Кураку. Зло. Остров вечного счастья. Часть 3

Клубы дыма поплыли над головой министра обороны.

— Люди — это всего лишь инструмент, Вондерланд. Пластилин, из которого можно вылепить что угодно. Ты хочешь подарить им счастье, взрастить в них индивидуальность и любовь…

Зал походил на гигантскую адскую жаровню. Крики и плач, переходящие в стоны и хрипы, слились в один ужасающий хор. Тем, кому не повезло умереть от взрыва и удушья, горели заживо. Огонь не щадил никого. Кожа жертв покрывалась волдырями и отслаивалась. Матери накрывали собой детей, но жар напалма буквально склеивал их тела, превращая в уродливые скульптуры.

— …Но это приведёт к краху государства ещё быстрее. Лишь разрушение личности позволит нам поставить военную машину власти на рельсы. Мы докажем своё превосходство, вернём утраченные территории и подготовим надёжную защиту для Вотерланда — будущего оплота элиты…

— Кодо! — закричал отец, с трудом сбросив с себя загоревшуюся одежду. — Кодо! — Он закашлялся и отполз в угол.

Всюду лютовало пламя, из которого доносились крики боли.

— Папа! — раздался крик Кодо из противоположного угла.

— …Я не позволю тебе сократить военные расходы. — Штаер нахмурился и сжал кулак. В его холодных глазах отразилась далёкая молния. — Более того, я заставлю тебя их повысить, даже если придётся пожертвовать десятками тысяч людей.

И тут в окно кабинета влетела маленькая, напуганная грозой птичка. Не рассчитав траекторию полёта, она врезалась в стену и упала на пол.

Ползком Канашикава пробирался к сыну, стараясь не смотреть на трупы вокруг. Едкий дым, наполняя лёгкие смертельным ядом, не давал дышать. На помощь пришли валявшиеся на полу бутылка с водой и носовой платок. Канашикава смочил его и прижал ко рту, чтобы оставаться в сознании. Он слышал сдавленный крик сына и не мог сдаться.

— …Политикам не нужны любовь и сострадание. — Штаер наклонился, схватил беззащитную птаху и зажал её в кулаке. Сердце бедняжки колотилось, как будто хотело пробить грудку. — Благодаря Сионе Като идеология абсолютизма уже набирает обороты. Те, кто сейчас нас презирает, скоро будут хлопать в ладоши и смотреть нам в рот…

Кодо задыхался и больше не мог кричать, но отец вовремя добрался до него и приложил платок к его рту.

— Сынок, — прошептал Канашикава и закашлялся снова. — Прости меня.

В горящих развалинах кинозала остались лишь они двое.

Держа платок, Канашикава чувствовал, как слабеют мышцы, закрываются глаза, но до последнего верил, что кто-нибудь придёт и вытащит сына из этого ада. Прошли секунды, и его тело безжизненно обмякло.

Кодо коснулся ладонью застывшего отцовского лица, сделал вдох и опустил голову на его плечо.

«За что нас так, папа?»

Сердце Кодо остановилось.

А «Соколы» стояли возле пожарного выхода, опустив глаза в пол. Ведж доложил о взрыве, обвинив во всём полоумного Виктора Клеща. При этом он понимал, что больше никогда не посмотрит на себя в зеркало, ведь оно будет отражать душегуба.

— …В этой цепочке каждый будет знать своё место!

Штаер втянул дым и выпустил его в морду птички.

Птаха запищала, но Штаер не собирался её отпускать. Он посмотрел на тлеющий в руке окурок, ухмыльнулся и потушил его прямо о голову беззащитного существа.

— Я покажу тебе, Вондерланд, что такое власть.

Тонкий птичий крик боли наполнил кабинет.

***

Среди пламени в центре зала возникла фигура — та самая, которую видели Кодо и Харука в зеркале. Неизвестный покачал головой и приложил ладонь к левой стороне груди. Его сердце билось так громко, будто кто-то внутри стучал в барабан.

