Ледяной взмах

И тут вдруг снова послышался стук в дверь.

— Извините за беспокойство, княжна. Я пришел, чтобы вернуть одежду.

Ефрасинья побледнела, но все же постаралась не выдать, что узнала голос. У меня складывалось ощущение, что палача узнают вслепую! Кто угодно!

— Хорошо, - сказала она, и голос содрогнулся на последнем слове, - это моя одежда. Я сейчас выйду.

— Нет, не стоит, Ефрасинья, - остановила я ее почти шепотом.

Она удивленно взглянула на меня, но послушалась моего приказа.

— Войди, палач, - спесиво крикнула я тогда.

— Прошу прощения, княжна, но мне запрещено входить в Ваши покои, - за дверью вновь раздался хриплый голос палача.

— А еще тебе запрещено пренебрегать приказами твоей княжны. Или ты вздумал меня ослушаться?

После недолгого молчания дверь скрипнула и отворилась. Из-за нее показался палач, медленно, но решительно входя внутрь. В тёмном мешке, к которому я уже почти привыкла, в легкой рубахе, оголяющей могучие плечи и руки. Он двигался уверенно, но остановился, пройдя лишь пару шагов. Явно ожидая, что пробудет здесь не больше нескольких мгновений. Не знаю, почему, но это меня разозлило. Затем он взглянул на Ефрасинью и, сняв одну перчатку, скинул с плеча бирюзовый сарафан, чтобы передать ей в руки. Что? Он даже передо мной не всегда снимал перчатку! Касался ею княжны! Княжны! А тут! Служанка... Ефрасинья была в меру молодой и незамужней. Она до ужаса боялась палача, но почему-то вся запунцевалась, когда тот случайно задел ее руку мизинцем и как бы невзначай опустил перед ней голову, будто поклонился. После этого во мне вспыхнула еще большая ярость. Я шумно выдохнула, словно была Змием, от которого исходило огненное дыхание. Сама не понимая, почему.

— Оставь нас, Ефрасинья, - я резко повернула голову в ее сторону. Служанка кивнула, приседая, а затем молча удалилась.

Палач сделал два шага вправо, уступая ей проход.

— У меня есть для тебя важные сведения.

— Ловко, княжна. Не знал, что Вы такая шустрая.

Я облизала пересохшие губы.

— Имейте в виду. Если Вы расскажете то, что я уже знаю, не надейтесь получить ответ на свой вопрос.

Я хотела было воспротивиться сказанному, но вовремя поняла, что мне его не переспорить.

— Ко мне приходил отец. В дверях воевода передал ему сверток. Отец уснул в моих покоях...

— Ближе к делу, - перебил он меня.

Нагло. Напыщенно. Я сжала губы и зло посмотрела на него.

— В бумаге говорилось про какой-то камень. Камень, который кто-то должен отправить моему отцу. В большом количестве...

Я собиралась рассказать об условии, но вспомнила, что в нашу прошлую встречу палач упомянул о моем наказании. Наверняка он уже знал о моей предстоящей женитьбе.

— Он собирается что-то строить? - спросила я.

Палач задумчиво опустил взгляд.

— Это я и попробую выяснить, - произнес он тихо, - ты помогла. Задавай свой вопрос.

Я задышала быстрее. «Я уже спрашивала тебя в прошлый раз, о том, что случилось двадцать лет назад» хотела было напомнить я ему.Но обдумав получше, поняла, что больше меня интересует Прасковья и ее загадочная смерть.

— У тебя же есть доступ к бумагам с подробностями обвинений каждого казненного?

— Да, - коротко ответил он.

— Мне нужно узнать, за что и при каких обстоятельствах казнили мою няньку. Прасковью.

— Прасковью? - повторил палач.

— Да.

— Хорошо, я загляну в архивы, - спешно ответил он, разворачиваясь и направляясь к выходу.

— Ты знал про наказание? - остановила я его будучи не в силах сдержаться, - знал, что батюшка собирается выдать меня замуж за Фирса?

— Знал, - он даже не замедлил шаг.

Ноги сами повели меня вперед, ближе к нему.

— Почему ты не сказал мне сразу? - в отчаянии я схватила его за руку.

Он сжал ее в своем огромном кулаке так, будто ожидал этого. Опомнившись, я отдернула руку назад.

— А что бы это изменило? - произнес он, разворачиваясь.

