Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 7

За ним шла Ирис — с сумкой бинтов и мазей через плечо, с ножом на поясе, с тревогой в глазах, которую она прятала за маской спокойствия. Её лицо было бледным, но не болезненно-бледным, а той особенной, военной бледностью, когда человек давно не спал, но держится на одной воле, на одной надежде, на одном имени.

Слева — Лис, её единственный глаз сверкал в сером свете, как уголь, как лезвие, как надежда. Правая рука лежала на рукояти ножа, готовая выхватить его в любой момент. Она не смотрела под ноги — она смотрела вперёд, в глубину леса, где тени сгущались и обретали форму.

Справа — Рагнар, капитан «Серых Волков», его лицо — грубое, обветренное, с глубоким шрамом через левую щёку — было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он нёс длинный, двуручный меч, который помнил кровь не одного врага, и его пальцы — толстые, кривые, с чёрной каймой под ногтями — сжимали рукоять с такой силой, что костяшки побелели.

«Серые Волки» растянулись цепью, прочёсывая лес. Чёрные, потёртые доспехи, волчьи головы на нашивках, мечи и копья наготове. Они не разговаривали. Не перешёптывались. Не кашляли. Только шаги. Только дыхание. Только тишина, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

VI

Лес был старым, замшелым, с низкими, стелющимися ветвями, за которые цеплялись плащи, и корнями, которые вылезали из земли, как кости великанов, которые умерли давно, но не упали. Деревья росли так близко друг к другу, что местами приходилось пробираться боком, и их кроны смыкались над головой, превращая небо в узкую, дрожащую щель, похожую на трещину в старом, зажившем стекле.

Пахло прелыми листьями, грибами и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом, который Эйнар знал слишком хорошо. Он нюхал его в Чёрном Пике, когда вёл Корвуса в цепях по коридорам, стены которых помнили слишком много смертей. Запахом пустоты. Запахом скверны. Запахом того, что умирало слишком долго и никак не могло умереть окончательно.

— Здесь, — сказала Лис, поднимая руку. — В овраге.

Овраг был неглубоким, с пологими склонами, поросшими папоротником, мхом и низким, колючим кустарником, который цеплялся за одежду, царапал кожу, напоминал о том, что этот лес не любит живых. На дне стоял туман — серый, тяжёлый, почти осязаемый. Он не рассеивался под лучами утреннего солнца, не уходил в землю, не таял, как обычный туман. Он держался, как живой, как упрямый, как голодный.

Внутри тумана, не двигаясь, стояли фигуры.

Четыре. Пять. Десять. Эйнар не стал считать. Он знал, что их будет столько, сколько нужно, чтобы убить, и ни одной лишней. Пустота не терпит излишеств. Она экономична. Она точна. Она убивает ровно столько, сколько нужно, чтобы заполнить себя.

— Двойники, — сказал Рагнар тихо, как будто они могли услышать. — Те же, что вчера.

— Нет, — ответила Лис, прищурившись. — Другие. Посмотри на лица.

Эйнар присмотрелся. Вгляделся в туман, в серую, пульсирующую мглу, в лица, которые проступали из неё, как отражения из мутной воды.

У одной фигуры было лицо женщины — той самой, что пекла хлеб в Тракте и чьих детей Корвус угнал в рабство. Её глаза были пустыми, светлыми, с точечными зрачками, и в них не было ни боли, ни страха, ни надежды. Только пустота. Абсолютная, всепоглощающая, как в том зеркале, которое он разбил утром.

У другой — лицо старого кузнеца, который ковал мечи для восстания тридцать лет назад, который помнил времена до Корвуса, который видел свободу своими глазами. Теперь его глаза смотрели из пустоты, и в них не было узнавания. Только форма. Только подобие. Только ложь.

Третья была без лица вообще — только гладкий овал, как у куклы, которую не успели раскрасить. Она ещё не выбрала, кем стать. Ещё не скопировала. Ещё не стала. Просто ждала. Ждала, когда кто-нибудь подойдёт достаточно близко, чтобы украсть его лицо, его имя, его память.

— Они копируют не только живых, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но и тех, кого запомнили. Мёртвых. Забытых. Тех, чьи имена стёрты временем, но не памятью камня.