— Я хотел бы, чтобы каждый рождался лишь для счастья, — произнёс он замогильным тоном. — Я хотел бы не видеть ваших страданий и слёз. Но так решили небеса. Вы страдаете при жизни, страдаете после смерти. Загубленные мечты, уничтоженные желания, горькие разочарования — похоже, из этого состоит человеческая жизнь. Но раз я здесь, то не оставлю вас в этот скорбный час. — Он сбросил бурнус и расправил два чёрных крыла. Его тело было обмотано пропитанными свежей кровью бинтами. — Я заберу тоску, заберу боль.

Перед его глазами к потолку медленно тянулись голубоватые огни, оставляя за собой сверкающие лазурные хвосты. В огнях были лица детей, подавленные, печальные, заплаканные.

— Мама! Мама, где ты?

— Я хочу играть с братиком!

— Где мой медвежонок? Я не смогу без него уснуть.

— Мой день рождения… Его не будет?

Каждый голосок, проникавший небывалой тоской и жуткой безысходностью в сердце неизвестного, заставлял его стонать жутким хриплым басом. Всё сильнее дрожало его тело, а из глазниц шлема потекла кровь, вначале маленькими каплями, потом струями. Костлявой кистью неизвестный порвал бинты, вцепился в иссохшую, покрытую бурой биомассой грудину и с рёвом умирающего зверя отсоединил от неё рёбра.

Огромное багровое сердце источало странную ауру. С каждым сокращением оно выбрасывало всё больше крови в обволакивавшую его паутину сосудов, уродливо расширяя их до неестественной величины.

Взмыв под потолок, существо развело руки в стороны и создало магический вихрь, закруживший души погибших в прощальном танце. Дети прижимались к родителям, сёстры к братьям, жёны к мужьям — поцелуи, крепкие объятия и улыбки сквозь слёзы…

Сосуды в груди неизвестного лопались один за другим, обливая сердце кровью.

— Я чувствую вас как никто другой, — громыхал его бас. — Ваша боль пусть войдёт в мои вены, а тоска заполонит мой разум. Пусть вашими слезами плачу я, а сердце моё стучит с вашими в унисон.

Души кружились, не переставая любоваться друг другом, но их время в мире живых истекало. Силы покидали неизвестного: дыхание тяжелело, ритм сердца сбился, с крыльев медленно облетали перья, как листья с дерева.

— Чистилище ждёт вас, — прохрипел он и, сложив крылья, стал частью дыма.

Чувствуя, что вихрь слабеет, Канашикава, державший своих детей за руки, крепко прижал их к себе.

— Папочка, — прошептала Харуко. — Спасибо… тебе.

— Папа, — прошептал Кодо. — Ты самый лучший на свете.

Вихрь на мгновение наполнился детским смехом и стих.

Одна за другой души таяли, как звёзды на рассвете, оставляя после себя лишь мерцание, но и оно тускнело и растворялось в этом едком, пропитанном запахом сгоревшей плоти чёрном дыме.

Глава 33

Глава 33. Через пустыню

Подводный тоннель остался позади. Чен, Сатоко и Найоми на своих котори ехали по травянистому полю, обдуваемые тёплым ветром. Растительность постепенно редела, под лапами птиц промелькивал горячий песок. Таурос находился в зените, и его палящая энергия остро ощущалась путешественниками — пот ручьями стекал по их лицам.

— Жарища какая! — Найоми сбросила болеро, расстегнула пару верхних пуговиц блузы и подула на грудь, чем смутила Чена.

Лу тряхнул головой, выкинув из неё ненужные мыслишки, и перевёл взгляд на Сатоко:

— Так что меня ждёт, Сатоко?

— Палящий зной, монстры и, возможно, песчаная буря, — ответила жрица и с мольбой посмотрела глаза на безоблачное небо, мечтая утонуть в бездонной синеве. — Господи, дай мне сил.

