Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 7

Лис шла первой, её единственный глаз сканировал стены, выступы, расщелины. Она искала засаду. Искала ловушку. Искала смерть, которая могла ждать их за каждым поворотом. Но след был чистым, ровным, уверенным. Человек не боялся. Он знал эти скалы, как свои пять пальцев. Он знал, где наступить, чтобы не сорваться. Где опереться, чтобы не упасть. Где замереть, чтобы не услышали.

— Он ведёт нас, — сказала Лис, не оборачиваясь. — Не убегает — ведёт. Прямо. Словно мы идём по нитке.

— Или по лезвию, — ответил Рагнар.

Тропа сузилась настолько, что можно было идти только по одному. Справа и слева — чёрные, маслянистые стены, блестящие в свете факелов, которые зажгли «Волки», потому что дневной свет сюда не проникал. Сверху — узкая, дрожащая щель, похожая на трещину в старом, зажившем стекле. Снизу — темнота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. Пропасть, которая ждала.

Эйнар не смотрел вниз. Он знал, что если посмотрит — увидит не камни. Увидит пустоту. Ту самую, которая жила в нём с рождения. Которая ждала. Которая требовала. Но теперь пустота молчала. Не звала. Не шептала. Не пела. Она просто была. Как память. Как имя. Как прошлое, которое не вернуть.

— Остановитесь, — сказал он, поднимая руку.

Отряд замер. Только дыхание, только запах пота и старой кожи, только шелест факелов. Эйнар прислушался. Где-то впереди, за поворотом, за стеной, за камнем, было движение. Не шорох — дыхание. Тихое, ровное, почти механическое. Кто-то ждал. Кто-то знал, что они придут. Кто-то готовился.

— Он там, — сказал Эйнар, и он вынул обсидиановый клинок. Металл блеснул в свете факелов, но не отразил их — только впитал, превратил в тьму, в пустоту, в ожидание. — Приготовьтесь.

Часть третья. Тот, кто ждал

IX

Они вышли на площадку — небольшую, круглую, окружённую скалами со всех сторон. Отсюда не было видно ни лагеря, ни долины, ни неба. Только камень. Только тьма. Только ожидание. В центре площадки стоял человек.

Он был высоким, сутулым, закутанным в длинный, тёмный плащ, потрёпанный, заштопанный в нескольких местах грубой, суровой ниткой. Его лицо скрывал капюшон — тёмный, надвинутый глубоко, так, что не было видно ни глаз, ни рта, ни возраста. В руке — посох. Старый, потрескавшийся, обмотанный кожей там, где ладонь натирала мозоли. На поясе — нож, короткий, широкий, с чёрной рукоятью, который носили на севере, в Западном Домене, там, где леса были дремучими, а звери — опасными.

Человек не двинулся, когда они вошли. Не поднял рук. Не попытался бежать. Он просто стоял, и его молчание было тяжелее любых слов.

— Эйнар, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, но в нём не было угрозы. Была усталость. Такая же, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. — Зеркальный Пророк. Я ждал тебя.

Лис сделала шаг вперёд, её нож блеснул в свете факелов. Рагнар поднял меч. «Волки» рассредоточились, блокируя возможные пути отхода. Эйнар поднял руку — левую, с протезом, с обсидиановым клинком — и они замерли.

— Кто ты? — спросил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Человек медленно поднял руки, откинул капюшон.

Лицо было старым, морщинистым, с глубокими тенями под глазами, которые залегли так глубоко, что, казалось, никогда не исчезнут. Кожа — бледная, почти прозрачная, с сеткой мелких морщин, которые прорезали её, как трещины прорезают старый, высохший лёд. Глаза — тёмные, живые, без точечных зрачков, без пустоты, без страха. Они смотрели на Эйнара с той холодной, оценивающей пустотой, которая бывает у людей, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

— Эйрик, — сказал он. — Изгнанник. Бывший разведчик Западного Домена. Я шёл за вами три дня. Ждал, когда останусь один. Ждал, когда вы найдёте след, который я оставил.

— Зачем? — спросил Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Зачем ты следил за нами? Зачем привёл сюда? Зачем не убил, когда мог?

Эйрик смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно покачал головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Я не убиваю, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Я убивал. Много лет назад. Когда служил Корвусу. До того, как понял, кому служу. До того, как увидел пустоту. До того, как сбежал.

— Ты служил Корвусу? — спросила Лис, и её единственный глаз сверкал, как уголь, как лезвие, как надежда.

