Разговор с дьяволом

Разговор с дьяволом

Пролог. Вход в отсек

Меня предупредили, что он не будет говорить.

Это был не прогноз — это была формулировка из сопроводительного документа, составленного тремя специалистами за восемь месяцев до нашей встречи. Документ занимал сорок две страницы. На сорок второй, в разделе «Рекомендации по дальнейшей работе», стояло одно предложение:

Продуктивный контакт представляется маловероятным.

Я прочитал это трижды. Не потому что не понял — потому что хотел запомнить точно, чем именно я пренебрёг, когда всё равно попросил разрешения войти.

Блок усиленной изоляции находился в северном крыле. Коридор туда шёл под небольшим уклоном вниз — не физически, не измеримо, но ощущение снижения было. Может быть, это был свет: под потолком через равные промежутки висели лампы дневного типа, и каждая следующая казалась чуть тусклее предыдущей. Может быть, это был звук: он не исчезал, он становился другим — плотнее, без отражений, как будто стены начинали поглощать вместо того, чтобы отдавать.

Охранник шёл впереди. Не говорил ничего.

Я нёс с собой папку, диктофон и блокнот. Стандартный набор. Я брал его на каждую первую встречу двадцать два года подряд, и папка успела смениться трижды, диктофон четырежды, блокнот — не считал. Что-то в этом наборе работало как якорь. Не защита — якорь. Способ напомнить себе, кто здесь специалист.

Охранник остановился у двери. Дверь была металлической, выкрашенной в серо-зелёный цвет, который в учреждениях такого типа, кажется, не менялся с советских времён. Он посмотрел на меня без особого выражения.

— Пятнадцать минут, — сказал он.

— Час, — ответил я. — В постановлении указан час.

— Пятнадцать минут вам хватит, — сказал он.

И открыл дверь.

Первое, что я зафиксировал: он уже смотрел на меня.

Не повернулся, когда я вошёл. Не поднял голову. Просто смотрел — как будто знал заранее, с какой стороны я появлюсь, в какую секунду, с каким выражением лица. Он сидел за столом, руки лежали перед ним на поверхности — спокойно, симметрично, почти демонстративно открыто. Человек, которому нечего скрывать не потому, что он честен, а потому что ему не нужно скрывать.

Я сел напротив.

Достал блокнот. Положил диктофон.

Он посмотрел на диктофон. Потом на меня. Ничего не сказал.

Я представился. Назвал своё имя, должность, основание для встречи. Это была процедура — не для него, для записи. Он, очевидно, знал всё это лучше меня.

Он молчал.

Я открыл папку. Начал с нейтрального: как он себя чувствует, есть ли жалобы на условия содержания, нет ли проблем со здоровьем.

Он молчал.

Я не торопил. В работе с такими субъектами молчание — это тоже данные. Молчание агрессивное отличается от молчания выжидающего, выжидающее — от молчания пустого, пустое — от молчания намеренного. Его молчание было другим. В нём не было ни напряжения, ни демонстрации, ни скуки, ни расчёта — во всяком случае, ничего из того, что я умел читать.

Оно было просто молчанием.

Я перешёл к делу. Кратко, без нажима, обозначил темы, которые планировал затронуть. Говорил около четырёх минут. Он смотрел на меня всё это время — ровно, без смены точки фокуса, как смотрят на что-то, что нужно понять, но торопиться незачем.

Когда я замолчал, прошло несколько секунд.

Потом он сказал:

— Вы принесли блокнот.

— Да.

— Вы в него ещё не писали.

— Нет.

— Почему?

Я подумал. Это был хороший вопрос — не в смысле глубины, а в смысле точности. Я действительно ещё не писал. Обычно я делал первые пометки сразу, автоматически, как только садился. Сейчас нет.

— Не знаю, — сказал я. Это была правда.

Он слегка кивнул. Как будто это был правильный ответ.

Снова молчание. Но теперь оно было другим — не закрытым, а чем-то вроде паузы между двумя предложениями.

— Сколько у вас было таких бесед? — спросил он.