— Я не об этом. Расскажи о ритуале воскрешения в подробностях.

— Если бы я их знала. Скажу лишь одно: душу умершего вызволяет из Чистилища участник ритуала. В нашей ситуации им будешь ты.

Чен задумался и побледнел.

— Но в Чистилище попадают лишь мёртвые.

— Поэтому в Вотерланде я тебя и предупредила: ты поставишь на кон всё, включая жизнь. Пойми, люди много говорят, но мало делают. Это касается и любви. Для большинства это просто игра от скуки, игра ради выгоды. Было ли для тебя слово «люблю» чем-то важным и даже сокровенным? Часто ли ты задумывался о своих истинных чувствах к людям?

Чен нахмурился и крепко сжал поводья. Больно, досадно, но он — тот самый человек из большинства, и всё, что с ним произошло, — расплата за эгоизм.

— Я всегда хотела дружить и любить, — сказала Найоми, потрепав котори по голове, — но судьба-злодейка наградила меня с рождения редкой болезнью. Моя искренность, моё дружелюбие оказались никому не нужны. Все меня боялись и избегали, как какого-то чудовища.

— Презирать и ненавидеть гораздо проще, чем любить, — озвучила мысль Сатоко. А когда люди сталкиваются с любовью ближнего, они отвергают её или обесценивают, принимая как должное.

От слов Сатоко Чену всё больше становилось не по себе. И хотя он мечтал заполучить поддержку и благословение Холихарта, в глубине души по-прежнему себя презирал.

— Скажи-ка, подруга, а что ещё может этот твой Холихарт? — Найоми с детским любопытством посмотрела на жрицу. — И вообще, ты уверена, что он не отошёл от дел?

— Это вряд ли, — уверенно ответила Сатоко. — Он приезжал в Вотерланд на прошлый праздник цветущей сакуры здоровый и бодрый. Из разговора с ним я поняла, что закрытие школы белых магов в ближайшие годы не планируется. Наоборот, духовенство сейчас вкладывает всё больше средств в строительство подобных учреждений.

— А сколько ему?

— В этом году исполнится сто три.

— Чего?! — У Найоми отвисла челюсть. — Да столько не живут!

— Живут, когда обретают внутреннюю гармонию, — заверила её Сатоко, улыбнувшись.

— Эх, слишком уж староват он для меня, — тяжко выдохнула Найоми.

— Расслабься. Всё равно белые маги отказываются от интимной близости.

Любопытство Найоми разбушевалось на полную катушку.

— Только не говори, что ты… — Она не сдержалась и захихикала.

— И… и что? — Сатоко залилась краской и отвернулась. — Я выбрала служение небесам. К тому же большинство мужчин ведут себя, как дикари: сквернословят, не уважают этикет, часто полагаются на грубую силу. А их… вот эти вот… отростки смотрятся омерзительно! В одном похабном журнале случайно увидела. Демоны меня, похоже, совратить хотели, но моя воля крепка.

— Блин, почему же они меня не совращают?! — Найоми обречённо подалась вперёд и упала головой на шею котори. — Где же тот грубый, не уважающий этикет самец, что возьмёт меня и утащит в свою берлогу для непристойных занятий?

— Выкинь ты мужчин из головы! — рассердилась Сатоко. Её щёки всё ещё пылали румянцем.

— Не могу! — хныкнула Найоми. — Они покидают голову лишь во время еды или сражений.

— В тебе точно сидит демон. Попрошу Холихарта, чтобы изгнал его из тебя.

— Ещё чего! — испуганно встрепенулась Найоми. — Может, он единственный, кто меня по-настоящему любит! Я с ним никогда не расстанусь!

Слушая девушек, Чен улыбнулся. Они такие забавные, но верят в него, как и остальные друзья. На них он может положиться. А раз так, то нечего убиваться и злиться на себя.