Осознав, что палач прав, я закусила губу, нахмурив брови. А затем почувствовала, как глаза наливаются слезами. Как бы я ни старалась скрыть от него, что расстроена, это сложно было не заметить... Он подошел ко мне чуть ближе.

— Могу взять тебя силой. Тогда тебя точно никто не возьмет замуж, - неожиданно выдал он, и темные глаза, просматривающиеся сквозь нелепые прорези в мешке, сузились.

Он приблизился ко мне вплотную, как бесшумный вихрь, и одним движением прижал к деревянной стене. Я уже привыкла, палач.

— В нашу прошлую встречу ты сказал, что прикасаться ко мне - это последнее, чего бы ты хотел, - я вздернула подбородок.

С каждым разом мне казалось, что я все лучше знаю его и понимаю, как следует вести себя в его присутствии. Сейчас я чувствовала себя гораздо увереннее, чем в нашу первую встречу.

— А Вы так доверчива, княжна?! - я не до конца поняла, вопрос то был или утверждение.

Но что в его голосе было слышно явно, так это легкая усмешка.

— Что? - опешила я.

Но еще больше я была ошеломлена, когда почувствовала, как подол моего сарафана вдруг задрался и... Холодный металл прикоснулся к внутренней стороне бедра. Я содрогнулась всем телом. Казалось, будто к моей коже приложили лед. Но нет. То был не лёд. То был Топор. Я ошарашено взглянула на палача. Его темные глаза блестели, словно он играл со мной, проверяя, как я себя поведу.

— Э... э... Это возмутительно, - запинаясь, я смогла произнести эти простые слова лишь с третьего раза.

— Не стоит так сразу верить мужчинам, наивная княжна, - произнес он, понизив голос.

— Я все расскажу отцу! - пригрозила я.

— Ну давай, - прохрипел он в ответ на мое неистовое возмущение, - Расскажи. И добавь, что сама приказала мне войти сюда.

— Он поверит мне! Не тебе!

— Возможно. В таком случае, тебе не суждено узнать правду.

Я потупила взгляд. Палач не шелохнулся, а топор оставался на том же месте. Я должна была испугаться. Оттолкнуть его. Испытать жуткое отвращение. Ведь никто не смел позволить себе такое! Но почему-то вместо этого по телу разливался странный, незнакомый жар. И отчего-то между ног у меня стало влажно... А как же честь княжны?

— Хватит! - я почти перешла на крик.

Дыхание сбилось, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

— Можешь сколько угодно делать вид, что ты соблюдаешь правила. Но я уже увидел, насколько ты безрассудна.

Влага продолжала скапливаться между моих ног. Я никогда не ощущала подобного. В животе все еще поднимался предательский жар, а в душе - необузданный гнев.

— Ты устала быть запертой в отцовской клетке, маленькая ласточка, - добавил палач, и в памяти мелькнуло, как он назвал меня так же в прошлый раз, - и теперь ты готова на все.

— Не на все...

— Не пытайся переубедить меня, - перебил он.

— Как давно ты перешел на ты?

— С тех пор, как ты зачастила ходить ко мне, княжна.

— Что? - моему возмущению не было предела, - ты всего лишь ключ к моим ответам, палач!

— Куда же подевалась твоя тяга к правде, княжна?

— Я говорю правду! Я не...

Он громко усмехнулся. Я старалась опровергнуть его слова, но чем больше я это делала, тем больше сомневалась в том, что он был не прав...

— Ты забываешься, палач - перестав оправдываться, я решила надавить на его статус, но вышло как-то неуверенно.

— Прошу прощения, княжна, Вы правы, - ответил он, неожиданно сменив тон. Палач резко убрал топор. Я вздрогнула. Подол сарафана мгновенно упал вниз с глухими звуком. На мгновение мне показалось, что я обожглась о его непостоянство.

— И да, - добавил он, уже шагая к выходу, - Мне уже пора.

Я долго смотрела на закрытую дверь, когда он ушел. Мне следовало бояться его. Ненавидеть. Но почему тогда при мысли о том, что он больше не придёт, внутри все сжималось от недовольства? Почему между ног становилось горячо и влажно в его присутствии? Я в страхе потерла то самое место на бедре, к которому прикасался его топор. Растерянно опустилась на кровать, все еще потрясенная. А потом с еще большим ужасом осознала: княжеский терем больше не казался мне самой жуткой темницей.

Глава 9

«Грех темнист, но сладок. Порой

одного взгляда достаточно,

чтобы враг стал искушением».

