Разговор с дьяволом

Серов: Антон, в тот момент, когда это произошло — что вы почувствовали?

022-В: [долгая пауза. Около десяти секунд] Ничего особенного.

Серов: Совсем?

022-В: Ну... [думает] Немного странно было.

Серов: Странно — это как?

022-В: Ну... что это так просто. Что всё так быстро.

Серов: Вы ожидали, что будет иначе?

022-В: [пауза] Наверное. Я думал, что будет... [ищет слово]... ярче.

Серов: Ярче.

022-В: Ну, не знаю как сказать. Что-то изменится. Что будет что-то... важное. [пауза] А было просто — удар, он упал, и всё.

Серов: И вы постояли рядом.

022-В: Да.

Серов: Сорок секунд.

022-В: Не считал. Может быть.

Серов: Что вы делали эти сорок секунд?

022-В: [пауза] Смотрел.

Серов: На что?

022-В: На него.

Серов: Что вы думали, пока смотрели?

022-В: [очень долгая пауза. Около восемнадцати секунд. Смотрит в сторону, потом снова на меня] Ничего, наверное. Просто смотрел.

Серов: Вам не хотелось помочь ему?

022-В: [пауза] Нет.

Серов: Совсем не было такого импульса?

022-В: [думает] Нет. Не было.

Серов: Страшно не было?

022-В: Нет.

Серов: Ни капли?

022-В: [искренне, без бравады] Нет. Я не понимаю — чего бояться.

Серов: Последствий. Что придут, задержат.

022-В: Ну, я понимал, что придут. [пауза] Но это... не то же самое, что бояться.

Серов: Вы были готовы к последствиям.

022-В: Да.

Серов: И вас это не останавливало.

022-В: [пауза] Нет.

Он сказал это без гордости. Без бравады. Без философствования о своей исключительности. Просто — констатация. Последствия существуют. Они не являются причиной не делать того, что делаешь. Это не мужество. Это — отсутствие того страха, который у большинства людей работает как тормоз.

Тормоза не было. Не отказал — его не было.

Серов: Антон, я хочу вас спросить о чём-то другом. Вы жили один.

022-В: Да.

Серов: Давно?

022-В: Три года.

Серов: До этого — с родителями?

022-В: С матерью. Отец ушёл давно.

Серов: Вы с ним общаетесь?

022-В: Изредка. На праздники иногда пишет.

Серов: Вы отвечаете?

022-В: [пауза] Обычно да. Из вежливости.

Серов: «Из вежливости» — не потому что хочется?

022-В: Ну... [пауза] Не особенно хочется. Но это нормально — отвечать.

Серов: С матерью как?

022-В: Лучше. Звонит иногда. Я отвечаю.

Серов: Вы скучаете по ней?

022-В: [долгая пауза. Около восьми секунд] Наверное, нет. Не знаю.

Серов: У вас были друзья?

022-В: В школе были. Потом... [пауза] разошлись.

Серов: Почему?

022-В: [пожимает плечами — первый раз за беседу] Ну... не очень было что делать вместе. После школы.

Серов: Вы скучали по ним?

022-В: [думает] Нет. Не особенно.

Серов: Вам не бывает одиноко?

022-В: [долгая пауза. Около десяти секунд. Кажется, вопрос его удивил — не обидел, именно удивил] Ну... [пауза] Я не знаю, что такое одиноко. [пауза] Это когда хочется, чтобы кто-то был — а его нет?

Серов: Примерно.

022-В: [тихо] Тогда — нет. Не бывает.

Здесь — очень важный момент. Он не сказал «я привык быть один». Не сказал «мне хорошо одному». Он сказал: «я не знаю, что такое одиноко» — и уточнил определение, как человек, которому встретилось незнакомое слово. Одиночество как переживание было ему незнакомо не потому что он его преодолел или вытеснил. Просто — не было такого переживания. Нет потребности в другом — нет и боли от его отсутствия.

Серов: Антон, вы чем-то увлекались? Интересы, хобби.

