Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 7

— Они ударят, — сказала Лис, и это был не вопрос — утверждение. — Они учатся. Вчера они были слепыми и глупыми. Сегодня они будут умнее. Быстрее. Опаснее.

Она опустилась на корточки, провела пальцами по земле. Следов не было. Никаких. Ни человеческих, ни звериных, ни тех — неправильных, чёрных, маслянистых, которые оставляли двойники. Земля была чистой, мёртвой, пустой. Как будто здесь никогда никто не ходил. Как будто ущелье само ждало. Как будто оно было живым.

— Они уже здесь, — сказала Лис, поднимаясь. — Я чувствую. Не вижу — чувствую. Холод. Тишину. Ожидание.

Эйрик кивнул. Он тоже чувствовал. Слишком хорошо. Слишком отчётливо. Слишком больно.

— Возвращаемся, — сказал он. — Надо предупредить Эйнара.

III

На обратном пути они нашли тело.

Оно лежало у подножия большого, замшелого валуна, в той самой расселине, где Лис вчера нашла след Эйрика. Молодой парень из «Серых Волков», которого звали Торкель — тот самый, что пережил нападение двойников три дня назад, тот самый, чьё лицо рассыпалось, а потом собралось заново, тот самый, который после боя не мог смотреть в зеркала. Он лежал на спине, его глаза были открыты, и в них — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — застыл ужас. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Ужас перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты. Перед тем, что ты — ошибка, исключение, то, чего не должно было быть.

Горло было перерезано — от уха до уха, глубоко, почти до позвоночника. Но крови не было. Ни капли. Как будто кто-то выпил её, или она испарилась, или её никогда не было. Рана зияла, чёрная, маслянистая, и из неё, из этой бездны, пульсировал слабый, голубоватый свет. Свет, который Лис знала слишком хорошо. Свет Стекла. Свет пустоты. Свет платы.

Лис опустилась на колени, не касаясь тела. Пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — зависли в дюйме над раной, не разрушая её. Она изучала края, глубину, рисунок. Порез был слишком ровным, слишком чистым, слишком правильным. Не нож. Не меч. Не копьё. Что-то другое. Что-то, что режет не плоть — память.

— Они не просто убили его, — сказала Лис, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Они стёрли его. Имя. Память. Душу. Всё, что делало его человеком. Осталась только оболочка. Пустая. Холодная. Мёртвая.

Эйрик стоял рядом, сжимая посох так, что костяшки побелели. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он не плакал. Не кричал. Не молился. Он смотрел на тело Торкеля, и в его глазах — тёмных, живых, человеческих — было что-то, чего Лис не видела раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Вину.

— Я знал, что они придут, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Я знал, что они не остановятся. Я знал, что кто-то умрёт. Я должен был предупредить. Раньше. Сильнее. Громче. Но я молчал. Потому что боялся. Боялся, что вы не поверите. Боялся, что вы прогоните меня. Боялся, что я останусь один. Снова.

Лис поднялась, стряхнула с коленей налипшую грязь. Её единственный глаз был острым, почти безумным. Она смотрела на Эйрика, и в её взгляде не было жалости. Была ярость. Холодная, тяжёлая, почти невыносимая ярость человека, который устал смотреть, как умирают те, кого он не успел спасти.

— Ты проводишь нас обратно, — сказала она, и это был не вопрос — приказ. — Ты расскажешь Эйнару всё, что знаешь. Каждую деталь. Каждый страх. Каждое сомнение. А потом — ты пойдёшь с нами в ущелье. И если мы умрём — ты умрёшь первым. Это твоя плата. За десять лет молчания. За десять лет страха. За десять лет бегства.

Эйрик смотрел на неё долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, — сказал он. — Я заплачу. Как он. Как вы. Как все.

IV

Эйнар выслушал их молча, не перебивая, не задавая вопросов. Сидел на камне у потухшего костра, его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

Рядом с ним стояли Рагнар и Ворн, их лица были бледными, почти белыми, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. «Серые Волки» — двести человек в чёрных, потёртых доспехах, с волчьими головами на нашивках — замерли в молчании, ожидая приказа. Ирис стояла в трёх шагах, её руки были скрещены на груди, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была тревога. Альрик сидел у контейнера с пылью Стекла, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду.