— Много.

— Сколько?

— Больше трёхсот.

Он обдумал это.

— И вы каждый раз приходили с блокнотом.

— Да.

— И каждый раз писали.

— Как правило.

— Но не сегодня.

Я не ответил. Он не ждал ответа.

Следующие двадцать минут он не говорил почти ничего. Односложные ответы на прямые вопросы. Иногда — тишина вместо ответа. Иногда — взгляд, который я затруднился бы описать профессиональным языком, хотя именно это и является моей профессией.

За двадцать два года работы я научился не заполнять паузы. Научился ждать. Научился доверять тишине как инструменту — потому что большинство людей не выдерживают её и начинают говорить: оправдываться, объяснять, нападать, флиртовать с собственной значимостью.

Он не делал ничего из этого.

Он просто был в комнате. С полным, не демонстративным, совершенно спокойным присутствием человека, которому некуда торопиться не потому что у него нет дел, а потому что он давно перестал делить время на важное и неважное.

Я поймал себя на мысли, что не знаю, кто здесь проводит беседу.

За пять минут до конца отведённого времени он произнёс первую длинную фразу.

Не резко. Не с паузой для эффекта. Просто — как человек, который наконец решил сказать то, что думал с начала.

— Вы ведёте эту работу давно, — сказал он. — Вы хорошо в ней разбираетесь. Это видно.

Я ждал.

— Но я хочу вам кое-что сказать. Не как наблюдение о вас лично. Как наблюдение вообще.

— Говорите.

Он посмотрел на мои руки. Потом — на блокнот. Потом — на меня.

— Люди, которые занимаются такой работой, как ваша, — сказал он, — обычно говорят себе одно и то же. Что они пришли разобраться. Понять. Составить картину. Помочь следствию, науке, практике. Это правда — они действительно пришли за этим.

Пауза.

— Но есть кое-что ещё. Что-то, что они себе не говорят. Или говорят — но не так громко.

— И что это? — спросил я.

Он не торопился.

— Вы пришли не только выяснить, почему люди делают то, что делают, — сказал он наконец. — Вы пришли выяснить, почему вам так трудно от этого отвернуться.

Тишина.

Он не улыбнулся. Не откинулся назад с видом человека, только что произнёсшего нечто значительное. Он просто смотрел — с тем же ровным, нечитаемым вниманием, с каким смотрел с момента, когда я вошёл.

Как будто сказал что-то очевидное.

Как будто удивился бы, если бы я стал спорить.

Охранник открыл дверь раньше, чем я успел ответить.

— Время, — сказал он.

Я закрыл папку. Убрал диктофон. Встал.

Субъект не двинулся с места. Руки по-прежнему лежали симметрично на столе.

У двери я остановился. Обернулся — не знаю зачем. Это была не профессиональная необходимость.

Он всё ещё смотрел на меня.

— Я вернусь, — сказал я.

— Я знаю, — ответил он.

В коридоре я открыл блокнот.

Страница была пустой.

Я написал одно слово — не имя, не термин, не классификацию. Просто слово, которое пришло само, раньше мысли:

Осторожно.

Потом подумал ещё секунду.

И дописал под ним:

С собой.

Это был первый день из одиннадцати.

То, что следует дальше — это протоколы. Одиннадцать бесед с одиннадцатью людьми, каждый из которых совершил то, что закон называет тяжким преступлением, а я привык называть иначе: разными способами прекратить переживать другого человека как реального.

Я старался быть точным. Я старался не терять дистанцию. Я старался помнить, чем наблюдение отличается от участия, а понимание — от согласия.

Не всегда это удавалось в равной мере.

Читатель, который доберётся до последней страницы, поймёт почему.

Читатель, который не доберётся, — возможно, поступит мудрее.

