Разговор с дьяволом

Своих детей — не смог.

Это не реабилитирует его. Но это делает его чуть более понятным. И от этого — чуть более страшным.

Серов: Игорь Валентинович, последний вопрос на сегодня. Если бы вы могли вернуться в тот вечер — вы бы что-то сделали иначе?

[Пауза. Около семи секунд.]

014-А: Наверное, лучше бы убедился, что Люда не приедет в тот день.

[Тишина.]

Серов: Только это?

014-А: [думает. По-настоящему думает — не уходит от вопроса] Ещё... наверное, предупредил бы соседей, чтобы не беспокоились. Они шумные у нас. Мог быть лишний звонок в полицию раньше времени.

Серов: То есть — сделали бы то же самое, но аккуратнее.

014-А: [почти удивлённо] Ну да. А что не так?

Конец беседы. 16:35.

IV. Невербальный паттерн

Субъект физически расслаблен на всём протяжении беседы. Поза не менялась принципиально — лёгкий наклон вперёд, руки на столе или сложены перед собой. Это не напряжённая неподвижность человека, контролирующего себя. Это естественная расслабленность человека, которому не о чем беспокоиться в моторном смысле.

Зрительный контакт — умеренный, ровный. Не избегает взгляда, не удерживает его демонстративно. Смотрит, как смотрят на техническое задание: достаточно долго, чтобы понять, и переключается, когда понял.

Реакции на имена:

— «Семён Аркадьевич» — ноль реакции;

— «Людмила» — едва заметное замедление дыхания при первом упоминании, в дальнейшем — нет;

— имена детей не произносились — субъект закрыл тему до этого.

Единственный явный аффективный сигнал: при вопросе о детях и последующем молчании на двадцать две секунды — незначительное напряжение жевательных мышц, взгляд уходит вниз и остаётся там. Руки перестают двигаться. Это не диссоциация. Это — единственное место, где что-то внутри требует усилия.

На слово «жаль» — долгая пауза и искренняя, по всей видимости, попытка идентифицировать у себя это чувство. Безуспешная. Физически — ничего.

На вопрос «что вы чувствовали, когда взяли ключ» — три-четыре секунды внутреннего поиска, потом ответ: «сосредоточенность». Вероятно, это точное описание того, что было.

V. Линии лжи и защиты

Субъект практически не лжёт в классическом смысле. Это важно зафиксировать отдельно, потому что работа с ложью — это стандартный инструмент в таких беседах, и здесь он почти не нужен.

Он не преуменьшает. Не отрицает факты. Не строит альтернативных версий. Не ищет смягчающих обстоятельств в привычном смысле — не говорит «я был в состоянии аффекта», «я не понимал, что делаю», «что-то на меня нашло».

Его защитные механизмы работают иначе:

Инструментальная редукция. Жертвы последовательно переводятся в категорию «то, что мешало» или «то, что видело». Не люди с историей, с детьми, с жизнью — а элементы ситуации. Людмила стала «проблемой полного решения» не потому что он её ненавидел, а потому что попала в периметр задачи.

Логическое обрамление. Каждое действие объясняется через причинно-следственную цепочку, которая внутри своей системы безупречна: долг → напряжение → невозможность разрешения → устранение источника. Логика не нарушена нигде. Нарушена только исходная посылка: что люди — это не элементы уравнения.

Отсутствие морального регистра как защита. Это самое сложное для описания. Обычно защитные механизмы — это активные процессы: вытеснение, проекция, рационализация. Здесь — пассивное. Моральный регистр не вытесняется. Он просто не включается. Нет того, от чего защищаться.

Единственная зона, где защита активна: дети. Здесь субъект закрывается — не агрессивно, но твёрдо. «Это отдельно». Вероятно, это единственная область, где произошедшее не поддаётся инструментальной обработке. Где задача нарушает собственную логику.

VI. Контрперенос специалиста

Личные рабочие заметки. М.А. Серов. Не для включения в официальное заключение.