— Три уровня атаки, — повторил Эйнар слова Эйрика, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Сверху — стрелки. Сбоку — копейщики. Снизу — те, кто пойдёт в лоб. Если они ударят одновременно — мы не выдержим и четверти часа. Значит, мы не дадим им ударить одновременно.

Он поднялся, подошёл к карте, которую Лис набросала углём на плоском камне. Ущелье было изображено схематично — три входа, три уровня, три точки засады. Эйнар обвёл их пальцем — правой рукой, живой, сильной, с длинными, сбитыми в костяшках пальцами.

— Мы не разделяемся, — сказал он, и слово это прозвучало как приговор, как правда, как надежда. — Двойники копируют наши движения. Разделение — это удвоение врага. Мы идём плотной колонной. «Серые Волки» — в кольцевую оборону. Лис, Эйрик — в авангарде. Ирис, Альрик — в центре. Я — в центре. Я буду приманкой.

— Нет, — сказала Ирис, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты не можешь быть приманкой. Ты — командир. Если ты умрёшь — мы останемся без цели. Без имени. Без надежды.

— Если я не буду приманкой, — ответил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность, — они ударят по слабым. По раненым. По тем, кто не может защитить себя. Я не допущу этого. Я — тот, кого они хотят. Я — память. Я — имя. Я — дверь. Пусть приходят ко мне.

Он замолчал. Тишина стала плотной, как смола. Люди переглядывались, но никто не говорил. Только ветер шумел в скалах, и где-то далеко, на востоке, сгущались тучи — серые, тяжёлые, почти чёрные. Они обещали снег. Или дождь. Или то и другое вместе. Неважно.

— Выступаем через час, — сказал Эйнар. — Всем приготовиться.

---

Часть вторая. Вход в пасть

V

Отряд двинулся в ущелье, когда солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, но не принеся тепла. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй, и в этом ветре, в этом холоде, в этом ожидании было что-то, от чего даже «Серые Волки», видавшие виды, замерли на месте.

Эйнар шёл первым. Без посоха. Без щита. Только обсидиановый клинок на поясе и нож в сапоге — короткий, широкий, с чёрной рукоятью, который он носил ещё с Серых Холмов. Его шаги были быстрыми, уверенными, почти лёгкими. Он не опирался ни на кого, не хромал, не задыхался после первых же сотен метров. Воздух входил в лёгкие полной грудью, без хрипов, без кашля, без той липкой, чёрной мокроты, которая раньше оставляла на губах вкус пустоты.

За ним шла Ирис — с сумкой бинтов и мазей через плечо, с ножом на поясе, с тревогой в глазах, которую она прятала за маской спокойствия. Её лицо было бледным, но не болезненно-бледным, а той особенной, военной бледностью, когда человек давно не спал, но держится на одной воле, на одной надежде, на одном имени. За ней — Альрик, нёсший мешок с пылью Стекла. Мешок был старым, кожаным, перетянутым ремнями, и в нём, в этой глубине, в этом ожидании, пульсировало что-то чёрное, маслянистое, живое.

Слева — Лис, её единственный глаз сверкал в сером свете, как уголь, как лезвие, как надежда. Правая рука лежала на рукояти ножа, готовая выхватить его в любой момент. Она не смотрела под ноги — она смотрела вперёд, в глубину ущелья, где тени сгущались и обретали форму. Справа — Эйрик, его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, живых, человеческих — не было страха. Была решимость. Он обещал заплатить. Он собирался заплатить.

«Серые Волки» растянулись цепью, прочёсывая ущелье. Чёрные, потёртые доспехи, волчьи головы на нашивках, мечи и копья наготове. Они не разговаривали. Не перешёптывались. Не кашляли. Только шаги. Только дыхание. Только тишина, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

VI

Стенки ущелья были чёрными, маслянистыми, блестящими в свете тусклого, полуденного солнца, как зеркало, как лёд, как пустота. Кое-где в них были вмазаны зеркальные панели — старые, потускневшие, покрытые тёмной, маслянистой патиной. В них ничего не отражалось. Только пустота. Только ожидание. Только страх.