М.А. Серов

Из предисловия к рабочим материалам

Дата не указана

Глава 1. Протокол № 014-А. «Механик»

Протокол № 014-А

Дата: 17.03.20—

Время начала: 14:20

Время окончания: 16:35

Место: ФКУ СИЗО-4, корпус Б, кабинет психологического сопровождения № 3

Основание: дополнительная психологическая экспертиза по постановлению следователя по особо важным делам Краснова В.И., постановление № 771/СО

Участники: эксперт-психолог Серов М.А.; субъект 014-А; сотрудник конвоя за стеклянной перегородкой

Запись: цифровой аудиофайл 014-А_1, 014-А_2; стенографическая расшифровка; рукописные пометки наблюдателя

Степень доступа: ограниченный, для служебного пользования

Примечание: беседа является третьей по счёту в рамках данной экспертизы; предыдущие две проводились коллегами-экспертами и признаны недостаточными для окончательного заключения

I. Статус субъекта

Субъект 014-А

Мужчина. 44 года. Уроженец Рязанской области. Среднее специальное образование — техник-механик, специализация холодильного и климатического оборудования. Работал по профессии двадцать один год, последнее место — сервисный центр, должность старшего механика. Характеристики с места работы: исполнительный, педантичный, конфликтов не допускал, держался особняком, сверхурочные брал охотно, в корпоративных мероприятиях участия не принимал. Женат, двое детей — сын шестнадцати лет и дочь двенадцати. Проживал совместно с семьёй.

Статья / статьи:

ч. 2 ст. 105 УК РФ — убийство двух и более лиц, совершённое с особой жестокостью; надругательство над телами умерших.

Подтверждённые эпизоды:

Три. Жертвы — супруга, 41 год; тесть, 68 лет; свояченица, 38 лет. Все — в пределах одного домохозяйства, в течение одного вечера.

Предполагаемые эпизоды:

Следствие рассматривало возможность причастности к исчезновению соседа по прежнему адресу проживания — факт не доказан, субъект отрицает, материалы выделены в отдельное производство.

Предварительная оценка структуры личности:

Выраженная эмоциональная уплощённость при сохранном интеллекте в пределах нормы. Признаки шизоидной организации личности без психотической симптоматики. Межличностная дистантность не носит защитного характера — по всей видимости, является конституциональной. Аффективная жизнь бедная, не диссоциированная — просто бедная. Эмпатия в клиническом смысле: отсутствует как переживание, частично сохраняется как когнитивная функция. Мотивационная структура — инструментальная.

Особые примечания:

Субъект не проявлял агрессии в ходе предыдущих бесед. Не лгал активно — скорее уклонялся от развёрнутых ответов. Воспринимал вопросы о жертвах как технически нерелевантные. Интерес к собственному делу — низкий. К собственной судьбе — также.

II. Фабула дела

Вечером 11 сентября прошлого года субъект 014-А вернулся домой около восьми часов. По данным телефонной активности и показаниям соседей, в период с восьми до девяти тридцати в квартире происходил конфликт — были слышны голоса, один раз — громкий удар. В десять сорок пять субъект позвонил в скорую. Когда бригада прибыла, он открыл дверь, провёл медиков в гостиную и произнёс фразу, которая впоследствии стала одной из ключевых в деле: «Они там». Не «что-то случилось». Не «помогите». «Они там» — как указание на местонахождение предмета.

В квартире были обнаружены тела троих: супруги, тестя, находившегося в гостях, и свояченицы, приехавшей на выходные. Характер повреждений — множественная тупая травма головы, нанесённая инструментом, впоследствии идентифицированным как разводной ключ из домашнего инструментального набора субъекта. Следы постмортальных манипуляций с телами — задокументированы.

Субъект не предпринял попытки скрыться. Сидел на кухне, когда прибыли оперативники. Перед ним стояла чашка чая.

На вопрос дежурного следователя «что произошло» субъект ответил: «Проблема с долгом. Я её решил».

Долг — восемьдесят семь тысяч рублей, взятые у тестя два года назад на ремонт автомобиля. По материалам дела, тесть периодически напоминал о долге при встречах. Свидетели характеризуют эти напоминания как «обычные», «не агрессивные», «в рамках нормального разговора».