Первый час беседы я работал в стандартном режиме. Отслеживал речь, фиксировал паузы, строил следующий вопрос на основе предыдущего ответа. Всё шло как обычно.

Примерно на сорок пятой минуте — когда он сказал про Людмилу «неудобно получилось» — я заметил у себя нечто неожиданное: раздражение. Не профессиональное, не контролируемое. Обычное, тупое раздражение. Как бывает, когда человек говорит что-то настолько не то, что хочется его перебить.

Я не перебил. Записал слово и пошёл дальше.

Но раздражение осталось. И я потом разбирался, откуда оно.

Думаю, вот откуда: я привык к тому, что люди, совершившие подобное, что-то скрывают. Лгут, уклоняются, конструируют, защищаются. В этом есть своя логика — и с ней можно работать. Ложь предполагает знание правды. Защита предполагает то, от чего защищаются.

Здесь не было ни того, ни другого.

И это выбивало почву из-под ног привычнее, чем любая агрессия.

Около пятидесятой минуты я поймал себя на том, что задаю следующий вопрос в его системе координат — уточняю детали «ситуации», словно принял его фрейм. Вовремя остановился, переформулировал. Но это был знак.

На вопросе о детях — двадцать две секунды молчания — я почувствовал нечто, что не сразу опознал. Потом понял: облегчение. Я почувствовал облегчение от того, что где-то внутри у него есть трещина. Что дети пробивают его сознание туда, куда ничто другое не доходит.

Это облегчение было профессионально нечестным. Потому что трещина в его логике не возвращает Людмилу. Не возвращает жену. Не возвращает тестя.

Но я почувствовал его.

И ещё одно. В самом конце, когда он сказал «а что не так» на вопрос о том, что он переделал бы «аккуратнее», — у меня не было слов. Не потому что я растерялся. Потому что слова из моего обычного словаря не попадали в то место, куда нужно было попасть.

Мне захотелось сказать что-то простое. Не профессиональное.

Я не сказал.

Протокол закрыл в 16:35.

В 16:40 вышел на улицу. Постоял. Закурил — хотя бросил три года назад.

VII. Аналитическое резюме

Ведущий механизм: инструментальная редукция человека к элементу ситуации.

Это не психопатия в классическом, клинически строгом смысле — хотя поверхностно может восприниматься именно так. Классическая психопатия предполагает активную эксплуатацию других, манипулятивность, грандиозность, часто — удовольствие от нарушения правил. Ничего из этого здесь нет.

Здесь — другое. Назовём это функциональной аннигиляцией субъектности другого: состояние, при котором другой человек не вытесняется, не обесценивается, не ненавидится — просто не переживается как внутренне реальный. Он существует как элемент внешней среды. С элементами среды можно взаимодействовать, их можно устранять, если они мешают — без злобы, без удовольствия, без конфликта.

Эмоциональная организация:

Аффект не диссоциирован — он просто беден. Это конституциональная особенность, а не результат защитного вытеснения. Он не «отключает» чувства перед тем, как действовать. Чувств, которые нужно было бы отключать, не было.

Единственное исключение — дети. Эта область не поддаётся инструментальной обработке. Здесь аффект есть, и субъект закрывает тему — единственный раз за всю беседу. Вероятная интерпретация: дети — это единственный объект привязанности, который был реальным для него в полном смысле. Всё остальное — жена, тесть, свояченица — существовало в иной категории.

Мотивация:

Не ненависть. Не месть. Не удовольствие. Не страх в аффективном смысле.

Мотивация — устранение помехи. Долг был помехой нормальному функционированию. Люди, связанные с долгом, стали периметром помехи. Устранение периметра — решение задачи.

Это не метафора и не художественный приём. Это буквальное описание его внутренней логики — той, которую он сам воспроизвёл в разговоре, не понимая, насколько она обнажает суть.