«Жди меня, Сэндсбург. Я еду».

***

Спейстаун, штаб «Чёрного дракона»

— Остров будет моим во что бы то ни стало! — Шурен Накамура отпил виски из горла бутылки, вальяжно развалился в кресле и наполненным похотью взглядом посмотрел на Эймиру Ли, стоявшую напротив его стола. Лучи Тауроса падали на её расписанное цветами сакуры белое ципао и яркие красные туфли. — Иди ко мне, киса.

Эймира поправила палочки в волосах и походкой тигрицы подошла к пьяному боссу. Шурен не стал тратить время на любезности и грубо шлёпнул Ли по заднице. Этот жест её оскорбил, но она таки выдавила улыбку.

— Дорогой, я, конечно, всё понимаю, но не мог бы ты проявить хоть каплю нежности?

— Скажи спасибо, что не убил. — Шурен говорил в нос, но с агрессией. — Твои олухи, — он не сдержался и громко икнул, — подпортили мне репутацию в синдикате. Что мы с этим будем делать, а? — Его губы впились в шею Ли, язык мерзко прошёлся от ключицы до самого уха.

Эймира не хотела так. Поведение Накамуры было ей противно до тошноты. Создавалось впечатление, что сейчас она не его любимая женщина, а обычная проститутка. Боль разрывала сердце на части, но слёзы показывать было нельзя. Наёмные убийцы не плачут, даже если они женщины.

А ведь ещё не так давно она вечерами в кимоно садилась возле его кровати на подушку и играла на кото. Чарующие ноты успокаивали Шурена, делали его мягче и даже чуть добрее. Проклятый остров превратил его в жадного ребёнка, пробудил в нём все гнилые амбиции, а её… опустил в его глазах до уровня ручного зверька.

— Я хочу тебя прямо сейчас! — Накамура повалил Ли на стол и скинул с себя пиджак.

От одной только мысли о сексе с ним у Эймиры всё внутри передёрнулось от отвращения.

— Послушай, кабинет — не самое подходящее место.

— Плевать! — Шурен снова полез языком к её шее, а рукой грудь.

Боль прострелила Эймиру словно электрическим разрядом.

— Остановись, пожалуйста! — взмолилась она. — Ты же пьян!

Ли полюбила Шурена за его неукротимое желание бороться с той самой мафией, что сидит в сенате в дорогих пиджаках. Сила духа и крепость ума — от этих его качеств она когда-то потеряла голову. Неужели тот Накамура остался в прошлом? Сердце отказывалось верить в то, что дальше будет лишь хуже.

От сумбура гнетущих мыслей виски болезненно застучали, захотелось закрыться в пустой комнате, достать кото и поиграть… для себя.

— Когда ты стала такой недотрогой? — мерзко ухмыльнулся Шурен, не собираясь останавливаться.

— Когда ты превратился в чудовище! — выкрикнула Эймира едва не плача и потянулась к стоявшей на столе бутылке. — Прекрати сейчас же! Не заставляй меня!

Она будто перенеслась в тот роковой для неё день, в свою детскую. Ей тогда было всего лишь тринадцать.

…Жирный боров в дорогом пиджаке грязно лапал маленькую Ли, пытаясь сорвать с неё кимоно. От его возбуждённого дыхания разило рисовой водкой и рыбой, маленькие поросячьи глазки похотливо оглядывали её с головы до ног, губы, кривясь в подобии улыбки, шептали всякую гадость. Девочка закричала, но он закрыл ей рот…

Эймира больше терпеть не могла и схватила бутылку за горлышко. Но раздавшийся скрип входной двери остановил её. Порог кабинета переступила Орне. Хоть она и не подала вида, в эту секунду ей захотелось наброситься на Ли и разорвать её на части.

— Вижу, веселье прёт полным ходом, — заметила Орне.

Шурен встретил сестру холодно и даже враждебно:

— Тебя стучать вообще учили?!