Версия следствия: в вечер преступления между субъектом и тестем произошёл очередной разговор о долге. Субъект принял решение, взял инструмент и последовательно убил всех троих находившихся в квартире — по всей видимости, руководствуясь логикой устранения свидетелей.

Версия субъекта: «Так правильнее было».

III. Транскрипция беседы

Начало записи. 14:23.

Субъект вошёл без конвоира — его сопроводили до двери. Прошёл к столу, сел. Осмотрел комнату коротко, без интереса — скорее по привычке фиксировать параметры нового пространства. Кивнул мне. Не поздоровался — кивнул. Как человек, которого позвали, и он пришёл.

Серов: Игорь Валентинович, мы с вами видимся в третий раз, но первый — со мной. Меня зовут Михаил Андреевич. Я работаю по поручению следствия, цель беседы — психологическая экспертиза. У вас нет обязанности отвечать на вопросы, которые кажутся вам неуместными.

014-А: Понятно.

Серов: Как вы себя чувствуете?

014-А: Нормально.

Серов: Спите хорошо?

014-А: Да.

Серов: Питание устраивает?

014-А: В целом да. Каша иногда пересолена.

Серов: Отмечу. [пауза] Игорь Валентинович, я прочитал материалы ваших предыдущих бесед. И дело — полностью. У меня есть несколько вопросов, которые мне важно задать не для протокола следствия, а для понимания. Вы не против?

014-А: Спрашивайте.

Серов: Расскажите мне про ключ.

014-А: [пауза около трёх секунд] Что именно?

Серов: Почему именно ключ? Из всего, что было в квартире.

014-А: Он был в коридоре. В ящике.

Серов: То есть — просто под рукой?

014-А: Да.

Серов: Вы не думали заранее о том, что возьмёте?

014-А: Нет.

Серов: Когда вы решили?

014-А: Когда понял, что нужно.

Серов: Понял — в какой момент вечера?

014-А: [без паузы] Когда Семён Аркадьевич начал говорить про деньги.

Серов: Это ваш тесть.

014-А: Да.

Серов: Он часто про это говорил?

014-А: Периодически.

Серов: И в этот раз что-то было иначе?

014-А: [пауза около пяти секунд. Смотрит на стол] Нет. В этот раз — так же. Просто я уже понял, что так будет всегда.

Серов: Что именно — «так»?

014-А: Что будет напоминать. Каждый раз. Пока не отдам. А я не мог отдать.

Серов: Почему не могли?

014-А: Не было.

Серов: Денег?

014-А: Да. Ну и... [пауза] Не было уже в ближайшей перспективе. Я прикидывал.

Серов: Значит, вы понимали, что ситуация с долгом не изменится скоро.

014-А: Да.

Серов: И вы решили её изменить.

014-А: Да.

[Пауза. Серов не заполняет её.]

014-А: [негромко, не как дополнение — как уточнение] Это было логично.

Здесь я впервые зафиксировал слово, которое потом встречалось в его речи ещё семь раз. «Логично». Не «правильно», не «вынужденно», не «иначе нельзя было». «Логично» — как если бы речь шла о задаче, у которой существует решение, и он его нашёл.

Серов: Игорь Валентинович, когда вы говорите «решить ситуацию» — что вы имеете в виду конкретно?

014-А: [смотрит на меня с лёгким удивлением] Ну... убрать то, что мешало.

Серов: «То» — вы сейчас сказали «то».

014-А: [небольшая пауза] Ну... людей, которые мешали.

Серов: Семёна Аркадьевича.

014-А: Да.

Серов: И вашу жену.

014-А: Она бы рассказала. Потом.

Серов: Кому?

014-А: Всем. В полицию бы пошла. Она такая была.

Серов: «Такая» — это какая?

014-А: [пауза] Принципиальная.

Серов: А свояченица?

014-А: Была рядом. Видела.

[Тишина. Около восьми секунд.]

Серов: То есть — она оказалась в ситуации случайно?

014-А: Можно так сказать.