Отношение к жертвам:

Дифференцировано по степени «релевантности» для задачи:

тесть — источник проблемы;

жена — вероятный свидетель с предсказуемым поведением [«принципиальная»];

Людмила — «оказалась рядом».

Людмила, которую он знал двадцать лет, стала элементом ситуации не потому что он её ненавидел, а потому что она оказалась в периметре в момент, когда периметр был определён.

Отсутствие раскаяния:

Не защитное вытеснение. Отсутствие субстрата, на котором раскаяние могло бы вырасти. Раскаяние требует: переживание другого как реального → осознание, что ты причинил ему вред → аффективный отклик на это. Первый элемент цепочки отсутствует. Остальные не запускаются.

При этом — когнитивное понимание нормы сохранено. Он знает, что «должно быть жаль». Он искал это чувство. Не нашёл.

Это разрыв между знанием нормы и способностью её переживать — один из самых точных маркеров той формы аморальности, которая не является ни безумием, ни злым умыслом в привычном смысле.

Прогноз:

Субъект не опасен в ситуациях, где нет «помехи». Он не агрессивен структурно. Но его опасность не в агрессии — в логике. В том, что при наличии задачи и человека в периметре задачи — порог, который останавливает большинство людей, у него не активируется.

VIII. Философская маргиналия

Иммануил Кант сформулировал это в 1785 году — в «Основах метафизики нравственности». Второй формулой категорического императива: поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своём лице, и в лице всякого другого также как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству.

Эта формула стала фундаментом западной этики. На неё ссылаются в судах. Её преподают в университетах. Её цитируют в речах о правах человека.

И она предполагает нечто, что кажется самоочевидным, пока не встретишь человека, у которого этого нет: она предполагает, что другой человек переживается как внутренне реальный. Что за его лицом — не просто лицо, а что-то, что откликается на твоё действие. Что его боль — реальна, его жизнь — реальна, его будущее — реально.

Кант называл это достоинством — тем, что не имеет цены и не может быть обменяно ни на что.

Субъект 014-А не нарушил кантовский принцип.

Он его не имел.

Это принципиальное различие. Нарушение предполагает знание правила и отказ от него — в порыве, из корысти, из слабости. Это — человеческое. Это лечится, наказывается, осуждается, и весь аппарат морали настроен именно на это.

Но что происходит, когда правило не нарушено — а просто не присутствует? Когда другой человек с самого начала не занимает того места в сознании, где Кант предполагал его увидеть?

Тогда весь этот аппарат — суд, мораль, осуждение, раскаяние — работает вхолостую. Обращается к инстанции, которой нет.

Есть соблазн сказать, что субъект 014-А — исключение. Патология. Статистическая погрешность. Человек, у которого что-то сломано — и именно поэтому он сделал то, что сделал.

Это частично правда. Его эмоциональная организация — редкость.

Но редкость не в том, в чём кажется.

Редкость — в степени. Не в самом явлении.

Потому что способность переводить другого человека из субъекта в элемент ситуации — это не уникальный дефект. Это функция, которая в той или иной мере присутствует в каждом сознании. Мы делаем это с незнакомцами в пробке. С людьми, которых не видим, принимая решения. С теми, кто «не наши». С теми, кто мешает.

Обычно — в маленьких дозах. Обычно — останавливаемся. Обычно — что-то активируется раньше, чем дело заходит далеко.

У субъекта 014-А это «что-то» не активировалось.

Вопрос не в том, что именно сломалось у него.

Вопрос в том, что именно работает у нас — и почему мы так редко знаем, что именно.

Людмила Игоревна К., учитель математики, мать двоих детей, приехала к сестре на выходные.

Ей было тридцать восемь лет.

Это не деталь. Это человек.

Я пишу это здесь — не в официальном заключении, а в этих заметках — потому что в какой-то момент беседы заметил, что начал думать о ней как о «третьей жертве». Категория вместо лица.

Это произошло быстро. Почти незаметно.

Именно поэтому я и пишу это здесь.

Протокол № 014-А закрыт.