— Я был его тенью, — ответил Эйрик, и он опустился на камень, положил посох поперёк колен. Его движения были медленными, осторожными, как у человека, который не хочет провоцировать. — Десять лет. Следил, убивал, доносил. А потом я увидел своё отражение в одном из его зеркал. Оно было пустым. Совсем. Ни глаз, ни рта, ни имени. Я понял, что становлюсь пустотой. Что если не уйду — исчезну. Стану пылью. Буду петь вместе с ней. Я сбежал. Спрятался в горах. Жил один. Забыл, кто я. Забыл, откуда пришёл. Забыл, зачем живу.

— А потом? — спросил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на тихий, почти молитвенный вопрос.

— А потом я услышал о тебе, — сказал Эйрик, и он поднял голову, посмотрел на Эйнара. В его глазах — тёмных, живых, человеческих — было что-то, чего Ирис не видела раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Узнавание. — Слухи. Легенды. Песни, которые поют в южных Доменах. Зеркальный Пророк, который разбил Стекло, победил Корвуса, закрыл дверь в пустоту. Я не верил. Потом я увидел тебя. В лесу. Ты шёл, и твоя рука была целой. Твои глаза были живыми. Твоя тень была настоящей. Ты не был пустотой. Ты был человеком. И я понял: я должен рассказать тебе то, что знаю.

X

Рагнар не верил. Стоял с мечом наготове, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Эйрика, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была ненависть. Чистая, беспримесная, почти животная ненависть человека, который потерял слишком много своих и не мог простить тем, кто служил палачам.

— Ты служил Корвусу, — сказал он, и слово это прозвучало как приговор, как правда, как проклятие. — Ты убивал его слуг. Ты предавал его врагов. Ты продавал своих. Почему мы должны тебе верить? Почему мы не должны убить тебя прямо сейчас, здесь, на этом камне?

— Потому что я знаю то, что не знаете вы, — ответил Эйрик, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Корвус был не первым. И не главным. Пустота не умерла с ним. Она ищет нового хозяина. Или не хозяина — вместилище. Или не вместилище — зеркало. Какая разница?

Он замолчал. Тишина стала плотной, как смола. Люди переглядывались, но никто не говорил. Только ветер шумел в скалах, и где-то далеко, в глубине расщелины, капала вода — мерно, тоскливо, почти бесконечно.

— Что ты знаешь? — спросил Эйнар, и он сделал шаг вперёд, останавливаясь в трёх шагах от Эйрика. — Говори. И не лги. Я чувствую ложь. Это моё ремесло. Или было. Теперь я просто человек. Но я всё ещё помню, как отличить правду от пустоты.

Эйрик смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Западный Домен, — сказал он, и голос его стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Там всё началось. За десять лет до того, как Корвус пришёл к власти. Зеркала начали чернеть. Сначала в одном доме, потом в другом, потом в целых деревнях. Люди смотрели в них и не видели себя. Только пустоту. А потом из зеркал начали выходить двойники. Не такие, как те, что напали на вас вчера. Другие. Старые. Умные. Они не убивали сразу — они ждали. Наблюдали. Учились. А потом Корвус нашёл способ управлять ими. Он заключил сделку с пустотой. Он стал её голосом. Её рукой. Её памятью.

— И теперь, когда он мёртв, — сказала Лис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую осторожность, — двойники ищут нового хозяина.

— Они ищут того, кто помнит, — ответил Эйрик, и он посмотрел на Эйнара. В его глазах — тёмных, живых, человеческих — была правда. Та самая, которую он нёс в себе десять лет, с тех пор как сбежал от Корвуса. Та самая, которая была тяжелее любого клинка, тяжелее любой лжи, тяжелее любой пустоты. — Они ищут память. Самую сильную память. Самую яркую. Самую больную. Они ищут тебя, Зеркальный Пророк. Не потому, что ты сильный. Потому, что ты помнишь. Помнишь всех, кто умер. Помнишь всех, кто ушёл. Помнишь всех, кто исчез. Твоя память — это дверь. И они хотят войти.

XI

Эйнар молчал. Долго. Так долго, что Лис начала считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом он медленно опустился на камень напротив Эйрика. Положил обсидиановый клинок на колени. Посмотрел в глаза изгнанника — тёмные, живые, человеческие. Без пустоты. Без страха. Без надежды.

— И ты хочешь, чтобы я закрыл эту дверь, — сказал он, и это был не вопрос — утверждение.

— Я хочу, чтобы ты не открывал её, — ответил Эйрик. — Корвус открыл. И пустота вошла. Я не хочу, чтобы это повторилось. Ты — единственный, кто может её закрыть. Не силой — памятью. Не клинком — именем. Не ненавистью — правдой.