Из сказаний о Ледяном Взамхе, монастырская летопись

Яр

— Молчи, - шепчет она мне в губы, - моим будешь.

Светлые волосы рассыпались по моим плечам. Они пахнут полевыми травами и морозной свежестью. Голубые глаза смотрят прямо, словно заглядывают в самую мою душу, почерневшую от запекшейся крови.

Я чувствую, как внизу твердеет. Чувствую, что вот-вот потеряю самообладание.

— Княжна, - хриплю я, стараясь вырваться из ее объятий, - Вы запамятовали, кто я?

Но она обхватывает меня ногами, не собираясь ни отвечать, ни отпускать.

Волосы слетают назад, оголяя ее изумительную тонкую шею. Кажется, передо мной не княжна, а белоснежная лебедь. Я хочу вонзиться в нее зубами, проткнуть нежную кожу, зализывая рану, словно дикий зверь. Красный хорошо смотрится на белом и на голубом.

И тогда я набрасываюсь на нее, точно голодный волк.

— Я ненавижу Вас, княжна, - говорю я в самые ее губы между поцелуями в шею, больше похожими на укусы дикого животного, - Вы дочь того, кто разрушил мою жизнь.

С ее губ срывается стон, от которого я почти теряю сознание. Или... Я уже далеко от Яви?

В следующее мгновение я распахиваю глаза.

Когда я был еще мальцом, отец Мефодий часто говорил мне, что любая страсть есть испытание. В монастырском скиту, где прошло моё детство, страстей было немного. Утренние молитвы, тяжелая работа, книги да бесконечные наставления старших братьев. Я рос среди запаха ладана, воска и старых рукописей. Монахи учили меня грамоте, учили владеть собой, учили прощать. Но простить у меня так и не получилось. Никто из них и представить не мог, кем я стану. Да и я сам не мог. Иногда мне казалось, что я жил ради одной лишь мести, и Бог так и не помог мне найти смысл в другом.

Отец Мефодий часто заставлял меня переписывать священные тексты и расписывать иконы. Рисовать я любил. А писать — не шибко. Обычно за этим занятием я сидел с унылым видом, скучая, выводя букву за буквой, пока за окном шумел Холодный лес.

— Рука твоя твёрда, сын мой, — говорил старик, — Но сердце ещё твёрже. Берегись его.

Я ничего не отвечал. Отец Мефодий даже не подозревал, что каждую ночь, прежде чем уснуть, я представлял одно и то же: как однажды вернусь в Сиверское княжество и убью князя Строгана.

Лишь однажды, когда мне было двенадцать, монах застал меня за одним странным занятием. Я вырезал ножом княжеский герб на деревянном чурбане.

— Для чего это? — спросил он.

— Для упражнений, — солгал я.

Старик долго смотрел на меня своими выцветшими глазами, а затем произнёс:

— Ненависть — плохой спутник, сын мой. Она никогда не ведёт человека. Она лишь тащит его за собой.

Но я не слышал его. Даже тогда я не мечтал ни о доме, ни о семье, ни о богатстве. Только о мести.

Пусть я и был благодарен монаху за то, что тот спас мне жизнь, тот всегда раздражал меня своими речами. Лишь однажды он произнес то, что запало мне глубоко в душу.

— Грех темнист, но сладок, — сказал он тогда, разжигая свечи перед вечерней службой, — Потому и опасен. Тьма никогда не приходит в обличье нечистого. Она приходит в обличье твоего самого заветного желания.

Сейчас, глядя на княжну, я вдруг вспоминал эти слова слишком часто.

Раньше я мог ссылаться на то, что мне не хватает женщины. Но после одной ночи, в которую я так и не смог взять одну прелестную девку, жаждущую моей близости, отправив ее восвояси, я начал подозревать нечто ужасное. Я возжелал именно княжну. Ее одну. И потому который день не знал покоя. С недавних пор я стал следить за ней, но не как велел князь, я следил по-другому. Я не мог отвести от нее глаз. От этой наивной, взбалмошной ласточки. Не ведал я прежде подобной жажды. Никогда. И с той поры, как осознал это, стал сам себе противен. Потому как была она дочерью моего самого лютого врага. Того, кому я жаждал отомстить, посвящая лишь одной этой цели всю мою жизнь. Того, кто разрушил меня и все святое, что во мне было. Разрушил двадцать лет назад. Когда родилась эта глупая, треклятая, но такая желанная княжна. Зара. Имя то какое. Светлое. Будь оно не ладно.

