Ледяной взмах

— Ну? Никто так и не признался?

Я молча покачал головой. Князь надкусил яблоко и подошел к одному из пленных. Он наклонился к связанному, измученному мужчине. Затем почти лениво ударил его по лицу и процедил сквозь зубы:

— Я спрашиваю в последний раз. Ты лазутчик?

Кровь стекала по подбородку страдальца.

— Скажи все, что знаешь, и будешь жив.

Я стоял неподвижно. Не палач. Трус. Я знал — даже если сейчас вмешаюсь, будет поздно. Но это не было оправданием. Пленник поднял на меня взгляд. Казалось, вот-вот и он сдаст меня князю. Расскажет все. Но он лишь улыбнулся. Я подошел к нему, взял в руки грязный от запекшейся крови топор. Князь отошел подальше. Несмотря на всю его жестокость и безразличие, он не любил наблюдать казнь. Отчего-то.

— Я умираю за свою жену и детей. Надеюсь, не напрасно, - тихо произнес безголосый пленник.

Все, что я мог сделать, это лишь шепнуть напоследок:

— Не сомневайся.

Ледяной взмах. И отсеченная голова пленника рухнула на землю. За ней точно так же посыпались головы других людей. Они тоже надеялись, что умирают не зря.

— Хоть жены с детьми пожрут.

Надо отдать должное князю, что еду он приказывал доставлять всем женам и детям казненных.

Я снова вернулся к терзающему меня вопросу. А стоит ли моя месть стольких жизней? Раньше я бы ответил не раздумывая. Да. Но сегодня на плахе лежали не чужие люди. Погибли те, кто верил мне. Те, кого я не сумел защитить. Я поднял взгляд на князя. Он отвернулся и бросил яблоко в сторону. Оно полетело и угодило прямо между двух голов казненных. Будто он только что не погубил несколько человеческих жизней, будто этих людей вовсе никогда и не было. И тогда я понял. Если оставить всё как есть, завтра на их месте окажутся другие. Послезавтра — следующие. А потом и вся русская земля окончательно научится жить в страхе перед этим Иродом. Нет. Сегодня я похоронил своих людей. Но однажды я похороню князя. Чего бы мне это ни стоило.

Когда он окончательно скрылся за стенами терема, прибыло несколько нужных человек. Здесь повсюду наши с Туром люди, князь, вплоть до казначея. И мы доберемся до тебя, обязательно. Когда разберемся с дружиной, боярами и союзниками. Я отдал людям распоряжение сухо, как всегда: женам — хлеб и ткань из княжеских запасов, детям — тёплые вещи и еду. Чуть больше, чем должно. Слова падали в воздух, как тяжёлые капли железа.

Обычно после казней остаётся тишина, тяжёлая, но привычная, как хорошо знакомый запах дыма, который уже не режет глаза. Сегодня тишина не пришла даже после осознания, что нельзя было поступить по-другому. Когда всё было сказано, я остался стоять ещё мгновение, словно надеялся, что если задержусь здесь достаточно долго, мертвые вдруг воскреснут. Но этого никогда не случится.

Я повернулся и пошёл. Дорога домой тянулась через пустые улицы и дальше — за край города, туда, где земля становилась жёсткой, а трава - редкой, будто богиня Мокошь никогда не задерживалась в этом месте.

Дом стоял в пустоши, в противоположной стороне от Холодного леса, чтобы отвести подозрения. Ветер бил в спину, но не толкал вперёд — скорее напоминал, что я всё ещё здесь. Я шёл медленно, и каждый шаг звучал громче, чем должен был. Сапоги вязли в сырой земле, и в этом было что-то почти издевательское: будто сама земля не хотела меня отпускать.

Вскоре показались очертания старого дома, почерневшего от времени и ветра, и перекошенные стены, которые стояли так, будто держались не на брёвнах, а на привычке. Кроме меня здесь не обитала ни одна душа. Я остановился на мгновение. Посмотрел так, как смотрят на место, которое не называют домом, но всё равно возвращаются туда снова и снова. Я шумно выдохнул и вошел внутрь. Дверь за моей спиной закрылась резко, глухо, и на мгновение мне показалось, что вместе с этим звуком снаружи остались грязь, противное чавканье князя и кровь всех этих людей. Мне так хотелось. Внутри было холодно и пусто. Вот бы в моей голове стало так же, как здесь. Для этого я должен был выпить. Снова. Много.