— Почему я? — спросил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на тихую, почти молитвенную боль. — Почему не ты? Ты тоже был Пустым. Ты тоже смотрел в пустоту. Ты тоже знаешь, что такое платить.

— Потому что я отвернулся, — сказал Эйрик, и он опустил голову. Его плечи дрожали — не от холода, от того, что он сдерживал слёзы. Или не сдерживал — позволял им течь. Какая разница? — Я отвернулся, когда увидел пустоту. Я закрыл глаза. Я забыл. Я перестал помнить. Я перестал платить. Я перестал быть собой. А ты — нет. Ты смотрел. Ты помнил. Ты платил. Даже когда это убивало тебя. Даже когда это превращало тебя в стекло. Даже когда это забирало твою руку. Ты не отвернулся. Ты — единственный, кто может смотреть на пустоту и не отводить взгляд. Поэтому ты.

Часть четвёртая. Тень на скалах

XII

Эйнар поднялся. Его ноги не дрожали. Спина не болела. Он чувствовал себя так, как не чувствовал себя много месяцев — с тех пор, как впервые коснулся Стекла и начал платить. Но в груди — там, где раньше была пустота, — теперь было что-то другое. Тяжесть. Не физическая — метафизическая. Тяжесть знания. Тяжесть ответственности. Тяжесть имени, которое он носил, даже когда хотел забыть.

— Ты пойдёшь с нами, — сказал он, и это был не вопрос — приказ. — Ты знаешь горы. Ты знаешь тропы. Ты знаешь двойников. Ты будешь проводником.

Эйрик смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно поднялся, опираясь на посох. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, живых, человеческих — было что-то, чего никто не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Решение. Он принял его. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Я пойду с тобой. Не потому, что верю в победу. Потому, что устал прятаться. Устал ждать. Устал помнить. Я пойду. И, может быть, умру. Но умру не один.

XIII

Они пошли вниз, когда солнце уже клонилось к закату. Тени становились длиннее, и холод пробирался под одежду, под кожу, в кости. Эйнар шёл первым, за ним — Эйрик, за ним — Лис, Рагнар и «Волки». Они спускались по той же тропе, по которой поднимались, но теперь в ней было что-то другое. Не угроза — покорность. Как будто скалы наконец признали их право здесь находиться.

Лагерь встретил их настороженной тишиной. Люди выходили из палаток, из-за камней, из-за повозок, и их лица были бледными, усталыми, почти прозрачными. Они смотрели на Эйрика, и в их глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками, и тёмных, глубоких, с красными прожилками — был страх. Он был чужаком. Он был неизвестностью. Он был угрозой, которую они не могли оценить.

Ирис вышла из шатра, увидела Эйнара, увидела незнакомца. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была тревога. Она подошла к Эйнару, взяла за руку — правую, живую, тёплую.

— Кто это? — спросила она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Эйрик, — ответил Эйнар. — Изгнанник. Бывший разведчик Корвуса. Он будет помогать нам.

Ирис смотрела на Эйрика долго, изучающе. Потом медленно кивнула — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказала она, и она повернулась, ушла в шатёр, оставив их одних.

XIV

Ночью, когда лагерь затих, а люди уснули — кто в палатках, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла, — Эйнар сидел у костра, глядя на угли, и слушал тишину. Пыль не пела. И это было хорошо. Ирис спала в шатре — или притворялась, что спит. Альрик дремал у контейнера с остатками Стекла, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду.

Эйрик сидел напротив, прислонившись спиной к холодному, шершавому валуну, и его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, живых, человеческих — не было страха. Была усталость. Такая же, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая.

— Ты веришь, что мы сможем закрыть дверь? — спросил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Не знаю, — ответил Эйрик, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую правду. — Я знаю только, что если не попытаемся — пустота войдёт. И тогда не будет ни Доменов, ни людей, ни памяти. Только пыль. И песня. И забвение.

Он замолчал. Эйнар молчал. Только ветер шумел в скалах, и где-то далеко, на краю лагеря, перекликались часовые. И тишина. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

XV

Эйнар смотрел на звёзды. Они были чужими, далёкими, почти мёртвыми. И в одной из них, в самой яркой, в самой холодной, ему показалось, что он увидел отражение. Не своё — чужое. Тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

«Наблюдатель, — подумал он, и мысль эта была холодной, как лёд, как вода, как пустота. — Ты здесь. Ты всегда здесь. Ты смотришь. Ты ждёшь. Ты помнишь. Зачем? Почему ты не оставишь меня? Почему ты не дашь мне умереть? Почему ты не дашь мне исчезнуть?»