022-В: [пауза] Программирование. Немного. Не на профессиональном уровне, просто — интересно было разбираться.

Серов: Что именно интересно?

022-В: Логика. Как всё устроено. Что из чего следует.

Серов: Это нравилось.

022-В: Да.

Серов: Что ещё?

022-В: [думает] Читал иногда. Научпоп, в основном. Физика, биология.

Серов: Художественную литературу?

022-В: Мало. Не очень интересно.

Серов: Почему?

022-В: [пауза] Там про людей в основном. Про отношения. [пауза] Это менее интересно, чем... как устроено что-то реальное.

Серов: Люди — менее интересны, чем реальные вещи.

022-В: [замечает коннотацию [дополнительное, эмоционально-оценочное значение слова], смотрит на меня] Ну, я не это имел в виду.

Серов: А что имели в виду?

022-В: [пауза] Что художественные книги — это выдуманное. А физика — это настоящее.

Серов: Физика людей вам интереснее, чем их истории.

022-В: [думает] Наверное, да.

Это не было попыткой уйти от ответственности через интеллектуализацию. Это была просто — его иерархия интересов. Механизмы интереснее нарративов. Устройство интереснее переживания. Это не патология сама по себе. Это — в сочетании с остальным — очень точный портрет.

Серов: Антон, я хочу вернуться к тому вечеру. Вы сказали — ожидали, что будет ярче. Что изменится что-то. Не изменилось?

022-В: [пауза] Нет.

Серов: Вы разочарованы?

022-В: [думает. Долго] Ну... наверное. Немного.

Серов: В чём разочарованы?

022-В: В том, что это... [долгая пауза, около пятнадцати секунд] не ответило. На вопрос.

Серов: На какой вопрос?

022-В: На тот, который был. Что это такое — убить. Как это.

Серов: И что?

022-В: [тихо] Так и не понял.

Серов: Что именно не поняли?

022-В: [смотрит в сторону] Что должен был почувствовать. [пауза] Ничего не почувствовал, по сути. Немного странно — и всё.

Серов: Антон, вы сейчас говорите о Волкове — о его смерти — как о эксперименте, который не дал нужного результата.

022-В: [пауза. Смотрит на меня] Я понимаю, что это звучит...

Серов: Как?

022-В: [ищет слово] Неправильно.

Серов: Неправильно — потому что это неправильно, или потому что вы понимаете, что так говорить не принято?

022-В: [долгая пауза. Около двенадцати секунд. Это лучший вопрос беседы, и он это чувствует] [тихо] Второе. Наверное, второе.

Это был единственный по-настоящему честный момент беседы — честный не в смысле откровенности, а в смысле точности. Он не знает, что неправильно на уровне переживания. Он знает, что так говорить не принято. Это разные вещи, и он сам это различил.

Я почувствовал нечто, что потом назвал бы «холодным восхищением» — и немедленно остановился. Это была опасная реакция. Его точность в самоанализе — не добродетель. Это — симптом.

Серов: Антон, я хочу спросить вас напрямую. Вы жалеете о том, что сделали?

022-В: [очень долгая пауза. Около двадцати секунд. Смотрит в пол, потом в окно, потом на меня] Не знаю.

Серов: Попробуйте найти ответ.

022-В: [ещё пауза] Я понимаю, что он умер. Что это плохо. [пауза] Но жалею ли я... [пауза] Это другой вопрос.

Серов: Это другой вопрос?

022-В: Ну... жалеть — это значит хотеть, чтобы было иначе?

Серов: В том числе.

022-В: [тихо] Я не очень хочу, чтобы было иначе. И не очень хочу, чтобы было так же. [пауза] Это просто — было. И теперь есть последствия. Я к ним готов.

Серов: Волков умер. Для него последствий больше нет — в обычном смысле. Для его семьи — есть.

022-В: [пауза] Да.

Серов: У него была жена. Двое детей. Внучка — три года.

022-В: [пауза около восьми секунд. Смотрит в сторону. Потом обратно] Я не знал.

