не так уверенно. – Мог бы оригинальнее что-нибудь придумать, гений.

– Да о чём ты? – мордашка черноволосенького подозрительно долго держала маску искреннего непонимания.

– О кино. – теперь, я сама слышала, уже мой голос излучал неуверенность. – Ворон.

– Старый? – с каким-то вызовом поинтересовался Вран.

– Относительно, – я пожала плечами, – В девяностых сняли.

– Чучело.

Меня как холодной водой окатили. Забрало упало – я вновь готова была крушить рёбра наглеца в пыль.

– Кто? Я? А ну-ка слушай меня

– Фильм, – Вран немного поёрзал, занимая положении поудобнее, – В «Шипке» смотрели. Вот это фильм, конечно. Шок. Больше фильмов мне посмотреть не довелось.

Забрало пришлось поднять. Переработку костей в пыль – отложить.

– А чего так? – как можно осторожнее спросила я. В принципе, уже предугадывая ответ.

– В 1986 меня убили.

– Ну, естественно, – я по-дурацки закивала головой, – Как же я сразу-то не догадалась? Всё ж на поверхности. И ты?

– Пришёл сопроводить твоего отца. – Вран впервые за это время улыбнулся. Мой видок, скорее всего, стал причиной такой радости.

– Мне надо пожрать, – решила для себя я и тут же озвучила сию мысль. И бодро похрустывая коленными суставами, покинула комнату папы.

На кухне осталась картошка. Я поставила сковородку на огонь, не особо думая зачем – просто надо было что-то делать руками – хотя я обожала её холодную. За окном тополя стояли в полном июньском самодовольстве.

Картошка зашкворчала.

Я нашла стакан, налила воды. Подумала. Налила ещё один. Вернулась в комнату.

Вран успел занять сидячее положение. Всё еще связанный. Спиной к стене, руки за спиной. При моём появлении не пошевелился – только глаза переместились в мою сторону.

Я поставила стакан на пол перед ним.

– Пить будешь?

Он посмотрел на стакан. На меня. На стакан.

– Я несколько ограничен в движении.

– Не умничай, – огрызнулась я и помогла ему выпить воды. – Значит, ты пьешь.

Я села напротив, на папин стул. Мне сложно было представить еще более неудобную мебель. Но папа категорически против был транспортировки этого деревянного кошмара в сторону помойки. Теперь против буду я.

– А чего свой фокус и исчезновением не проворачиваешь?

– Ты не пускаешь.

– Я?

– Вне всяких сомнений.

– А как? Не ремнём же со скакалкой?

– У меня нет ответа на этот вопрос.

Я закинула ногу на ногу и стала подёргивать стопой. Папу это жутко раздражало, а мне всегда помогало собраться с мыслями.

– Ты ангел смерти?

Вран поморщился.

– Нет. В нашем филиале

– Где? – вырвалось неожиданно даже для меня самой.

– В филиале, – с абсолютным спокойствием повторил Вран. – У нас за сопровождение душ навки отвечают. Такие, как я.

– А в других, прости Господи, филиалах?

– Валькирии, хароны, акены, – навк пожал плечами, – Всё от региона зависит.

Я набралась решимости и задала вопрос, ответ на который так жаждала и боялась услышать одновременно.