Тень не ответила. Только рука на плече стала тяжелее. Только пустота внутри стала глубже. Только тишина стала плотнее.

Он закрыл глаза. Увидел темноту — не ту, абсолютную, всепоглощающую, которая ждала его в конце, а ту, внутреннюю, которая была его личной, никем не тронутой пустотой. Она не пульсировала — она дышала. В такт его дыханию. В такт его сердцу. В такт той тишине, которая была лучше любой песни.

«Я не знаю, что будет завтра, — подумал он. — Я не знаю, выживу ли я. Я не знаю, увижу ли завтрашний закат. Я знаю только, что я должен идти. Потому что если не я — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что я — Эйнар. Зеркальный Пророк. И я не сдаюсь».

Он открыл глаза. Тень исчезла. Только костёр, только тишина, только Эйрик, который сидел напротив и смотрел на него с той холодной, оценивающей пустотой, которая бывает у людей, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

— Ты видел его? — спросил Эйрик, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Видел, — ответил Эйнар. — Он всегда здесь. Смотрит. Ждёт. Помнит.

— И ты не боишься?

— Я боюсь не его. Я боюсь себя. Боюсь, что завтра я проснусь и перестану помнить, кто я. Кем был. Кем стал. Боюсь, что пустота заполнит меня, как заполнила Корвуса. Боюсь, что я стану дверью, через которую войдёт тьма.

Эйрик смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно покачал головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Ты не станешь дверью, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на тихую, спокойную уверенность. — Ты — ключ. Или не ключ — зеркало. Или не зеркало — память. Какая разница? Ты — тот, кто помнит. А память не становится пустотой. Она становится правдой.

XVI

Эйнар остался один. Эйрик ушёл в темноту, обещав вернуться на рассвете. Костёр догорал, угли пульсировали — в такт его сердцу, в такт его дыханию, в такт той тишине, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

Он посмотрел на свои руки. Правую — живую, сильную, с длинными пальцами, которые помнили посох, меч, клинок. Левую — культю, скрытую протезом, который стал частью его, как память, как имя, как пустота, которая больше не звала.

Он вспомнил Терновую Гриву. Снег, кровь, крики. Мать, которая бросила ему сапоги отца. Хельгу, которая влила в него настойку немоты. Он вспомнил вкус пепла на языке. Вспомнил, как стоял на коленях у ворот, и ветер дул в спину, и никто не оглянулся. Никто, кроме Ирис.

Он поднялся, подошёл к её шатру, заглянул внутрь. Она спала, свернувшись калачиком, поджав колени к животу, и её лицо было бледным, почти прозрачным в свете умирающих углей. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она спала — или притворялась, что спит.

Он не стал её будить.

Просто смотрел, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — было что-то, чего никто не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Благодарность. Немая, тяжёлая, почти болезненная.

Он вернулся к костру, сел на камень, закрыл глаза.

И уснул под утро — тяжело, беспокойно, но без видений. Только тишина. Только пустота. Только рука на плече — не Наблюдателя, Ирис. Она пришла, села рядом, положила голову ему на плечо. И её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она держала его. Не давила — держала. Как человек держит человека. Как память держит имя. Как надежда держит тех, кто не сдаётся.

И этого было достаточно.

XVII

За скалами, на востоке, там, где луна ещё не взошла, а звёзды уже погасли, мелькнула тень. Длинная, тонкая, с неестественными пропорциями. Она стояла на краю обрыва, глядя на лагерь, на Эйнара, на его спящую фигуру, сжатую в кресле у потухшего костра.

Она не двигалась. Не дышала. Не ждала. Она просто была. Как пустота. Как память. Как имя, которое исчезает.

А потом — она исчезла.

Растворилась в темноте. Стала ничем. Как и те, кому она принадлежала.

Только пыль на камне, серая, маслянистая, мёртвая, напоминала о том, что здесь кто-то был.

Но пыль не пела.

И это было хуже всего.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 3

ГЛАВА 4. ПЕРВАЯ ЗАСАДА

Часть первая. Ущелье трёх теней

I

Лагерь проснулся задолго до рассвета — не от крика, не от сигнала тревоги, а от той особенной, липкой тишины, которая предшествует большой беде. Эйнар не спал. Он уже не спал третью ночь подряд, и это перестало быть событием — его бессонница стала такой же привычной, как дыхание, как тяжесть протеза на левом плече, как тихое, едва уловимое присутствие пыли Стекла в мешке Альрика.