Серов: Теперь знаете.

022-В: [долгое молчание] Да.

Серов: Что вы сейчас чувствуете?

022-В: [очень долгая пауза. Около двадцати пяти секунд. Первый раз за всю беседу что-то похожее на внутреннее усилие — не физическое, а направленное внутрь] [очень тихо] Ничего.

[пауза]

022-В: Я пытаюсь. Но ничего.

Это был конец беседы по существу. Мы ещё говорили — о его планах, о том, понимает ли он, что произойдёт дальше юридически, о его отношении к нахождению в изоляторе. Он отвечал ровно, без колебаний.

Но главное было сказано здесь. В этом «ничего». И в том, что за ним последовало: «я пытаюсь».

Потому что это означало: он понимает, что должно быть что-то. Он ищет. И не находит. И он не лжёт — ни мне, ни себе.

Это было, пожалуй, страшнее, чем если бы он нашёл и скрыл.

Конец записи. 13:10.

IV. Невербальный паттерн

Субъект физически почти неподвижен на протяжении всей беседы. Не нервничает, не ёрзает, не меняет позу. Сидит ровно, руки лежат на коленях или на столе. Это не контролируемая неподвижность — не та, которая выдаёт усилие удержания. Просто — нет импульса двигаться.

Зрительный контакт — непостоянный, но не избегающий. Смотрит на меня, когда слушает. Смотрит в сторону или вниз — когда думает. Никогда не смотрит агрессивно, провокационно или с попыткой «прочитать» собеседника. Взгляд — нейтральный. Примерно такой, каким смотрят в окно электрички: видят, но не цепляются.

Интонация практически плоская на протяжении всей беседы. Не монотонная в искусственном смысле — просто диапазон узкий. Как у человека, у которого слова несут информацию, но не аффект.

Реакции на ключевые слова:

— «Волков» — ноль реакции при первом упоминании; слабая задержка взгляда при упоминании имени в контексте семьи;

— «семья», «внучка» — восемь секунд молчания. Это единственный момент, когда пауза была вызвана не поиском слов, а чем-то другим. Чем именно — неясно;

— «одиноко» — искреннее удивление. Не обида, не защита — именно удивление. Как будто встретил незнакомый термин;

— «жалеете» — самая долгая пауза беседы. Двадцать секунд внутренней работы — и «не знаю».

Единственный выраженный невербальный сигнал — на слова «я пытаюсь, но ничего»: очень лёгкое, едва заметное движение мышц вокруг рта. Не гримаса, не усмешка. Что-то похожее на то, что бывает, когда человек не может открыть плотно закрытую дверь и на секунду это регистрирует.

V. Линии лжи и защиты

Субъект 022-В — один из немногих в моей практике, с кем стандартный анализ лжи и защитных механизмов почти неприменим. Не потому что он честен в обычном смысле, а потому что защищаться ему практически не от чего.

Защитные механизмы предполагают: есть что-то болезненное, тревожное, неприемлемое — и психика выстраивает барьер. Вытеснение, проекция, рационализация — всё это работает с аффектом, который нужно регулировать.

Аффекта, требующего регуляции, здесь почти нет.

Что есть:

Интеллектуализация как базовый способ обработки опыта. Он думает о произошедшем как о явлении, которое нужно понять, а не пережить. Это не защита от переживания — это просто его способ работы с информацией. Явление интересно устройством, а не содержанием.

Когнитивное разделение «понимаю» и «чувствую». Он чётко различает эти два регистра и честен в том, что второй у него не работает так, как у большинства. Это не вытеснение. Это — осознанное наблюдение за собственным дефицитом.

Отсутствие нарратива самооправдания. Он не создаёт историю, в которой он жертва, герой или исключение. Он вообще не создаёт историй о себе. Это тоже нетипично — большинство людей в его положении активно конструируют смягчающий контекст. Он — нет. Не из честности как добродетели. Просто — нет потребности.

VI. Контрперенос специалиста

Личные рабочие заметки. М.А. Серов. Не для включения в официальное заключение.