— Как их убить? — спросил Рагнар, вынимая меч.

— Мечом, — ответил Эйнар и шагнул в овраг.

VII

Первая фигура — женщина с пустыми глазами, лицом, которое когда-то принадлежало матери, жену, кому-то, кого любили и потеряли, — шагнула навстречу. В её руке был нож — кухонный, с потрескавшейся деревянной рукоятью, с лезвием, которое помнило не бой, а разделку мяса, чистку рыбы, нарезку хлеба. Обычный нож. Не боевой. Не страшный. Но в руках пустоты любое оружие становится смертельным.

Она занесла нож для удара — медленно, почти грациозно, как танцовщица, которая повторяет движение, выученное много лет назад. Эйнар не замедлился. Не попытался заговорить. Не вспомнил её имени. Потому что это имя больше ничего не значило. Оно умерло вместе с той, кому принадлежало. Осталась только форма. Только подобие. Только ложь.

Он выхватил обсидиан.

Клинок чёрной молнией вылетел из-за пояса, описал дугу и встретил вытянутую руку женщины. Удар был коротким, резким, экономным — без замаха, без лишних движений, без той театральности, которая красива в учебных боях, но смертельна в настоящих.

Клинок прошёл сквозь плоть. Но не рассек её, как рассекают живую ткань — с хрустом, с кровью, с криком. Плоть двойника была другой: плотной, как глина, но хрупкой, как старая штукатурка, как высохшая земля, которая рассыпается в пальцах, когда её сжимают слишком сильно.

Она треснула по краям.

Из трещин посыпалась пыль — серая, маслянистая, мёртвая. Не та, которая поёт, когда её тревожат, а та, которая молчит, потому что ей нечего сказать. Нет памяти. Нет имени. Нет голоса.

Женщина замерла.

Её лицо — то, что осталось от лица, — исказилось. Не боль. Удивление. Холодное, почти спокойное удивление существа, которое не знало, что может чувствовать, и вдруг почувствовало. Она посмотрела на свою исчезающую руку, потом на Эйнара. В её глазах — пустых, светлых, с точечными зрачками — мелькнуло что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость.

Вопрос.

«Почему?»

Он не ответил. Не успел. Женщина рассыпалась.

Пыль упала на землю, смешалась с листьями, с мхом, с землёй. Не запела. Не застонала. Просто исчезла, как исчезает утренний туман, когда солнце поднимается выше. Только серая, маслянистая лужица на том месте, где она стояла, напоминала о том, что здесь кто-то был. Или не был. Или был, но перестал.

— Работает, — сказала Лис, появляясь за его спиной. Её нож блестел в свете, и на лезвии не было пыли.

— Не отвлекайся, — ответил Эйнар, поворачиваясь ко второй фигуре.

VIII

Кузнец был тяжелее.

Он стоял в трёх шагах от Эйнара, его широкие плечи нависали над ним, как скалы, как стены, как судьба. Его лицо — то, которое помнило огонь горна, жар расплавленного металла, звон молота по наковальне — было пустым, как и у всех остальных, но в нём чувствовалась сила. Не физическая — сущностная. Сила человека, который тридцать лет назад ковал мечи для свободы и умер, так и не дождавшись её.

Он нёс молот.

Не боевой, кузнечный, с плоским бойком и длинной рукоятью, обмотанной старой, потрескавшейся кожей. Молот был тяжёлым — Эйнар видел это по тому, как двойник держал его, не напрягаясь, но и не расслабляясь. Просто нёс, как будто молот был частью его, как будто он родился с ним в руках, как будто без него он был бы неполным.

Кузнец сделал шаг вперёд.

Молот взметнулся вверх — медленно, тяжело, неотвратимо, как поднимается волна перед тем, как обрушиться на берег. Эйнар успел уйти в сторону. Удар пришёлся в камень рядом с его головой. Камень треснул — не от силы удара, от прикосновения. Чёрная, маслянистая трещина поползла по его поверхности, как корень, как вена, как трещина на Стекле. Камень не раскололся — он умер. Стал серым, трухлявым, рассыпался в пыль.