Я прошёл вглубь дома, снял с головы мешок, а с плеч - тяжёлый кожаный с меховыми вкраплениями плащ. Бросил на крюк у стены, наблюдая, как медленно потекли капли, падая на деревянный пол. Затем я подошёл к дальнему углу, где стоял тяжёлый сундук. Крышка скрипнула, когда я открыл его, и запах старого дерева и спирта ударил в лицо. Там, среди тряпья и запасов, стояла бутыль. Початая. Я не помнил, когда оставил её открытой. И не стал вспоминать. Глоток обжёг горло. Потом ещё один. Мир не изменился, но стал чуть тише — или мне просто хотелось в это верить. Я сел прямо на лавку, не раздеваясь до конца, и сделал ещё несколько глотков, уже не считая их. Напиток разливался по телу тяжёлым теплом, притупляя края мыслей, стирая лица, делая их менее чёткими, менее настоящими. На мгновение мне даже показалось, что это работает. Что я снова становлюсь пустым, таким, каким должен быть.

Но тут вдруг в мою голову полезла она. Княжна. Я выпил еще. И еще. Надеясь забыть о ее существовании. Но напрасно. Мысли навязчиво возвращались к ней. Почему именно ты? Среди сотен женщин именно ты упрямо лезешь мне в голову. Некстати. Не вовремя. Когда мне нужно размышлять о другом. Я должен заставить тебя сделать кое-что для меня и моих людей. Но... Почему-то я думаю совсем не об этом. Я вспоминаю твою шею. Твою хрупкую, напряженную шею, которую хочется сжать почти до удушения, отпуская в самый последний момент. И сливаясь в глубоком поцелуе. Я снова делаю глоток. За ним - еще один. Рука сама тянется вниз. Расстегивая ремень, минуя грубую ткань. Перед глазами уже появляется приятная хмельная пелена. С губ срывается хриплый стон. Я закрываю глаза. И вижу тебя, маленькая ласточка. Взбалмошную княжну, которая не знает ничего, что находится дальше своих покоев. Княжну, которой стоит показать, какая жизнь на самом деле. И я обязательно покажу.

Глава 6

«Власть, дарованная сердцем, крепче всяких оков».

Из сказаний о Ледяном Взмахе, обугленный фрагмент
Зара

Я шла к покоям отца, не разбирая ни стен, ни людей вокруг, будто весь терем сузился до одной точки впереди — тяжелой двери, за которой он всегда решал, что правда, а что нет. Злость бежала впереди мыслей. Она билась в груди так сильно, что дыхание становилось рваным, а шаги сами ускорялись, словно тело уже не спрашивало разрешения у разума. И вместе с ней рос страх. Тот самый, привычный, въевшийся глубже кожи: не остановиться, не перечить, не сорваться слишком резко, потому что за мягким голосом отца всегда стояло что-то гораздо тяжелее слов. Отец предстал передо мной у своих покоев, так, будто заранее ждал моего появления.

— Сугревушка моя, - как же холодно прозвучало это теплое обращение из его уст, - а я как раз тебя ищу!

Мне казалось, оно было почти издевательским.

— Я тоже! - процедила я, неохотно совершая поклон.

— Я рад тебя видеть! - улыбнулся он.

— И я, батюшка, - тихо ответила я, потом откашлялась и добавила, громко, решительно, - ты приказал палачу следить за мной?

Отец нахмурил брови и жестом пригласил меня в свои покои.

— Ты проходи, доченька, не стой на пороге.

Я раздраженно сжала губы в тонкую линию, но послушно вошла внутрь. Покои отца были обставлены деревянной мебелью и выглядели роскошно. При этом здесь не было украшений: только стол, книги и огромная кровать. Отец последовал за мной, но у порога его внезапно отвлек воевода, нашептывая что-то на ухо. Выслушав его, отец коротко кивнул, и тот удалился.

— Доченька, ты снова была за границей двора? - ласково спросил он.

Что? Неужели палач рассказал ему? Злость новой волной хлынула внутри меня, расползаясь по всему телу. И вместе с ней пришел стыд. Я стушевалась. Покраснела от страха перед отеческим гневом. Однако он ничуть не выглядел разозленным. В его глазах отражалось понимание.