Видя, как штормит брата, Орне строго покачала головой.

— Кажется, кто-то надрался. Братец, тебе же нельзя много пить.

— Без тебя разберусь! — фыркнул Шурен и взял бутылку. — Чего вламываешься?!

— Операция в Вотерланде провалилась, — доложила Орне и вновь посмотрела на Эймиру, приводившую себя в порядок. — Все наши люди мертвы.

Эймира ничего не ответила, но её лицо приняло озадаченный вид.

— Твою ж мать! — рявкнул от едкой досады Шурен и смочил горло виски.

— А тебе нечего сказать, дорогуша? — Орне с презрением обратилась к Эймире. — Так и будешь тут статуей стоять?

— Я сейчас не в том состоянии, — ответила Ли, окатив Орне ледяным взглядом.

Орне не сдержала негодования и двинулась к Эймире тяжёлыми шагами, тыкая в её сторону пальцем.

— А ты не зазвездилась ли, сука?! Ты собрала команду из рукожопых олухов! Ты растеряла боевую хватку! Ты, ты и только ты виновата в провале! Синдикат нанимал первоклассную наёмницу, а не шлюху-вертихвостку!

Эймира никогда не прощала такое с ней обращение, но опускаться до уровня Орне не хотела.

— Не смей так со мной разговаривать, — лишь сказала тихо, угрожающе.

— Кажется, ты начинаешь забываться! — вышла из себя Орне. Она протянула скрюченные пальцы к сопернице, мечтая исцарапать ей лицо. — Я терпела тебя, потому что ты была лучшей в синдикате, но в погоне за Сазуки Нагинавой и его дружками ты наступила в кучу дерьма и понесёшь наказание.

— Избавьте меня от своих бабских разборок! — не выдержал Шурен и, встав между девушками, грубо оттолкнул их в разные стороны.

— Ты что творишь?! — Орне закипела, как смола. — Обращайся так со своей шлюхой! Это она тебя настроила против меня, да?! Ты никогда таким не был! Ты никогда столько не пил! Что происходит?!

— Я, по-моему, приказал заткнуться! — Шурен обрушил кулак на стол, как молот на наковальню.

Орне сдержала слёзы и дрожащей рукой полезла в карман пиджака за сигаретами. Закурив, она схватила со стола пепельницу. Табачный дым подействовал на неё лучше всякого успокоительного.

— Так что мы имеем? — спросил Шурен, рухнув в кресло. — Где сейчас этот Сазуки?

— Движется к Дарктауну, — ответила Орне и стряхнула пепел. — Какой план?

— Соберём большой отряд и гостеприимно встретим его.

— Ошибки больше недопустимы, братец. До многих кланов уже дошли неприятные слухи о нашей работе.

— И что? Мне теперь обоссаться?!

Плечи Орне опустились, гнев на лице сменился тревогой, в горле встал ком.

— Я не хочу, чтобы тебя обвинили в беспомощности. Они расправятся с тобой без сожаления.

— Расправятся? — Эймира подумала, что ослышалась. Слова Орне отозвались в сердце нестерпимой болью.

Шурен расхохотался так, что затрясся живот.

— Даже демоны не рискнут тягаться со мной, — махнул он рукой. — Что касается Сазуки Нагинавы, то пришло время мне лично с ним познакомиться.

— А что делать нам? — спросила Эймира.

— Вы с Орне будете моими ферзями. Вместе мы заставим врагов мучиться в предсмертной агонии.

— То есть мы отправимся вместе? — бросив на Ли взгляд, Орне презрительно скривилась. — Может, оставим твою пассию в столице? Ферзь на доске может быть только один. Но если ей захочется побыть в отряде пешек, то я не буду возражать.

Эймира сделала вид, что не обратила на издёвку внимания:

— Шурен, я могу собирать людей?

— Да, — кивнул Накамура. — На полную подготовку к операции даю сутки.