Второй удар. Эйнар пропустил его — молот просвистел в дюйме от его плеча, воздух взвизгнул от напряжения, и волосы на затылке встали дыбом от близости смерти. Он ушёл в низкую стойку, перекатился через плечо, оказался сбоку от кузнеца.

Третий удар. Кузнец развернулся быстрее, чем Эйнар ожидал. Молот описал дугу снизу вверх, целя в челюсть. Эйнар не успел уклониться — только подставить левую руку, ту самую, с протезом и обсидиановым клинком.

Удар пришёлся в клинок.

Металл встретился с камнем — или с тем, что притворялось камнем. Звук был странным, неправильным: не звон, не скрежет, а какой-то глухой, вязкий, почти живой. Как будто молот ударил не по металлу, а по воде. Или по пустоте.

Обсидиан выдержал.

Кузнец замер.

Его молот — тяжёлый, древний, помнящий не один десяток лет работы — начал трескаться. Трещины пошли от бойка к рукояти, от рукояти к рукам, от рук к плечам. Кузнец выпустил молот, и тот упал на землю с глухим стуком, рассыпался в пыль ещё до касания.

Эйнар не ждал. Он рубанул снизу вверх, целя в живот.

Клинок вошёл по самую рукоять.

Кузнец замер. Его тело — плотное, глиняное, почти монолитное — начало трескаться по всей поверхности, как старая, пересохшая земля, которую полил дождь. Трещины шли от живота к груди, от груди к лицу, от лица к ногам. Он рассыпался не сразу — кусками, которые падали на землю и превращались в пыль ещё до касания. Сначала отвалилась рука. Потом — голова. Потом — всё остальное.

Пыль была густой, тяжёлой, почти живой. Она оседала на лице, на одежде, на обсидиане, и Эйнар сдул её с клинка коротким, резким выдохом.

— Семь, — сказал Рагнар, отрубая голову третьему двойнику. — Шесть, если не считать того, которого ты уже сделал.

— Считай дальше, — бросил Эйнар, бросаясь к четвёртому.

IX

Бой занял меньше десяти минут.

Двойники не умели защищаться — только наступать. Они не уклонялись, не блокировали, не прятались. Шли прямо на клинок, как заговорённые, как проклятые, как те, кому нечего терять, потому что у них никогда ничего не было.

Эйнар убил четырёх.

Первого — женщину с пустыми глазами. Второго — кузнеца с молотом. Третьего — безликого, который пытался копировать его движения, но не успевал, потому что Эйнар рубил быстрее, чем пустота могла обработать новую информацию. Четвёртого — молодого парня с лицом, которое он узнал. Тот самый разведчик, который пропал вчера вместе с Харальдом. Его звали... Эйнар не мог вспомнить имя. Пустота забрала его раньше, чем он успел запомнить. Или он сам забыл, потому что имя было неважным. Важным был клинок.

Рагнар убил трёх.

Лис — двух.

Остальные «Волки» добили тех, кто попытался обойти их с флангов. Восемь двойников, десять, двенадцать — Эйнар сбился со счёта после пятого удара. Важны были не цифры. Важна была скорость. Каждый убитый двойник — это секунда, выигранная у пустоты. Минута. Час. День. Всё, что нужно, чтобы дойти до Чёрного Пика.

Когда последний двойник превратился в пыль, Эйнар опустил клинок и огляделся.

Ни крови. Ни трупов. Только серая, маслянистая пыль, покрывающая дно оврага, как первый снег. Она лежала на листьях, на мхе, на корнях, на его сапогах, и в ней, в этой глубине, в этом ожидании, не было ничего. Только пустота.

— Легко, — сказал Рагнар, вытирая меч о плащ. Клинок был чистым — пыль не прилипала к стали, как будто боялась.

— Это были слабые, — ответил Эйнар. — Разведчики. Настоящие придут позже.

Он поднял с земли кусок пыли, растёр между пальцами. Она была холодной, почти ледяной, и таяла на коже, не оставляя следа. Впитывалась в поры, в память, в пустоту. Он стряхнул её, не глядя.