Мне знатно попало от князя за то, что я не сумел уследить за его драгоценной дочерью. Когда я принёс княжну обратно во дворец — промокшую, бледную, пылающую от горячки, — князь едва не спустил с меня шкуру. Половины жалования я лишился в тот же день. Будто деньги могли искупить его страх. Мне нравилось, когда князь страдал. Но когда страдала княжна, мне почему-то становилось не по себе. Теперь же, когда она почти поправилась, мне предстояло присутствовать на смотринах. Первое знакомство княжны с будущим супругом. Сам князь настоял, чтобы в этот раз её охраняли лучшие из его дружинников. Самые величавые, самые статные и сильные. И я был среди них. К моему немалому удивлению, князь повелел мне снять мешок.

— Сегодня ты не палач. Сегодня ты меня защищаешь. В случае, если что-то пойдет не так. Потому оденься как подобает.

Как будто дорогой кафтан способен скрыть, кем я являюсь.

Я шел вверх по коридорам и разглядывал свои до раздражения гладкие рукава. На мне выделялась непривычно чистая одежда. На ней не было крови, грязи и пыли. Штаны и рубаха, вышитые отвратительно ровными стежками. А кафтан... Ох уж этот кафтан... Он был узорчатый и такой яркий, что в глазах рябило. Но чересчур правильно лежащий крупный ворот на рубахе выводил меня из себя больше всего. Подходя к залу, я поправил его обратно, вкривь, как мне было привычнее, и вдруг почему-то вспомнил наш с княжной разговор, когда она заявилась ко мне в избу.

— Боишься, что я притронусь к тебе? — спросил я тогда.

— Да, — едва слышно ответила она.

— Это последнее, о чём я думаю.

Ложь. Вранье. Как же безбожно я соврал ей тогда. Я никогда не испытывал такого сильного желания овладеть женщиной. Проклятая княжна. Проклятое чувство. Я до сих пор не оправился после наших встреч.

Войдя в зал, я невольно задался вопросом: узнает ли она меня без мешка? Поймёт ли, кто стоит у стены? Мне самому было любопытно узнать ответ. Смотрины проходили в Малой гриднице — самом старом зале княжеского терема. Высокие дубовые своды терялись в полумраке, а толстые резные столбы, поддерживавшие потолок, были украшены искусной вязью: переплетёнными змеями, волками и древними рунами, значение которых давно уже позабыли даже жрецы. Старообрядцам в нашем княжестве приходилось очень несладко.

Вдоль стен горели десятки железных светцов. Живое пламя металось по залу, заставляя золочёные нити на тяжёлых коврах вспыхивать багровыми отблесками. Под ногами лежали медвежьи и волчьи шкуры, а над длинным княжеским столом висели боевые трофеи предков: потемневшие от времени щиты, мечи, рога и другие вещи поверженных врагов. От запаха горячего воска, пряностей, свежесрубленного дерева и еды, лежащей на столе, у меня приятно защекотало в носу. Мы — четверо тучных, дородных охранников — возвышались по углам, точно огромные идолы. Князь восседал на возвышающемся широком резном стуле, больше походившем на деревянный трон, какие бывают у чужеземцев.

По правую руку от него стояла княжна, в желтом сарафане и сверкающем кокошнике. Красивая. И отчего-то совсем не похожая на себя прежнюю. Я видел её напуганной, заплаканной. Я знал наизусть, что когда она боится, то всегда теребит свою косу. Всегда. Это была ее привычка. Но такой как сегодня я не видел ее никогда. Она держалась прямо, высоко подняв подбородок, словно не её собирались отдать в жёны человеку, которого она едва знала.

Князь Фирс оказался именно таким, каким я его себе и представлял. Наглый, разодетый, увешанный золотом так, будто опасался, что без побрякушек его вовсе не заметят. Едва увидев княжну, он улыбнулся. Оценивающе, так, будто выбирал породистую кобылу.

— Наслышан о Вашей красоте, княжна, — произнёс он, целуя её руку, — Должен признать, слухи не солгали.

Зара вежливо склонила голову.

— Рада, что хоть Вам кто-то говорит правду, князь.

На мгновение в зале повисла тишина. Я едва заметно усмехнулся. Похоже, княжна и сама не ожидала от себя подобной дерзости.

Фирс же натянуто улыбнулся.