Это была вторая беседа в рамках данного цикла экспертиз. После первой — с субъектом 014-А — я ожидал чего угодно: агрессии, манипуляции, театральности, примитивной лжи. Я не ожидал снова встретить тишину.

Но это была другая тишина.

У 014-А тишина была функциональной — он говорил ровно столько, сколько нужно для описания задачи, и замолкал, когда задача была описана. За его тишиной стояла завершённость.

За тишиной 022-В стояло что-то иное. Пустое пространство — не враждебное, не защищённое. Просто пустое. Как комната, из которой убрали мебель, и звук в ней теперь не отражается так, как должен.

Первые сорок минут я работал нормально. Задавал вопросы, фиксировал ответы, строил следующий шаг. Стандартная клиническая процедура.

Потом что-то начало меняться.

Примерно на пятидесятой минуте я поймал себя на том, что начал говорить тише. Не намеренно — просто начал. Как будто нормальный голос в этом пространстве был избыточен. Как будто я подстраивался под его ритм.

Это был первый знак.

Второй — когда он сказал «не входил в то, о чём я думал» применительно к Волкову как человеку, я не почувствовал того, что обычно чувствую в таких местах. Не возмущения, не профессиональной холодности как противовеса — ничего особенного. Я просто записал. И пошёл дальше.

Это меня насторожило потом — уже не во время беседы. В момент беседы я не заметил.

На вопросе «вы жалеете» — когда он молчал двадцать секунд, а потом сказал «не знаю» — я должен был почувствовать что-то по отношению к Волкову. К его внучке, которой три года. К жене, которая его ждала.

Я думал об этом — как о факте. Не как о переживании.

Я записал в блокноте после беседы: «Проверить — не начал ли перенимать его способ обработки материала».

Слово «материал» я употребил применительно к Волкову.

Потом зачеркнул. Написал: «человека».

Но слово «материал» пришло первым.

Именно это меня беспокоит больше всего после этой беседы. Не он. Я.

Самая тяжёлая беседа из двух проведённых — и не из-за того, что он сделал. Из-за того, как легко тишина становится заразной.

VII. Аналитическое резюме

Ведущий механизм: аффективный ноль — радикальная недостаточность внутренней репрезентации другого как переживающего субъекта.

Это принципиально важно отделить от нескольких клинически похожих, но принципиально иных состояний:

Не диссоциация. Диссоциация — это отщепление от аффекта, который в норме был бы доступен. Здесь аффект не отщеплён — его нет как структуры. Он не вытеснен за барьер — его нет в репертуаре.

Не психопатия в классическом смысле Хэра. Психопатический профиль предполагает: грандиозность, манипулятивность, отсутствие раскаяния при сохранной поверхностной обаятельности, паразитирование, склонность к доминированию. Ничего из этого здесь нет. Субъект не пытается произвести впечатление, не манипулирует, не использует окружающих в инструментальных целях. Он просто не нуждается в них — ни как в инструментах, ни как в субъектах.

Не депрессия с анергией. Депрессия — это страдание, пусть и не всегда выраженное. Здесь страдания нет. Нет и его отсутствия как потери. Он не производит впечатление человека, который что-то утратил. Он производит впечатление человека, у которого изначально не было того, что большинство людей считают само собой разумеющимся.

Клиническая картина, наиболее близкая к данному случаю:

Шизоидная организация личности с выраженным аффективным уплощением и глубоким дефицитом в сфере интерсубъективности — способности переживать другого как отдельный внутренний мир, существование которого реально и значимо.

Интерсубъективность — это не эмпатия в узком смысле. Это более фундаментальная способность: переживать, что за другим лицом есть внутреннее содержание. Что другой — не объект внешней среды, а субъект, у которого есть своя внутренняя реальность.

У субъекта 022-В эта способность, по всей видимости, никогда не была сформирована в достаточной мере. Не разрушена — не сформирована.

Мотивация:

Это самое сложное для описания.