М.А. Серов

17.03.20—

Глава 2. Протокол № 022-В. «Пустота»

Протокол № 022-В

Дата: 04.04.20—

Время начала: 11:05

Время окончания: 13:10

Место: ФКУ СИЗО-1, корпус В, кабинет психологического сопровождения № 7

Основание: психологическая экспертиза в рамках предварительного следствия; определение степени осознанности действий и оценка мотивационной структуры личности; постановление следователя Громовой Е.С., постановление № 334/СО

Участники: эксперт-психолог Серов М.А.; субъект 022-В; сотрудник конвоя за стеклянной перегородкой

Запись: цифровой аудиофайл 022-В_1, 022-В_2; стенографическая расшифровка; рукописные пометки наблюдателя

Степень доступа: ограниченный, для служебного пользования

Примечание: первая беседа в рамках данной экспертизы. Предыдущие контакты субъекта со специалистами — два сеанса с дежурным психологом следственного изолятора, оба охарактеризованы как «практически безрезультатные».

Субъект формально контактен, на вопросы отвечает, однако содержательного материала предыдущие беседы не дали.

I. Статус субъекта

Субъект 022-В

Мужчина. 23 года. Уроженец Новосибирска. Неполное высшее образование — поступил на факультет информационных технологий, бросил после второго курса без объяснения причин. Нигде не работал официально, занимался разовыми подработками через интернет — верстал сайты, тестировал программное обеспечение, выполнял мелкие технические задания. Проживал один, снимал однокомнатную квартиру на окраине города. Родители живы, в разводе с 2009 года, контакт с ними субъект характеризует как «минимальный». Близких друзей, по данным следствия, не имел. Девушки не было. Социальная жизнь — практически отсутствовала; основное время проводил дома, в интернете.

Статья / статьи:

ч. 1 ст. 105 УК РФ — убийство.

Подтверждённые эпизоды:

Один. Жертва — мужчина, 54 года, случайный прохожий, не знакомый субъекту. Имя — Андрей Николаевич Волков. Пенсионер МВД, выходил вечером за хлебом.

Предполагаемые эпизоды:

В ходе следствия рассматривалась возможность других эпизодов — на основании найденных на компьютере субъекта материалов. Версия не подтверждена, производство прекращено за отсутствием доказательств.

Предварительная оценка структуры личности:

Выраженная социальная изоляция при сохранном интеллекте выше среднего. Аффективная жизнь глубоко обеднена — не в результате травмы или диссоциации, а конституционально. Признаки шизоидной акцентуации, не достигающей уровня расстройства. Межличностный контакт формально доступен, содержательно — пуст. Эмпатия: клинически нефункциональна. Самооценка — ни заниженная, ни грандиозная: субъект производит впечатление человека, которому этот вопрос попросту неинтересен. Мотивационная структура — наиболее сложная для анализа из всех встреченных в моей практике.

Особые примечания:

Субъект не агрессивен, не манипулятивен, не театрален. Не избегает контакта — просто почти не нуждается в нём. Говорит ровно, без интонационных перепадов. Производит впечатление человека, который отвечает на вопросы не потому что хочет, а потому что вопросы задают и логично на них отвечать. Наиболее точная метафора: разговор с хорошо настроенной, но внутренне пустой системой.

II. Фабула дела

Вечером 14 января субъект 022-В вышел из своей квартиры около восьми часов. По данным видеонаблюдения, он шёл по улице около двадцати минут без видимой цели — не в магазин, не к остановке, просто шёл. На углу улицы Строителей и Парковой аллеи он остановился. Там же остановился Андрей Николаевич Волков — пенсионер, выходивший за хлебом в соседний магазин. Их остановки совпали по времени случайно: Волков ждал зелёного сигнала светофора.

Субъект ударил его сзади — тупым предметом, гаечным ключом, который принёс с собой из дома. Удар был один, но достаточной силы. Волков упал. Субъект постоял рядом около сорока секунд — это зафиксировала камера — и ушёл. Не побежал. Ушёл обычным шагом, в ту же сторону, откуда пришёл.