— Надеюсь, Вы оправдаете речи, сказанные о Вас.

Тот еще хам. Где твои манеры, князь? Я невольно задумался. Зачем вообще отдавать княжну за этого остолопа? Неужели это как-то связано с камнем? Наверняка. Княжна что-то недоговорила. Или сама не знала, что отец променял ее на какой-то белый камень. Она ведь ясно дала понять, что не хочет выходить за него.

Может сорвать им свадьбу? Подождите. Почему я вообще об этом задумался? Моя задача делать вид, что я послушный палач, исполняющий приказы князя. И понять, как с умом осуществить мятеж. Тогда почему я думаю о том, чтобы отомстить за княжну?

Когда княжна присаживалась, Фирс пододвинул ей стул, поправляя сползший с её головы кокошник. И я поймал себя на мысли, что внимательно изучаю его шею. Крепкая. Но не слишком. Один точный удар — и голова отделится легко. Пальцы сами собой сжались. Перед глазами вдруг возникла картина: голова князя Фирса катится по мраморному полу, оставляя за собой кровавый след. Я резко отвёл взгляд. Что со мной происходит? Мне следовало думать о мятеже. О мести. О князе. Но вместо этого я размышлял, как сорвать свадьбу его дочери. Безумие. Полное безумие. Когда они, наконец, присели за стол, на котором лежало много всякой всячины, я стал разглядывать еду, дабы отвлечься. Какие только яства не ждали гостей: и пироги, и блины с икрой, и яблоки моченые. Кушайте, гости дорогие, - вставил отец княжны свое слово, - запивайте медами сладкими! Посмотрите. Гостеприимный какой.

— Слыхал, княжна, Вы более любите лесные прогулки, нежели рукоделие, - вновь обратился к Заре Фирс, - Стало быть, хозяйкой будете не слишком прилежной?

Я посильнее сжал кулаки. Напыщенный, самодовольный петух. И разговаривает медленно, звонко, будто глупая, крикливая птица.

— Напротив, князь, - спокойно ответила ему княжна, - Просто лес, в отличие от некоторых людей, не утомляет меня пустыми разговорами.

Фирс засмеялся своим противным, раздражающим высоким голосом. Интересно, как изменилась бы его речь перед смертью.

— Вы знаете, княжна. Больно Вы сердитая.

Зара скромно пожала плечами.

— Я ведаю, чем Вас можно будет развеселить, продолжал надоедливо пищать Фирс, - В моих владениях добывают лучшие самоцветы на всём севере.

— Как удачно. Значит, Вам не придётся искать сокровища в приданом супруги, - выдала Зара, и зал охватило молчание.

Уродливая улыбка внезапно спала с лица Фирса.

— Говорят, Вы слишком своевольны. Для будущей жены Литорского князя, - сквозь зубы процедил Фирс.

— А ещё говорят, что Вы купили меня за камни, — невинно ответила она, — Полагаю, слухам не всегда стоит верить.

Тут князь Строган, доселе не встревающий в разговор молодых, грубо ударил братиной¹ о стол, услышав дерзость его дочери. И все потому, что касалась она не только Зары, но и его самого. Правильно. Ты только за свою шкуру и переживаешь.

С раздражением я вернул свой взгляд на княжну. Она вздрогнула от громогласного удара. Ее и без того белоснежная кожа побледнела. На очаровательном лице, вокруг которого вились светлые локоны, выступили капельки пота. Она застыла, словно каменное изваяние. Страшно, маленькая ласточка? Разумеется, страшно. Дерзить этому Ироду. Смело, очень смело. После остроумного разговора с Фирсом Зара боле не казалась мне наивной княжной с красивым тельцем и милым личиком. Раньше я видел в ней лишь избалованную девчонку, запертую в тереме. Но сегодня передо мной стояла женщина, осмелившаяся перечить сразу двум князьям. И впервые я поймал себя на мысли, что, возможно, всё это время ошибался на её счёт.

Мы неожиданно встретились взглядами. И смотрели друг на друга долгое мгновение, не отводя глаз. Узнает? Или нет... Ее голубые с желтыми вкраплениями глаза напоминали чистое небо, озаренное солнцем. Сейчас они почти впились в меня. Обычно все боялись глядеть мне в глаза, сторонились меня и моего пронзительного взгляда. Взгляда убийцы, взгляда княжеского палача. Я привык к такому. Но сегодня я не был палачом, сегодня на мне не оказалось пресловутого мешка. Потому ли впервые я сам почувствовал себя странно от чьего-то пристального взора?