Эйнар шёл, и его взгляд скользил по этим зеркалам, но не задерживался. Он знал: нельзя смотреть в них слишком долго. Иначе увидишь не себя — пустоту. А когда увидишь пустоту — она увидит тебя. И тогда — конец. Или начало. Какая разница?

Альрик, шедший в центре колонны, вдруг остановился. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на одно из зеркал — большое, ростовое, вделанное в стену на высоте человеческого роста. В нём ничего не отражалось. Только чёрная, маслянистая глубина. Но в этой глубине, в этом ожидании, в этой пустоте, Альрик видел то, чего не видели другие.

— Там кто-то есть, — сказал он, и голос его был сухим, шуршащим, как осенние листья. — Не живой. Не мёртвый. Что-то между. Оно смотрит на нас. Оно ждёт. Оно знает наши имена.

Эйнар подошёл к зеркалу, остановился в шаге. Коснулся поверхности правой рукой. Металл был холодным — не просто холодным, а абсолютно холодным, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. В отражении — того, что должно было быть отражением, — он увидел не себя. Молодого, целого, с двумя руками и живыми глазами. С каштановыми волосами, в которых не было седины. С лицом, которое не помнило страха. Увидел тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

— Наблюдатель, — прошептал он, и имя это прозвучало не как вопрос — как утверждение. — Ты здесь. Ты всегда здесь. Ты смотришь. Ты ждёшь. Ты помнишь. Зачем? Почему ты не оставишь меня? Почему ты не дашь мне умереть? Почему ты не дашь мне исчезнуть?

Тень не ответила. Только рука на плече стала тяжелее. Только пустота внутри стала глубже. Только тишина стала плотнее.

— Не смотри в него, — сказала Ирис, подходя к нему и дёргая за плечо. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — впились в его правую руку, отрывая от зеркала. — Не смотри, Эйнар. Это ловушка. Они хотят, чтобы ты смотрел. Хотят, чтобы ты помнил. Хотят, чтобы ты стал таким, как Корвус.

Эйнар убрал руку. Зеркало осталось чёрным, маслянистым, пустым. Только лёгкая рябь на его поверхности — как круги на воде после брошенного камня — напоминала о том, что здесь кто-то был. Или не был. Или был, но перестал.

— Мы идём дальше, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — И не смотрим в зеркала. Смотреть только на живых. Смотреть только друг на друга. Смотреть только вперёд.

VII

Они вошли в самую узкую часть ущелья, когда солнце стояло в зените. Здесь стены сходились так близко, что небо превращалось в тонкую, дрожащую щель, похожую на трещину в старом, зажившем стекле. Ширина прохода не превышала десяти шагов — можно было идти только по три человека в ряд. Справа и слева — чёрные, маслянистые стены, блестящие в свете факелов, которые зажгли «Волки», потому что дневной свет сюда почти не проникал. Сверху — узкая, дрожащая щель. Снизу — каменистая тропа, скользкая от утренней росы, с острыми выступами, которые норовили подвернуть ногу.

Эйнар поднял руку — сигнал остановки. Отряд замер. Только дыхание, только запах пота и старой кожи, только шелест факелов. Он прислушался. Где-то впереди, за поворотом, за стеной, за камнем, было движение. Не шорох — дыхание. Тихое, ровное, почти механическое. Кто-то ждал. Кто-то знал, что они придут. Кто-то готовился.

— Они здесь, — сказал он, и он вынул обсидиановый клинок. Чёрная сталь блеснула в свете факелов, но не отразила их — только впитала, превратила в тьму, в пустоту, в ожидание. — К бою.

«Серые Волки» сомкнули щиты. Двести человек в чёрных, потёртых доспехах, с волчьими головами на нашивках, замерли в кольцевой обороне. Копья смотрели вверх, мечи — в стороны, арбалеты — вперёд. Лис и Эйрик вышли в авангард, их ножи блестели в свете факелов. Ирис и Альрик — в центре, за щитами. Эйнар — впереди всех, его обсидиановый клинок был направлен в темноту.