Серов: Игорь Валентинович, она приехала к вам в гости. К вашей жене. Её звали Людмила.

014-А: Я знаю, как её звали.

Серов: Вы хорошо её знали?

014-А: Двадцать лет. Почти.

Серов: Двадцать лет — и «была рядом».

014-А: [тихо, без раздражения] Я понимаю, что вы хотите сказать.

Серов: Что я хочу сказать?

014-А: Что это... нехорошо. Что она ни при чём. [пауза] Я понимаю. Но иначе не получалось.

Серов: Что не получалось?

014-А: Убрать проблему полностью.

Снова — «убрать проблему». Людмила, которую он знал двадцать лет, стала частью «проблемы» не потому что что-то сделала. Потому что оказалась в комнате.

Я записал в блокноте одно слово: «периметр». Он думал периметром задачи. Кто внутри — часть задачи. Независимо от того, кем был до этого.

Серов: Игорь Валентинович, я хочу понять кое-что. Вы сказали — «иначе не получалось». Вы думали о других вариантах?

014-А: Думал.

Серов: Каких?

014-А: Уехать. Но куда — непонятно. Работа здесь, дети учатся. [пауза] Объявить себя банкротом — но тогда потеряешь всё, что есть. А там немного, но всё равно.

Серов: Договориться с тестем — об отсрочке, о частичном погашении?

014-А: Это было сделано. Неоднократно.

Серов: И что?

014-А: Он соглашался. Потом через какое-то время снова начинал.

Серов: То есть вы пробовали договориться?

014-А: Да.

Серов: Но решили, что этот путь закрыт.

014-А: Да.

Серов: И из всех оставшихся вариантов — выбрали этот.

014-А: Да.

Серов: Игорь Валентинович, а вариант просто... жить с этим долгом — не рассматривался?

[Первая долгая пауза. Около двенадцати секунд. Субъект смотрит в сторону, потом — обратно на меня.]

014-А: Это не вариант.

Серов: Почему?

014-А: Потому что оно не заканчивалось бы. Это бы так и висело.

Серов: Висело — где?

014-А: [с лёгким раздражением, первым за всю беседу] Ну... везде. В голове.

Серов: Вас беспокоило, что это будет в голове?

014-А: Да. Это мешало.

Серов: Работать мешало?

014-А: Работать. Спать. Просто... функционировать нормально.

«Функционировать нормально». Я остановился на этой фразе. Для него убийство троих людей, двадцать лет из которых он знал одного и двадцать один год прожил с другой, — было решением проблемы функционирования. Не ярость. Не ненависть. Не страдание даже — своё собственное. Дискомфорт. Помеха нормальной работе системы.

Я впервые за долгое время не знал, что писать в блокноте.

Серов: Игорь Валентинович, вы сейчас сказали, что долг «мешал». Я хочу уточнить. Когда вы в тот вечер взяли ключ — что вы чувствовали?

014-А: [думает] В каком смысле?

Серов: В прямом. Что было внутри?

014-А: [долгая пауза. Около десяти секунд. Кажется, он искренне пытается вспомнить и ответить точно] Сосредоточенность. Наверное.

Серов: Не страх?

014-А: Нет.

Серов: Не злость?

014-А: [качает головой] Нет.

Серов: Не... что-то ещё?

014-А: Нет. Просто — надо было делать, и я делал.

Серов: Вы думали о том, что будет потом?

014-А: Думал.

Серов: О чём?

014-А: Что позвоню. В скорую или в полицию. Что скажу, что произошло. Что это будет суд. [пауза] Я понимал, что будет суд.

Серов: Вас это... пугало?

014-А: [почти удивлённо] Нет.

Серов: Почему?

014-А: Потому что... [пауза] Потому что это было правильное решение. А за правильное решение — ну, будут последствия. Я был готов.

Серов: Правильное решение — это убить троих людей.

014-А: [без малейшей агрессии, почти терпеливо] Правильное решение в той ситуации — да.