Волков скончался в больнице через два часа, не приходя в сознание.

Субъект был задержан на следующий день в своей квартире. Дверь открыл сам, на вопрос оперативника «вы знаете, зачем мы пришли» ответил: «Наверное, из-за вчерашнего». Сопротивления не оказал.

На первом допросе на вопрос о мотиве сказал: «Хотел посмотреть, как это».

Следователь переспросил: «Как — что?»

Субъект ответил: «Как это — убить».

Больше он на этой теме не распространялся.

Гаечный ключ лежал дома, на кухонном столе. Он не пытался его спрятать.

III. Транскрипция беседы

Начало записи. 11:09.

Субъект вошёл и сел так, как садятся в приёмной: аккуратно, не занимая лишнего пространства, не касаясь спинки стула. Не осматривал комнату. Посмотрел на меня — коротко, без интереса, как смотрят на элемент интерьера, который нужно зафиксировать, чтобы не спотыкаться. Потом посмотрел в окно. За окном была стена.

Я представился. Объяснил цель беседы. Он кивнул.

Серов: Антон, как вы себя чувствуете?

022-В: Нормально.

Серов: Спите хорошо?

022-В: Да.

Серов: Как вам здесь — в целом?

022-В: [пауза около трёх секунд] Тихо.

Серов: Тихо — это хорошо?

022-В: Да.

Серов: Вы привыкли к тишине?

022-В: Да.

Серов: Дома тоже было тихо?

022-В: В основном.

Серов: Музыку слушали? Телевизор?

022-В: Иногда. Не часто.

Серов: Что слушали?

022-В: [пауза] Разное. В зависимости от... [пауза] Не знаю. Просто разное.

Уже в первые пять минут стало понятно: молчание здесь — не сопротивление. Не защита. Просто — его естественный ритм. Он не тянет время, не подбирает слова, не уклоняется. Слова у него просто заканчиваются раньше, чем у большинства людей. Как будто внутреннее пространство, из которого обычно берётся речь, — меньше стандартного.

Серов: Антон, я прочитал материалы вашего дела. И хочу поговорить с вами — не как следователь, не о юридических деталях. Мне интересно понять вас как человека. Вы не против?

022-В: Нет.

Серов: Тогда расскажите мне про тот вечер. Четырнадцатого января. Не то, что вы уже рассказывали следствию — а как вы его помните сами. С начала.

022-В: [пауза около пяти секунд] С какого начала?

Серов: С того момента, когда вы решили выйти.

022-В: Я просто вышел.

Серов: Что значит «просто»? Что предшествовало?

022-В: [думает] Я сидел дома. Работал немного. Потом... не работал. Смотрел в экран. Потом решил выйти.

Серов: Почему решили выйти?

022-В: Не знаю. Просто захотел пройтись.

Серов: Часто так бывало — выходили вечером?

022-В: Иногда.

Серов: И обычно что делали на прогулке?

022-В: Ходил. Смотрел.

Серов: На что смотрели?

022-В: [пауза] На всё. Ни на что конкретное. Просто — смотрел.

Серов: В тот вечер вы взяли с собой ключ.

022-В: Да.

Серов: Когда взяли?

022-В: Перед выходом.

Серов: Зачем?

022-В: [очень короткая пауза — почти незаметная] Потому что решил.

Серов: Решили сделать это в тот вечер?

022-В: Да.

Серов: Это было спонтанно — или вы думали об этом раньше?

022-В: [долгая пауза. Около восьми секунд] Думал.

Серов: Давно?

022-В: Примерно... [пауза] Месяца три.

Серов: Три месяца думали об этом?

022-В: Ну — не постоянно. Периодически.

Серов: О чём именно вы думали?

022-В: [пауза] О том, как это — сделать.

Серов: Как технически — или как это будет ощущаться?