Он сидел у потухшего костра, прислонившись спиной к холодному, шершавому валуну, и смотрел на восток. Небо там начинало светлеть — не рассветом, той бледной, болезненной желтизной, которая не обещает тепла, только напоминает, что ночь кончилась, а тяжесть осталась. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй, и в этом ветре, в этом холоде, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару становилось тревожно. Не страх — предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола.

Правая рука, живая, сильная, лежала на обсидиановом клинке, который он положил поперёк колен. Клинок был чёрным, маслянистым, почти не отражающим свет. Он не блестел в сером утреннем полумраке — он впитывал его, превращал в пустоту, в ожидание, в память. Левая рука, скрытая протезом, покоилась на поясе рядом с пустыми ножнами — протез был старым, сделанным ещё в Тракте, кожаным, с металлическими кольцами внутри и ремнями, которые крепились к плечу. Вчера в бою он выдержал. Сегодня — неизвестно.

Ирис вышла из шатра бесшумно, как тень, как призрак, как память. Её лицо было бледным, почти прозрачным в сером предрассветном свете, и под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она не спала. Никогда не спала, когда Эйнар не спал. Это стало их общим ритуалом, их общей бессонницей, их общей памятью.

— Ты так и не лёг, — сказала она, садясь рядом на холодный камень. Голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Не мог, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была тяжесть. Тяжесть знания. Тяжесть предчувствия. Тяжесть пустоты, которая больше не звала, но и не отпускала. — Эйрик сказал, что вчерашние двойники были только разведчиками. Сегодня придут настоящие. Я хочу быть готовым.

— Ты всегда готов, — сказала она, и она взяла его за правую руку — живую, тёплую, с длинными, сбитыми в костяшках пальцами, которые помнили посох, меч, клинок. — Слишком готов. Как будто ждёшь не боя — смерти. Как будто тебе надоело жить.

Он сжал её пальцы. Крепко. Почти до боли. Не потому, что хотел причинить боль — потому, что хотел убедиться, что она настоящая. Живая. Тёплая. Человеческая. Не отражение. Не двойник. Не пустота.

— Мне не надоело жить, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на тихую, почти прощальную уверенность. — Я просто устал бояться. Устал ждать. Устал смотреть, как умирают те, кого я не успел спасти. Сегодня я не буду ждать. Сегодня я пойду первым.

Она не ответила. Только сжала его руку в ответ. И этого было достаточно.

II

Лис и Эйрик ушли на разведку за час до рассвета, когда небо на востоке было ещё чёрным, а звёзды — холодными, как обломки старого льда. Они двигались бесшумно, как тени, как призраки, как память, и их следы на влажной утренней земле были едва заметны — только для того, кто знал, куда смотреть.

Эйрик вёл. Он знал эти горы. Знал каждый камень, каждую трещину, каждую расселину, где могла прятаться смерть. Десять лет изгнания, десять лет одиночества, десять лет бегства от собственной тени — они не прошли даром. Он научился читать землю, как книгу. Научился слышать тишину, как музыку. Научился чувствовать пустоту, как запах.

Лис шла за ним, её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сверкал в темноте, как уголь, как лезвие, как надежда. Она не доверяла Эйрику. Не могла. Слишком много лет она училась не доверять бывшим слугам Корвуса. Слишком много раз те, кто клялся в преданности, оказывались тенями, двойниками, пустотой. Но она верила в чутьё Эйнара. А Эйнар верил этому изгнаннику. И этого пока было достаточно.

Они поднялись на гребень, откуда открывался вид на ущелье — длинное, извилистое, с чёрными, маслянистыми стенами, которые блестели в свете утренней зари, как зеркало, как лёд, как пустота. Местные проводники из «Серых Волков» называли это место «Горло Каменного Зверя». Старое название, доставшееся от тех времён, когда Домены ещё не знали Распада, а война была войной людей с людьми, а не с пустотой. Говорили, что здесь, в этих тесных, сходящихся стенах, когда-то заживо съели целый отряд кочевников — то ли камни сомкнулись, то ли земля разверзлась, то ли сам Зверь проснулся и почувствовал запах крови.

Эйрик не верил в легенды. Он верил в то, что видел своими глазами. А видел он ущелье, где можно устроить засаду, из которой не выйти живым.

— Три уровня атаки, — сказал он тихо, и голос его был низким, хриплым, как у человека, который слишком долго молчал и разучился говорить громко. — Сверху — стрелки. Сбоку — копейщики. Снизу — те, кто пойдёт в лоб. Если они ударят одновременно — мы не выдержим и четверти часа.