— Слушаюсь. — Ли покорно поклонилась и быстро покинула кабинет, не желая больше смотреть на мерзкую гримасу Орне.

Едва хлопнула дверь кабинета, Орне поставила пепельницу на стол и снова закурила.

— Какого чёрта, братец? Объясни, что с тобой происходит? Я твоя сестра, в конце концов.

— Ничего, — сухо ответил Шурен и потянулся к остаткам виски.

— Не ври мне! — Орне с ненавистью сбросила бутылку со стола, задев при этом органайзер и папки с бумагами.

Шурен чувствовал себя подавленно. Ему в эту минуту было абсолютно плевать на испачканный виски ковёр, на эмоциональный взрыв сестры и даже на себя. Сознание куда-то уплывало, и всё вокруг становилось таким пустым, никчёмным, неважным.

— Иногда мне кажется, что ты управляешь синдикатом по инерции, — продолжила Орне, всё ещё мечтая увидеть в глазах брата хоть какой-то отклик, но взгляд его был затуманен, безразличен. — Скажи хоть что-нибудь, — тихо взмолилась она, заплакав. — Прошу тебя.

— Прости, — выдавил из себя Шурен.

— И всё? — Орне не могла поверить, что перед ней её брат. В кресле сидел совершенно чужой человек. — Больше ничего?

— Я очень устал. Мне нужно отдохнуть.

— Как будет угодно, — всхлипнула Орне и вдавила окурок в пепельницу. — Тогда пойду в ангар и прикажу механикам готовить катера. Приятного вечера.

Выходя из кабинета, Накамура плакала, как когда-то давно в старой квартире. Изо дня в день, ухаживая за больной матерью, она чувствовала на своей шее эти леденящие цепкие лапы одиночества и думала, что другой жизни ей не дано. Не появись ангел в лице родного брата, неизвестно, что бы с ней стало. Но сейчас она снова ощущала себя чужой и совершенно не нужной. Полыхающая в сердце ненависть к Эймире и разраставшаяся обида на Шурена раздирали изнутри.

Шурен с досадой посмотрел на пустую бутылку от виски, тяжело выдохнул и откинулся на спинку кресла. Он вспомнил сон, что всю последнюю неделю повторялся из ночи в ночь.

Впереди простирается тёмный мрачный коридор штаба синдиката. Издалека доносится сладкий манящий голос Эймиры. Словно маяк, он направляет Накамуру, не даёт заблудиться в этой пустоте, пожирающей стены и потолок. И вот она — дверь, за которой слышен плач новорождённого. Она не заперта. Шурен дёргает ручку и попадает в маленькую, но уютную детскую, где среди погремушек и мягких игрушек в кресле сидит Эймира и кормит малыша грудью. Она поворачивает к Накамуре голову, тепло улыбается и говорит ему нежные слова. Но вместо того, чтобы поцеловать любимую женщину, Шурен бросается на неё и душит. Ребёнок падает на пол и ревёт, как сирена, но это не останавливает убийцу. Покончив с Ли, он тянет огромные ручищи к маленькой шее… А дальше кромешная тьма и печальная песнь холодного ветра. И хочется позвать кого-нибудь на помощь, но вместо крика с губ слетает беспомощный хрип.

Накамура не боялся смерти. Он скупал жуткую живопись по всей Гайе и украшал ею кабинет. Мог спокойно любоваться ею за обедом или перед сном. Но при виде картин светлых, чувственных, пропитанных добром и любовью он всегда прятал глаза. И не потому, что презирал написавших их художников. Эти картины его пугали…

Эймира… Она при всей своей внешней холодности будто та самая картина, написанная Создателем при помощи только ярких красок. Эта нежность на кончиках её пальцев, эта пьянящая сладость на её губах и теплота даже в обычном дыхании — Шурен мечтал обо всём этом, но сегодня он испугался по-настоящему, захотел выбросить из головы её образ и воспользоваться ею самым мерзким способом. Может, пойти ещё за одной бутылкой? Но вряд ли даже самая ударная доза спиртного заставит его прекратить думать о Ли.