— Они не живут долго, — сказал Альрик, спускаясь в овраг. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. — У них нет души. Нет памяти. Нет имени. Они могут существовать только пока их кто-то помнит. Когда память умирает — они рассыпаются.

— Значит, мы должны перестать их помнить, — сказала Ирис. Её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Мы должны их убивать, — поправил Эйнар. — Быстро. Без жалости. Без сомнений. Без памяти. Память — для живых. Для мёртвых — только клинок.

Он взвесил обсидиан в руке. Клинок был чистым — пыль не прилипала к нему, кровь не окрашивала. Он оставался чёрным, маслянистым, пустым. Как зеркало, в котором никто никогда не отражался.

— Хорошее оружие, — сказал Альрик.

— Против пустоты — только пустота, — ответил Эйнар. — Или память. Или сталь. Сегодня — сталь.

Он спрятал клинок за пояс и двинулся дальше, на восток, где сквозь деревья уже проступали первые лучи настоящего, живого солнца.

Часть третья. По ту сторону зеркала

X

Они нашли зеркало на поляне, в том месте, куда не доходил свет.

Оно стояло на каменном постаменте, как алтарь, как надгробие, как дверь. Старое, бронзовое, с потускневшей поверхностью, в которой ничего не отражалось. Только пустота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. Рядом с ним, в радиусе десяти шагов, не росла трава. Земля была чёрной, маслянистой, мёртвой. Как будто само место отказалось от жизни.

— Разбить? — спросил Рагнар, поднимая меч.

— Подожди, — сказал Эйнар. Он подошёл к зеркалу, остановился в шаге. Коснулся поверхности правой рукой. Металл был холодным — не просто холодным, а абсолютно холодным, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота.

В отражении — того, что должно было быть отражением, — он увидел не себя.

Молодого, целого, с двумя руками и живыми глазами. С каштановыми волосами, в которых не было седины. С лицом, которое не помнило страха. Увидел тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

Наблюдатель.

— Он здесь, — сказал Альрик, подходя ближе. — Но он не один. Смотри.

Из глубины зеркала, из чёрной, маслянистой пустоты, начало проступать лицо. Не Наблюдателя — другое. Человеческое. Бледное, с глубокими морщинами, прорезавшими кожу, как трещины прорезают старый, высохший лёд. С глазами — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

Корвус. Бывший Лорд Чёрного Пика. Тень, которая сожрала свой свет.

— Он жив? — спросил Рагнар, и голос его дрогнул — впервые за много дней, впервые с тех пор, как они вышли из Чёрного Пика.

— Он мёртв, — ответил Альрик, и его голос был сухим, шуршащим, как осенние листья. — Но его отражение осталось. И оно учит пустоту копировать. Копировать лица. Копировать имена. Копировать память.

Эйнар смотрел в лицо Корвуса, не отводя взгляда. Оно было спокойным — не безмятежным, а спокойным той особенной, военной тишиной, когда человек принял свою судьбу и не собирается её менять. Губы шевелились, произнося одно слово. Одно имя. Одно напоминание.

«Помни».

Эйнар выхватил обсидиан и рубанул по зеркалу.

XI

Клинок вошёл в бронзу, как в масло.

Металл треснул, и из трещины хлынула не пыль — тьма. Чёрная, маслянистая, пульсирующая. Она вырвалась наружу, обвила руку Эйнара, поползла к плечу, к шее, к лицу. Она была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как лёд, как смерть, как пустота. Она хотела войти в него. Заполнить его. Стать им.

Он не отступил.

Рванул клинок вверх, и зеркало разлетелось на две неровные половины. Осколки брызнули в разные стороны, звеня, как капли дождя, как капли крови, как капли времени. Они падали на чёрную, мёртвую землю, вонзались в неё, как ножи, как колья, как память.

Из осколков, из их глубины, начали выходить фигуры.

Не одна — десятки. Сотни. Двойники. Те, кого Корвус запомнил. Те, кого пустота скопировала. Те, кто ждал своего часа в глубине зеркал, в темноте, в пустоте.

Они были разными: мужчины, женщины, старики, дети. У некоторых были лица, которые Эйнар узнавал — Харальд, Торкель, даже Лис. У других — гладкие овалы, ещё не сформировавшиеся, ещё не выбравшие, кем стать.