Тишина стала плотной, как смола. Люди замерли, прислушиваясь к собственному сердцу, которое колотилось где-то в горле. Даже факелы горели тише, как будто боялись спугнуть смерть, которая уже выбрала своих жертв.

А потом — тишина лопнула.

---

Часть третья. Тройной удар

VIII

Первая стрела прилетела из ниоткуда — из темноты, из пустоты, из той самой чёрной, маслянистой глубины, которая жила в зеркалах. Она была чёрной, как обсидиан, как пустота, как память, и летела прямо в грудь Эйнара. Он успел уйти в сторону — резко, почти инстинктивно, и стрела вонзилась в камень, где только что была его голова. Камень треснул — не от удара, от прикосновения. Чёрная, маслянистая трещина поползла по его поверхности, как корень, как вена, как трещина на Стекле. Камень не раскололся — он умер. Стал серым, трухлявым, рассыпался в пыль. Пыль запела — высоко, тоскливо, почти по-человечески.

— Сверху! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Они на стенах!

Эйнар поднял голову. На выступах, на высоте тридцати, сорока, пятидесяти футов, стояли фигуры. Чёрные, маслянистые, почти неразличимые на фоне чёрного камня. Их лица были скрыты капюшонами, но Эйнар знал: под капюшонами нет ничего. Только пустота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. В их руках были арбалеты — такие же чёрные, такие же маслянистые, такие же пустые. Они стреляли не болтами — тьмой. Тьмой, которая убивала не тело — память.

Вторая стрела. Третья. Четвёртая. Они летели сверху, как чёрный дождь, как проклятие, как конец. «Серые Волки» подняли щиты, но тьма проходила сквозь дерево и железо, как нож проходит сквозь воду. Она не ранила плоть — она выжигала воспоминания. Те, в кого попадала стрела, падали на землю, их глаза становились пустыми, их лица — гладкими, как стекло, как лёд, как пустота. Они не кричали. Не стонали. Не молились. Они просто забывали, кто они. И умирали.

— Не вдыхать! — крикнула Ирис, и она бросилась к раненому, но было поздно. Его лицо уже было чёрным, почти обугленным, и изо рта шла пена — чёрная, маслянистая, пульсирующая. — Это не просто тьма. Это скверна. Она убивает память. Не дайте ей коснуться вас!

Эйнар рванул вперёд, к стене, туда, откуда летели стрелы. Его ноги — сильные, здоровые, настоящие — несли его быстро, почти бесшумно. Обсидиановый клинок в правой руке мелькнул чёрной молнией, разрубая очередную стрелу в воздухе. Стрела рассыпалась в пыль, и пыль запела — громко, отчаянно, почти болезненно. Но он не слушал. Он смотрел вверх, туда, где на выступе стоял стрелок — чёрный, маслянистый, пустой.

— Эйнар, стой! — крикнул Рагнар, но было поздно.

IX

Эйнар прыгнул. Не на стену — на выступ, который нависал над тропой на высоте десяти футов. Пальцы правой руки — живые, сильные, с длинными, сбитыми в костяшках пальцами — вцепились в край, подтянули тело вверх. Левая рука, скрытая протезом, ударила по камню, и металлические кольца внутри кожаного раструба заскрежетали, но выдержали. Он перекатился через край, оказался на выступе, лицом к лицу с двойником-стрелком.

Двойник был выше его, шире в плечах, с неестественно длинными руками и пустыми глазницами. Его арбалет был уже взведён, и чёрный болт смотрел прямо в грудь Эйнара. Но он не стрелял. Он ждал. Изучал. Копировал.

Эйнар не дал ему времени. Он рубанул снизу вверх, целя в арбалет. Обсидиановый клинок встретил чёрное дерево, и арбалет треснул, рассыпался в пыль, не успев выстрелить. Двойник отшатнулся, его пустые глазницы расширились — не от страха, от удивления. Он не ожидал, что кто-то сможет двигаться так быстро. Не ожидал, что кто-то не побоится прыгнуть. Не ожидал, что кто-то заплатит.