Он убил не из ненависти. Не из страха. Не из желания власти. Не из идеологии. Не из садизма.

Он убил из любопытства. Из желания получить опыт, который был для него теоретически существующим, но субъективно недоступным.

Это не любопытство в обычном смысле — когда человек хочет узнать что-то, понимая, что это «что-то» связано с другим человеком. Это любопытство в отношении явления — как хотят понять природное явление. Гром, молния, падение предмета. Явление существует. Он хотел наблюдать его изнутри.

То, что явление требовало смерти другого человека, — не было для него барьером не потому что он это отверг. Этот барьер просто не возник. Нет репрезентации другого — нет барьера, основанного на ней.

Разочарование в результате:

Особенно значимо. Он ожидал, что получит опыт. Опыта не получил — или получил ничтожно мало. Это означает: даже в момент действия другой человек не стал для него более реальным. Убийство не «включило» в нём ничего, что было бы связано с Волковым как субъектом. Оно осталось на уровне наблюдения внешнего события.

Это, пожалуй, самый точный диагноз: Волков умер — и остался внешним событием. Не вошёл как чувство в голову.

Прогноз и риски:

Субъект не является агрессивным в структурном смысле. Он не испытывает влечения к насилию как к удовольствию. Но именно это делает прогноз труднее, а не легче.

Традиционные инструменты риск-оценки предполагают: есть влечение, есть триггер, есть контроль, и работа идёт с каждым из этих элементов. Здесь влечение нетипично: оно не связано ни с агрессией, ни с сексуальностью, ни с властью. Оно связано с любопытством — которое в принципе неисчерпаемо и плохо поддаётся коррекции.

VIII. Философская маргиналия

Ханна Арендт писала о «банальности зла» — наблюдая за Адольфом Эйхманом на иерусалимском процессе в 1961 году. Она ожидала увидеть монстра. Она увидела чиновника — человека без особых качеств, который просто выполнял функцию, не задаваясь вопросом о содержании этой функции.

Её открытие было неудобным: зло может быть не страстным, а пустым. Не идейным, а процедурным. Не личным, а административным.

Субъект 022-В — это другое. Арендтовская банальность предполагала наличие социальной среды, системы, давления — механизма, который позволял человеку не думать. Эйхман не думал, потому что система думала за него.

022-В думал. Он думал три месяца. Он провёл то, что сам назвал исследованием. Он действовал осознанно, самостоятельно, без принуждения, без системы, без идеологии.

И всё равно — другой человек не стал для него реальным.

Это другой уровень проблемы. Не банальность зла — пустота зла.

Французский философ Эммануэль Левинас посвятил значительную часть своего труда одному вопросу: что делает другого человека — другим? Не объектом, не инструментом, не элементом среды, а именно другим, то есть субъектом, присутствие которого предъявляет мне требование.

Его ответ был: лицо. Не лицо как физиологический факт — глаза, нос, рот. Лицо как феномен: то, в чём другой открывается мне как уязвимый, как требующий ответа, как тот, кому я могу причинить вред и кто именно этим фактом уязвимости говорит мне: «не убий».

Это не метафора. Для Левинаса это — онтология. Другой существует для меня прежде всего как лицо, и лицо — это первый этический факт. До всякой нормы, до всякого закона, до всякого рассуждения.

Субъект 022-В прошёл мимо Волкова. Видел его лицо — физически. Ударил сзади — возможно, именно потому что спереди было лицо, и даже его ослабленный аппарат мог что-то почувствовать.

Потом постоял рядом. Сорок секунд. Смотрел.

И ушёл.

Лицо не стало для него тем, чем должно было стать по Левинасу. Не предъявило требования. Не сказало «не убий» — или сказало, но на языке, которого он не слышит.

Есть соблазн объяснить его патологией и на этом остановиться. Сказать: это редкий дефект, исключение, статистика.

Но есть другой вопрос, более неудобный.

Если интерсубъективность — способность переживать другого как внутренне реального — это не данность, а развивающаяся способность, то каковы условия её развития?