— Рубите! — крикнул Эйнар, и он бросился вперёд.

XII

Он не использовал дар.

Не смотрел в их глаза. Не вспоминал их имена. Не пытался напомнить им, кто они. Потому что они не были никем. Никогда не были. Пустые оболочки. Глиняные куклы. Отражения, которые забыли, что они — только отражения.

Он рубил.

Левой рукой, на которой крепко сидел протез с обсидиановым клинком. Удары были короткими, резкими, без замаха — экономные движения, которые он отработал на утренней тренировке, когда рубил старую, искривлённую сосну, и дерево умирало под его клинком, как умирали сейчас эти тени.

Раз — двойник теряет голову.

Два — двойник теряет руку.

Три — двойник рассыпается ещё до того, как его ноги касаются земли.

Двойники падали, рассыпались, превращались в пыль. Но на их месте появлялись новые. Из зеркала, из земли, из воздуха. Пустота не знала усталости. Пустота не знала страха. Пустота не знала сомнений. Она просто копировала. Копировала лица тех, кто стоял перед ней. Копировала движения тех, кто пытался её убить. Копировала память тех, кто когда-то смотрел в неё и не отвёл взгляд.

— Их слишком много! — крикнул Рагнар, отступая к деревьям. Его меч блестел в свете, но на лезвии уже была пыль — серая, маслянистая, мёртвая. Он сбивал её ударом о ствол сосны, но она возвращалась, прилипала к рукам, к лицу, к глазам.

— Тогда работайте быстрее! — ответил Эйнар, не оборачиваясь.

Он врубился в самую гущу.

Лезвие мелькало перед его глазами, как чёрная молния. Рубка справа — двойник теряет ногу. Рубка слева — двойник теряет туловище. Удар снизу — двойник рассыпается ещё до того, как понял, что его ударили.

Пыль летела в лицо, забивалась в рот, в глаза, в уши. Она была везде. Она была в воздухе, в земле, в нём самом. Эйнар не останавливался. Не вытирал лицо. Не моргал. Только рубил. Только убивал. Только помнил, зачем он здесь.

В какой-то момент он перестал считать. Перестал думать. Перестал чувствовать. Остался только клинок. Только рука. Только цель.

XIII

Бой длился полчаса.

Может быть, час. Эйнар потерял счёт времени. В какой-то момент двойники перестали появляться — зеркало было разбито окончательно, осколки лежали на земле, чёрные, мёртвые, пустые. Поляна была покрыта слоем серой пыли, в которой утопали сапоги по щиколотку.

Эйнар стоял в центре, тяжело дыша, но не сгибаясь.

Его обсидиановый клинок был чистым, как и в начале боя. На протезе не было ни царапины. Только пыль на одежде и усталость в мышцах — та хорошая, здоровая усталость, которая приходит после долгой работы, а не после платы, не после дара, не после пустоты.

— Жив? — спросил Рагнар, подходя к нему. Его голос был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным.

— Жив, — ответил Эйнар.

— Ранен?

— Нет.

Он опустил клинок, посмотрел на свои руки. Правая — целая, сильная, сбитая в костяшках. Левая — культя, защищённая кожей протеза. Никаких трещин. Никакого стекла. Никакой платы.

Ирис подошла, провела пальцами по его лицу, стирая пыль со щёк. Её пальцы дрожали — не от страха, от облегчения. Такое огромное, такое полное, такое абсолютное, что оно не помещалось в слова. Оно было видно в каждой морщинке, в каждом дрожащем пальце, в каждом прерывистом вздохе.

— Ты не использовал дар, — сказала она.

— Не понадобился, — ответил он.

— Ты не платил.

— Нечем было платить.

Он посмотрел на обсидиан. Чёрный, маслянистый, пустой. Он не отражал свет, не отражал лица, не отражал пустоту. Он просто был. Оружие. Инструмент. Память.

— Сегодня я просто рубил, — сказал он. — И этого хватило.

Часть четвёртая. Пыль и тишина

XIV

Лагерь разбили у ручья, в полумиле от поляны. Место было открытым, продуваемым всеми ветрами, но вода была чистой, а берег — ровным, без камней и корней. Эйнар приказал выставить двойные дозоры — не столько против двойников, сколько против страха, который мог вернуться в лагерь вместе с темнотой.