Второй удар — в грудь. Обсидиан вошёл в чёрную, маслянистую плоть, как в масло. Двойник замер. Его тело — плотное, глиняное, почти монолитное — начало трескаться по всей поверхности, как старая, пересохшая земля, которую полил дождь. Трещины шли от груди к лицу, от лица к ногам. Он рассыпался не сразу — кусками, которые падали на камень и превращались в пыль ещё до касания. Пыль запела — громко, отчаянно, почти болезненно. Пыль пела о том, кто помнил. О том, кто не сдался. О том, кто заплатил.

Эйнар не слушал. Он уже прыгал вниз, на тропу, где «Серые Волки» отбивали вторую волну атаки.

X

Двойники шли с флангов. Они вышли из боковых расселин — не тени, не призраки, а точные копии «Серых Волков». Те же лица, та же броня, те же мечи. Но глаза были пустыми — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками, в которых не было ни страха, ни надежды, ни памяти.

Рагнар первым встретил своего двойника. Тот был точной копией — грубое, обветренное лицо, глубокий шрам через левую щёку, тяжёлый, двуручный меч в руках. Он двигался так же, как Рагнар. Дышал так же. Даже хрипел так же, когда заносил меч для удара.

— Кто ты? — крикнул Рагнар, отбивая удар. Мечи встретились с грохотом, искры посыпались во все стороны, как звёзды, как осколки, как слёзы.

— Я — ты, — ответил двойник, и его голос был голосом Рагнара — низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Только без страха. Без сомнений. Без памяти. Я — лучше.

Он рубанул слева, справа, сверху. Рагнар едва успевал блокировать. Двойник был быстрее. Сильнее. Точнее. Он не уставал. Не колебался. Не боялся. Он был идеальной копией — без слабостей, без потерь, без имени.

— Ты не я! — крикнул Рагнар, отступая. — Я помню Терновую Гриву! Я помню, как мы стояли у ворот, и никто не открывал! Я помню, как умирали мои братья! Ты не помнишь! Ты — пустота!

Двойник замер. На секунду — на миг, на то самое мгновение, которое отделяет жизнь от смерти, память от забвения, отражение от пустоты, — в его пустых глазах мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя.

Рагнар не ждал. Он рубанул по шее двойника, и тот рассыпался в пыль, не успев даже вскрикнуть.

XI

Эйнар пробивался к центру, туда, где Ирис и Альрик держали оборону. Обсидиановый клинок в его правой руке мелькал чёрной молнией, и каждый удар находил цель. Двойники падали, рассыпались, превращались в пыль, но на их месте появлялись новые. Из расселин, из зеркал, из самой земли. Пустота не знала усталости. Пустота не знала страха. Пустота не знала сомнений.

Лис сражалась спина к спине с Эйриком. Её нож блестел в свете факелов, и на лезвии не было пыли — она сбивала её резкими, короткими движениями, чтобы клинок не затуплялся. Эйрик рубил посохом — старым, потрескавшимся, обмотанным кожей там, где ладонь натирала мозоли. Посох не был оружием, но в его руках он убивал не хуже меча. Каждый удар приходился в голову, в шею, в грудь — туда, где пустота держалась крепче всего.

— Их слишком много! — крикнул кто-то из «Волков», и в его голосе был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Страх перед тем, что ты не успеешь. Не сможешь. Не выживешь.

— Тогда работайте быстрее! — ответил Эйнар, не оборачиваясь.

Он врубился в самую гущу. Лезвие мелькало перед его глазами, как чёрная молния. Рубка справа — двойник теряет голову. Рубка слева — двойник теряет туловище. Удар снизу — двойник рассыпается ещё до того, как понял, что его ударили. Пыль летела в лицо, забивалась в рот, в глаза, в уши. Она была везде. Она была в воздухе, в земле, в нём самом. Эйнар не останавливался. Не вытирал лицо. Не моргал. Только рубил. Только убивал. Только помнил, зачем он здесь.

XII

Третья волна пришла из ниоткуда — не сверху, не с флангов, а из самой земли. Из чёрной, маслянистой трещины, которая разверзлась в центре тропы, вырвалась тьма. Густая, почти осязаемая, она поднялась в воздух, закружилась, как смерч, и из неё начали выходить фигуры. Не двойники — тени. Чёрные, маслянистые, с неестественно длинными руками и пустыми глазницами. Они не копировали лица — они были самой пустотой, самой смертью, самым концом.