Исследования привязанности — Боулби, Эйнсворт, их последователи — показывают: ребёнок учится воспринимать другого как реального через опыт того, что другой воспринимает его самого как реального. Мать, которая отражает, — это зеркало, в котором ребёнок впервые видит себя как существо с внутренним состоянием. И через это — начинает видеть, что у матери тоже есть внутреннее состояние.

Если этого зеркала нет — или оно искажено, пусто, непоследовательно — ребёнок вырастает без этой базовой уверенности. Не только в себе. В другом.

Субъект 022-В рос с матерью, которая «звонит иногда». С отцом, который «пишет на праздники из вежливости». В комнате, где было «тихо».

Это не объяснение. Это — контекст.

Объяснение не снимает ответственности. Но контекст задаёт вопрос: где и когда это начинается? Не в момент преступления. Раньше. Значительно раньше.

Андрей Николаевич Волков вышел за хлебом.

Это была обычная январская вечерняя прогулка — те несколько минут, которые человек проводит между домом и магазином, думая, наверное, о чём-то простом. О ужине, о телевизоре, о том, что нужно позвонить дочери.

Он не знал, что кто-то три месяца думал о нём — не о нём конкретно, а о явлении, для которого он случайно стал материалом.

Внучке три года.

Я пишу это здесь по той же причине, по которой написал про Людмилу в предыдущем протоколе. Потому что беседы устроены так, что постепенно начинаешь думать категориями. Механизмами. Структурами.

А они — люди.

Это нужно записывать. Чтобы не забывать.

Протокол № 022-В закрыт.

М.А. Серов

04.04.20—

Глава 3. Протокол № 031-Л. «Должник»

Протокол № 031-Л

Дата: 29.04.20—

Время начала: 10:15

Время окончания: 12:50

Место: ФКУ ИК-6, кабинет психологической службы № 2, корпус административный

Основание: психологическая экспертиза в рамках апелляционного производства; оценка мотивационной структуры и степени осознанности действий; запрос адвоката Петровой И.В. в интересах осуждённого, согласованный со следствием; постановление № 512/АП

Участники: эксперт-психолог Серов М.А.; субъект 031-Л; сотрудник учреждения за стеклянной перегородкой

Запись: цифровой аудиофайл 031-Л_1, 031-Л_2, 031-Л_3; стенографическая расшифровка; рукописные пометки наблюдателя

Степень доступа: ограниченный, для служебного пользования

Примечание: субъект отбывает наказание девятый месяц. Осуждён. Апелляция подана по инициативе защиты на основании предполагаемого смягчающего обстоятельства — аффективного состояния в момент совершения преступления.

Предыдущие экспертизы аффект не подтвердили.

Настоящая беседа — попытка получить более полную психологическую картину.

I. Статус субъекта

Субъект 031-Л

Мужчина. 51 год. Уроженец Воронежа. Высшее техническое образование — инженер-строитель. Работал по специальности около двенадцати лет, затем — ряд попыток открыть собственное дело: строительная бригада, потом небольшая фирма по отделочным работам, потом — снова наёмный труд, прорабом на объектах. Последние три года до преступления — фактически без стабильного дохода: разовые подряды, перебои, долги. Женат, двое детей — сын двадцати трёх лет, дочь восемнадцати. Жена работала бухгалтером, фактически содержала семью последние два года. По показаниям жены и детей — в семье напряжение нарастало, но до открытых конфликтов доходило редко: субъект «держался», «не показывал», «говорил, что всё решится».

Статья / статьи:

ч. 1 ст. 105 УК РФ — убийство. Срок — двенадцать лет, общий режим.

Подтверждённые эпизоды:

Один. Жертва — Константин Дмитриевич Лавров, 58 лет, предприниматель, давний знакомый субъекта. Характер отношений: деловые, переросшие в приятельские около десяти лет назад. Лавров неоднократно помогал субъекту финансово — в том числе выдал беспроцентный заём в размере трёхсот восьмидесяти тысяч рублей за два года до преступления.