Страх был худшим врагом. Он не имел формы, не имел лица, не имел клинка, но убивал вернее любого оружия. Он заставлял людей слышать шаги там, где их не было, видеть тени там, где падал только свет, вспоминать имена тех, кого лучше было забыть.

Эйнар сел у костра — большого, жаркого, сложенного из сухих сосновых веток, которые трещали и стреляли искрами. Положил обсидиан на колени и принялся его чистить, хотя клинок был чистым. Просто нужно было делать что-то руками. Просто нужно было занять мысли. Просто нужно было не смотреть на восток, где уже сгущались сумерки.

Лис принесла ведро воды, плеснула себе на лицо, отмывая пыль. Её единственный глаз блестел в свете углей — живой, острый, почти хищный. Она смотрела на Эйнара, и в её взгляде было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Уважение.

— Ты был прав насчёт оружия, — сказала она. — Оно работает.

— Потому что оно не отражает, — ответил Эйнар. — Двойники не видят себя в нём. Они не могут скопировать удар, который не видят.

— А если они научатся?

— Тогда мы придумаем что-нибудь другое.

Он закрепил клинок на поясе, поднялся. Ноги не дрожали. Спина не болела. Он чувствовал себя так, как не чувствовал себя много месяцев — с тех пор, как впервые коснулся Стекла и начал платить. Сегодня он не заплатил ничего. И это было главным.

XV

Ирис ждала его у шатра.

Она развела небольшой костёр — аккуратный, сложенный из мелких веток и сухой травы, чтобы давал больше тепла и меньше дыма. Вскипятила воду в старом, почерневшем от копоти котелке, заварила травы. Протянула кружку — горячую, пахнущую мятой и чабрецом, с добавлением коры ивы от лихорадки и корня солодки для вкуса.

— Ты сегодня другой, — сказала она, когда он сел рядом.

— Я сегодня не боялся, — повторил он.

— Ты не боялся и раньше. Но раньше ты выглядел так, будто несёшь на себе весь мир. А сегодня... ты двигался легко. Как раненый зверь, который наконец зализал раны и снова может бежать.

Он отпил отвар, помолчал. Горячая жидкость обожгла горло, разлилась теплом по груди, по животу, по ногам. Хорошо. Живо. Настояще.

Потом посмотрел на свою правую руку — здоровую, целую, с длинными пальцами, которые умели держать не только посох, но и меч. Кожа на ладони была грубой, покрытой мозолями, но живой. Тёплой. Настоящей.

— Я думал, что без дара я никто, — сказал он тихо. — Что только Стекло делает меня сильным. Что только память о мёртвых даёт мне право вести живых. А сегодня я понял: я — это я. Даже без отражений. Даже без видений. Даже без платы. Я могу взять клинок и пойти вперёд. И этого достаточно.

Ирис сжала его руку — правую, живую, тёплую. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — переплелись с его пальцами, и в этом переплетении, в этой тесноте, в этой боли, было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память.

— Этого достаточно, — сказала она.

Они сидели у костра, глядя на восток, туда, где за лесом, за горами, за перевалами ждал Чёрный Пик. Или то, что от него осталось. Ждал Корвус. Ждала пустота. Ждал конец — или начало.

Эйнар не боялся. Он был готов.

XVI

Ночью двойники не пришли.

Тишина стояла плотная, но не враждебная — усталая, как после долгой битвы, когда обе стороны зализывают раны и пересчитывают потери. Луна скрылась за облаками, звёзды погасли — или их не было с самого начала. Только тьма. Только холод. Только ожидание.

Люди спали — кто в шатрах, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла. Кто-то похрапывал, кто-то стонал во сне, кто-то просто лежал с открытыми глазами, глядя в чёрное, звёздное небо, и ждал рассвета.

Эйнар не спал.

Сидел у затухающего костра, чистил обсидиан, проверял протез, перебирал ремни, которые могли ослабнуть после боя. Ирис дремала рядом, положив голову ему на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она спала — или притворялась, что спит.