Эйнар замер. Впервые за сегодняшний бой он почувствовал холод. Не тот, который пробирает до костей, — другой. Холод, который пробирает до пустоты. До памяти. До имени.

— Отходите! — крикнул он, и голос его прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Это не двойники! Это тени! Их нельзя убить клинком! Только Стекло! Только память!

Но Стекла не было. Была только пыль. Серый, маслянистый, почти мёртвый пепел в мешке Альрика. Пыль, которая не пела. Пыль, которая молчала. Пыль, которая ждала.

— Альрик! — крикнул Эйнар, и он бросился к старому хранителю. — Открой мешок! Пыль нужна мне! Сейчас!

Альрик не колебался. Его пальцы — тонкие, бледные, с суставами, которые выпирали, как камни из высохшей земли — развязали ремни. Мешок открылся. Пыль — серая, маслянистая, мёртвая — хлынула наружу, но не рассыпалась, как обычная пыль. Она закружилась в воздухе, как маленький, серый смерч, и в её глубине, в этом ожидании, в этой пустоте, замерцал свет. Холодный, голубоватый, пульсирующий. Свет Стекла. Свет пустоты. Свет памяти.

Эйнар протянул правую руку — живую, сильную, с длинными, сбитыми в костяшках пальцами — и коснулся пыли.

---

Часть четвёртая. Гнев памяти

XIII

В этот же миг мир изменился.

Не постепенно, как меняется день, когда солнце уходит за горизонт и тени становятся длиннее, а тишина — глубже. И не внезапно, как обрывается струна на старых гуслях, когда пальцы музыканта застывают в последнем аккорде, а эхо ещё дрожит в воздухе, но уже неживое, не тёплое, не настоящее. Мир изменился так, как меняется лицо умирающего, когда боль уходит и остаётся только тишина. Он стал прозрачным. Или не прозрачным — пустым. Или не пустым — ожидающим.

Эйнар видел всё. Каждый камень, каждую трещину, каждую тень. И он видел нити. Тысячи, десятки тысяч, миллионы тончайших, серебристых нитей, которые переплетались, расходились, сходились в узлы, обрывались, начинаясь заново. Нити были живыми. Они пульсировали — в такт его дыханию, в такт его сердцу, в такт той пустоте, которая жила внутри него. Но теперь — среди этих нитей, в этой паутине, в этом ожидании — он увидел не только вероятности. Он увидел тени. Тех, кто стоял перед ним. Тех, кто пришёл убивать. Тех, кто забыл, кем был.

Он коснулся нити, которая вела от самой большой тени к земле, к ущелью, к пустоте. Нити были чёрными, маслянистыми, почти живыми. Они пульсировали не в такт его сердцу — в такт чему-то другому, что было старше времени. Чему-то, что помнило то, что забыли боги. Чему-то, что ждало своего часа. Он не оборвал её. Не разорвал. Не вырвал. Он вспомнил.

Он вспомнил Терновую Гриву. Снег, кровь, крики. Мать, которая бросила ему сапоги отца. Хельгу, которая влила в него настойку немоты. Вспомнил вкус пепла на языке. Вспомнил, как стоял на коленях у ворот, и ветер дул в спину, и никто не оглянулся. Вспомнил Ирис, которая появилась потом, в лесу, у капкана. Которая сказала: «Я тоже не совсем обычная». Которая не испугалась его дара. Которая не отшатнулась от его пустоты.

Он вспомнил имена. Все имена. Тех, кто умер в Серых Холмах. Тех, кто умер в лагере Гарма. Тех, кто умер в Зеркальном Склепе. Тех, кто умер в зале Хранителя. Тех, кто умер в ущелье. Тех, кто умер в катакомбах. Тех, кто умер в Чёрном Пике. Тысячи имён. Десятки тысяч. Миллионы. Все, кого он помнил. Все, кого он нёс в своей памяти, как бремя, как плату, как имя.