022-В: [думает] И то, и другое, наверное.

Серов: Что вас интересовало больше?

022-В: [очень долгая пауза. Около двенадцати секунд. Смотрит в сторону] Второе.

Серов: Как это будет ощущаться.

022-В: Да.

Серов: Расскажите подробнее — что именно вы хотели понять?

022-В: [пауза] Ну... я не знал, что это такое. Убить. Что при этом чувствуешь. Это было... [пауза] Непонятно.

Серов: Непонятно — и вы хотели понять.

022-В: Да.

Серов: Как исследователь — хотел понять явление?

022-В: [кажется, обдумывает эту формулировку] Наверное. Что-то вроде того.

Здесь я остановился внутренне. «Что-то вроде того» — он почти согласился с формулировкой «исследователь». Это не было самооправданием. Это было — насколько я мог судить — действительно точным описанием его позиции. Он шёл убить человека так, как другой человек идёт ставить эксперимент: из интереса к результату, без личного отношения к материалу.

Слово «материал» я записал и остановился. Я снова думал их языком.

Серов: Антон, вы знали того человека? Волкова?

022-В: Нет.

Серов: Видели его раньше?

022-В: Нет.

Серов: Почему именно он?

022-В: [пауза] Оказался рядом.

Серов: Просто оказался рядом.

022-В: Да.

Серов: То есть — мог быть кто угодно?

022-В: [небольшая пауза] Да.

Серов: Вам это не кажется... [пауза] важным?

022-В: [смотрит на меня с лёгким, искренним, почти детским недоумением] В каком смысле?

Серов: В смысле того, что погиб конкретный человек. Не «кто угодно» — а Андрей Николаевич Волков. Пятьдесят четыре года, бывший офицер, выходил за хлебом.

022-В: [пауза около десяти секунд. Смотрит в сторону] Я понимаю, что это конкретный человек.

Серов: И?

022-В: [тихо] И ничего.

Серов: «Ничего» — это...?

022-В: Я понимаю это. Но я это... [очень долгая пауза, около пятнадцати секунд] не чувствую так, как вы имеете в виду.

Серов: Как я имею в виду?

022-В: Ну... что это важно. Что это... [ищет слово] меняет что-то.

Серов: Для вас это не меняет ничего?

022-В: [очень тихо] Не знаю.

Снова — «не знаю». Не как уклонение. Как честный ответ человека, который заглянул внутрь и не нашёл там того, что ожидалось.

Меня начало охватывать нечто, что я идентифицировал только позже. Не страх. Не отвращение. Что-то вроде физиологического дискомфорта — как бывает в очень большой тишине, когда начинаешь слышать собственный пульс и это неприятно.

Серов: Антон, я хочу понять кое-что. Вы сказали — думали об этом три месяца. За эти три месяца — вы думали о том, что будет с тем человеком, с которым вы такое сделаете?

022-В: [пауза] В смысле — что с ним будет?

Серов: Ну — что он умрёт. Что у него, возможно, есть семья. Что кто-то будет ждать его дома.

022-В: [думает. По-настоящему думает — не отмахивается] Я думал о том, что он умрёт. [пауза] О семье — нет. Не думал.

Серов: Почему?

022-В: [долгая пауза] Это... не входило в то, о чём я думал.

Серов: Объясните — как это?

022-В: [ищет слова, явно прилагает усилие] Ну... я думал о том, что произойдёт. О самом... действии. И о том, что я почувствую. А... остальное [пауза] не входило в это.

Серов: «Остальное» — это другой человек.

022-В: [пауза] Да.

Серов: Он не входил в то, о чём вы думали.

022-В: [очень тихо] Нет.

Я записал это дословно и подчеркнул.

Не «я не думал о нём, потому что это было неприятно». Не «я вытеснял мысли о нём». Он просто — не входил. Как не входит в расчёт вес тумбочки, когда думаешь о маршруте поездки. Не потому что это неважно. Просто это другая система.