***

Раскалённый Таурос безжалостно взирал на бескрайнюю пустыню. До самого горизонта были видны лишь песчаные волны и дюны. Песчинки, словно крошечные осколки золота, сверкали, создавая иллюзию зыбкого моря.

Тишина оглушала. Прерывал её лишь редкий свист ветра, проносившегося над барханами. Воздух дрожал от жары, искажая очертания далёких скал и создавая миражи, манившие путников.

Лишь изредка встречались колючие кустарники. Они цеплялись за жизнь тонкими корнями, их листья, покрытые восковым налётом, хранили драгоценную влагу, позволявшую выживать в этом суровом безжизненном царстве.

— Чен, душка, достань из орба ещё одну бутылочку с водой! — умоляюще попросила Найоми, чувствуя, что её рот вот-вот станет такой же пустыней. Она сняла болеро и планировала раздеваться дальше, но строгий взгляд Сатоко остановил её.

— Нельзя, — покачала головой Кагитоми.

— Ты точно клирик, а не жестокая маньячка? — насупилась Найоми. — Я сейчас усохну, как тот кустарник, мимо которого мы проехали.

— Ты мне потом ещё спасибо скажешь.

— Если доживу.

— Я бы тоже не отказался от глотка воды, — признался Чен. — Из кроссовок скоро пот придётся выливать.

— И вы называете себя путешественниками? — В голосе Сатоко промелькнуло разочарование.

— Я вообще-то рыцарь крови, — сказала Найоми не без нотки гордости. — Я рождена убивать плохих ребят, а не бродить, умирая от жажды, средь бескрайних дюн. — Я пошла на это лишь ради друга. — Она повернула голову к Чену и подмигнула ему. — Чен, если она хочет превратиться к ночи в усохшую старую деву, не будем ей препятствовать. Доставай водичку.

Лу извлёк из орба бутылку. Видя нечеловеческие страдания Найоми, он отпил совсем немного, остальное передал ей. Найоми махнула на предостережение Сатоко и жадно присосалась к бутылке, закатив от счастья глаза.

Сатоко покачала головой и достала из висевшей на боку котори сумки свой орб.

— Что это за тряпьё? — нахмурилась Найоми, увидев в руках жрицы чёрные ткани. — Мне бы сейчас бутербродик.

— Это робы для нас, — ответила Сатоко. — Надевайте.

— Так они же чёрные! — удивился Чен. — Они нагреются быстрее.

— Я не люблю чёрный, — призналась Найоми. — Сама такое носи.

— Господи, дай мне сил! — взмолилась Сатоко, подняв глаза к небу. — И почему люди такие невежды?

— Бу-бу-бу! — передразнила её Найоми. — Расслабься, подруга. Тут и без тебя душно.

Сатоко недовольно поджала губы, но всё же спокойно объяснила:

— Благодаря широкой и свободной посадке робы создаётся эффект естественной вентиляции: нагретый воздух поднимается вверх, а его место занимает более прохладный. Это создаёт своеобразную воздушную подушку, которая помогает поддерживать комфортную температуру. Не верите —поглядите на людей Сэндсбурга. А сейчас делайте то, о чём я вас прошу. Я не собираюсь тратить ценную энергию Чи, чтобы каждые пару часов откачивать вас от теплового удара!

Чен не стал спорить — время было на вес золота — и потянул с себя футболку. Найоми, увидев его оголявшийся торс, замерла и сглотнула вязкую слюну. Её щёки зарделись пламенем, глаза полыхнули возбуждением. Она старательно разглядывала каждую деталь тела Лу: пару родинок на груди, жилистые плечи, аккуратно сформированные кубики пресса. Наблюдала, затаив дыхание, за каплями пота, стекавшими по его коже тонкими блестящими струйками.