И в первый раз против воли увел свои глаза вниз... В том ли была истинная причина?

¹ Братина — старинный русский шаровидный сосуд для подачи на стол и питья алкогольных напитков (пива, мёда, вина).

Глава 10

«Свадьба иль казнь — радость

всегда громче горя. Но в тот

день оба голоса звучали из одного

зала, не различимые судьбой.»

Из сказаний о Ледяном взмахе, обугленный фрагментЗара

Фирс оказался еще более неприятным человеком, чем я его себе представляла. Сперва он выдавал себя за благовоспитанного князя, привлекая своими манерами и красотой. Высокий, светловолосый, пусть и слегка патлатый, но такой статный, будто вылепленный из глины. Однако же стоило ему открыть рот, как всё очарование исчезало. Он говорил громко, смеялся ещё громче и слушал лишь самого себя.

Отец рассказывал, что князь Фирс с юности не знал поражений: побеждал на ратных состязаниях, возвращался с походов с успехом, расширил владения своего рода. Его превозносили с детства, и, кажется, со временем он уверовал, что мир существует исключительно для его удобства. Возможно, именно поэтому он смотрел на меня так же, как смотрел бы на породистого коня или новый меч. И был заведомо уверен в том, что получит желаемое. Он произвел на меня впечатление человека неотесанного и глупого, разбирающегося только в вопросах ратных. Не знавшего жизни, оторванной от военных походов.

Однако и сам отец отчего-то не доверял ему. На смотринах он поставил четверых дружинников по углам, явно не для того, чтобы те любовались праздником. От скуки я поглядывала то на одного, то на других. Двое из них отличались ярким, почти белоснежным цветом волос. Красавцы вышли и лицом и телом, но казались не просто рослыми, как Фирс, а прямо-таки здоровенными. Возвышались так, будто отца охраняли самые настоящие боги, а не обыкновенные дружинники. Ну или богатыри, пришедшие прямиком из былин. Третий же был еще больше. Он казался очень молодым, особливо то было видно по свежему лицу и коже. Но сквозь темно-русые волосы пробивалась редкая, едва заметная седина. И это было странно. Я никогда прежде не видала таких волос у молодых мужчин, только у стариков. Он был красив: тёмные глаза, точёные скулы и пухлые губы. Кажется, именно его я частенько видела в библиотеке. У последнего волосы казались чуточку светлее, но не как солнышко, а как иссушенные травы в ноябре. Красен был и этот молодец: большие глаза, пристально следящие за обстановкой в зале, могучая шея и широкие плечи. С ними я и сама чувствовала себя в безопасности и не на шутку осмелела. Фирс вывел меня из себя своими колкими фразами, которые больше походили на издевки. Я понимала, что наказания за свою дерзость мне не избежать, но поступиться своей гордостью, которую задел надменный князь, для меня было еще хуже.

Однако понимать не значит быть готовым... Когда смотрины подошли к концу, гости разошлись, а отец попросил меня остаться, сердце ушло в пятки.

— Да... - начал он нравоучительно, цокая и качая головой, - не ожидал от тебя такой дерзости, дочь.

Он медленно пошел прямо на меня, так, словно собирался задавить своей властью и влиянием. Я знала, что он будет стыдить меня, потому еще заранее обдумывала, как себя вести и что отвечать отцу. Я стояла неподвижно и по привычке теребила косу. Так мне было спокойнее.

— Как мне не хочется. Ой как не хочется, но... Стоит научить тебя уму-разуму, - сердито говорил он, - чтобы неповадно было.

Я сглотнула от страха.

— Батюшка, я...

— Ты выставила меня посмешищем перед всеми! - перебил он меня, походя все ближе.

— Я лишь сказала правду, - спокойно ответила я и подняла взгляд.

Он был уже рядом. Разъяренный отец сжал руку в кулак и замахнулся прямо надо мной. Я зажмурилась. Но вместо того чтобы попасть в меня, удар пришелся рядом, на деревянную поверхность стены.

Я вздрогнула и открыла глаза. Взглянула на руку отца... Из покрасневших от удара костяшек брызнули маленькие капельки крови. Немедля я оторвала лоскуток ткани от своего нарядного сарафана и хотела было перехватить его руку, чтобы обмотать рану, но отец резко отдернул ее назад.