Он сказал это без защиты. Без морального ухода. Без попытки смягчить. Просто — как человек, которого спросили, правильно ли он затянул болт, и он ответил: да, момент затяжки соответствовал требованиям.

Я почувствовал что-то, что заняло у меня некоторое время, чтобы идентифицировать это чувство. Не страх. Не отвращение. Что-то похожее на головокружение — как бывает, когда смотришь вниз с большой высоты и осознаёшь, что высота реальна.

Серов: Игорь Валентинович, я хочу вас спросить о Людмиле. Отдельно.

014-А: Хорошо.

Серов: Вы сказали — двадцать лет знали её.

014-А: Да.

Серов: Как она была — как человек?

014-А: [пауза. Первый раз за беседу что-то похожее на обдумывание не задачи, а содержания] Нормальная. Тихая. Работала учителем. Математика, кажется. Или физика. [пауза] Математика.

Серов: У неё были дети?

014-А: Двое. Взрослые уже.

Серов: Вы их знаете?

014-А: Видел несколько раз. На праздниках.

Серов: Они знают теперь, что произошло?

014-А: [очень тихо] Наверное.

Серов: Игорь Валентинович — вы думаете о них?

[Долгая пауза. Пятнадцать секунд — почти рекорд для этой беседы.]

014-А: [тихо, без интонации] Иногда.

Серов: И что вы думаете?

014-А: [ещё тише] Что неудобно получилось.

«Неудобно получилось».

Я записал это дословно. Подчеркнул дважды.

Людмила, учитель математики, мать двоих взрослых детей, которую он знал двадцать лет. «Неудобно получилось». Не вина. Не сожаление в привычном смысле. Что-то вроде признания технической погрешности — когда решение было правильным, но имело нежелательный побочный эффект.

Он не был жесток к Людмиле. Он был к ней равнодушен так абсолютно, что даже факт её смерти не мог пробить эту поверхность.

Серов: Игорь Валентинович, вы сейчас сказали «неудобно». Что вы имеете в виду?

014-А: Ну... она ни при чём была. Я понимаю. Просто — так вышло.

Серов: Вам жаль её?

[Пауза. Около восьми секунд.]

014-А: Я... не знаю.

Серов: Как — не знаете?

014-А: Ну, я понимаю, что должно быть жаль. [пауза] Но я не знаю, есть ли оно. Жаль.

Серов: Вы пытаетесь его найти?

014-А: [очень тихо] Пытаюсь.

[Тишина. Семь секунд.]

014-А: Не нахожу.

Это, пожалуй, был единственный момент в беседе, когда я почувствовал нечто похожее на его внутренний контакт с происходящим. Не раскаяние — нет. Но что-то: осознание разрыва между тем, что должно быть, и тем, что есть. Осознание пустоты на месте чего-то.

Он не притворялся. Он действительно искал и не находил. И это было, как ни странно, страшнее всего остального.

Серов: Игорь Валентинович, я хочу спросить о ваших детях.

014-А: [сразу, без паузы] Не надо.

Серов: Почему?

014-А: [первый раз что-то твёрдое в голосе. Не агрессивное — просто закрытое] Это отдельно.

Серов: Хорошо. [пауза] Один вопрос только — вы думаете о них?

014-А: Да.

Серов: Часто?

014-А: Каждый день.

[Тишина.]

Серов: Игорь Валентинович, я хочу понять. Ваша жена была их матерью.

014-А: [долгое молчание. Смотрит в стол] Я знаю.

Серов: И вы думаете о детях каждый день.

014-А: Да.

Серов: Как это сочетается — в вашей голове?

[Самая долгая пауза беседы. Двадцать две секунды по моему счёту. Он не смотрит на меня. Смотрит в стол, потом в стену — не изучает, просто не смотрит на меня.]

014-А: [очень тихо, почти неслышно] Не сочетается.

Это была единственная трещина.

За два часа — одна. Маленькая. Не разлом — трещина. Место, где что-то не сошлось. Где задача нарушила собственную логику, потому что задача затронула то, что он, по всей видимости, не смог полностью перевести в категорию задачи.