— Сейчас нельзя покидать терем. В княжестве неспокойно. Люди могут найти способ ударить по мне через тебя.

Я опустила взгляд, сомневаясь, стоит ли мне продолжать разговор. Но стоило мне вспомнить события этих дней, сомнения сами рассеялись, словно туман под пылающим солнцем.

— Почему меня так боятся? Народ... Это из-за тебя?

Я ждала, что отец придет в ярость, но все еще казался спокойным.

— Милосердие правителя иногда убивает больше людей, чем жестокость.

Какое-то время назад я бы безоговорочно поверила каждому его слову. Но теперь перед глазами вновь и вновь вставали истерзанные люди в подземелье, кровь на полу и голос жены казненного, моливший о пощаде.

— Поэтому ты пытаешь людей в подземелье? Ты успела и там побывать? - отец удивленно вскинул бровь.

Я промолчала. Он устало вздохнул, но продолжил:

— Ты видишь только тех, кого приводят в темницу. Но не видишь тех, кого они убили. Кому навредили.

Отец направился вперед, в мою сторону, с распростертыми руками. Но я сделала шаг назад, не желая погружаться в его объятия.

— Но ведь это слишком жестоко...

— Ты очень добра, Зарёна, - и все же он настойчиво приближался ко мне, не опуская рук, - но мир устроен иначе, чем сказки.

Я не стала сопротивляться, когда он все-таки дошел до меня и крепко, но бережно прижал к себе. Однако на объятия я сама не ответила. Стояла молча, опустив свои руки. Слова отца заставили меня замолчать. В памяти всплыли рассказы нянек о набегах, сожженных деревнях, разбойниках на дорогах. Возможно, правителю и правда приходилось принимать решения, которые простым людям казались жестокими. Но тогда почему от его слов у меня по-прежнему холодело внутри? Я больше не понимала, кому верить.

— Пока я жив, никто не причинит тебе вреда, - прошептал он, отрываясь.

А затем я ощутила на своем лбу приятное касание его губ.

— Я запрещаю тебе выходить из терема, - его голос стал чуть строже.

— Как? Совсем? - опешила я, - даже на прогулку?

— Да, - твердо ответил он, - даже на прогулку. Сейчас опасно покидать эти стены.

Я понурила голову, и он тут же смягчился:

— Но ты можешь позвать дочерей бояр, поворкуете, повеселитесь! Весь терем в вашем распоряжении со всеми его благами!

Не могу сказать, что меня обрадовала эта новость. Я никогда не была близка с ними. Все свободное время проводила за книгами, и мне казалось, что беседовать с ними не о чем.

Вот и сейчас, выйдя из покоев отца, я направилась в библиотеку. Из окна послышался какой-то галдеж. Народ столпился на площади, оголтело барабаня в ворота и выкрикивая гадости. Мне было не разобрать, какие именно, но это определенно не походило на безобидные детские потешки. Хотелось поскорее уйти отсюда. Обеспокоенная, я отшатнулась от окна и засеменила в библиотеку.

Здесь всегда было тихо. Люди отца почти никогда не заходили сюда, а бояре считали чтение занятием для монахов. Пару раз я видела здесь высокого хмурого мужчину, вероятно, слугу отца, но он редко обращал на меня внимание. Но сегодня, едва переступив порог, я замерла. У узкого окна, куда падал блеклый свет уходящего дня, стоял палач. В руках он держал развернутую летопись. Некоторое время я просто смотрела на него, не веря глазам: все тот же мешок, все те же широкие плечи, и старинный свиток в руках. Картина казалась настолько нелепой, что я всерьез усомнилась, не померещилось ли мне, после столь ярких душевных терзаний. Но нет, видение не растворилось. Даже спустя несколько мгновений палач никуда не исчез. Услышав, как я приближаюсь, он поднял голову.

— Княжна.

Как он узнал меня по шагам? Я поджала губы.

— Не знала, что палачи умеют читать, - я не стала скрывать свое удивление. И тут память услужливо подбросила мне недавний разговор с отцом. Обида всколыхнулась во мне, медленно поднимаясь изнутри, словно темная, вязкая тина. Слова сорвались с губ прежде, чем я успела сдержаться.

— Ты рассказал отцу, - я вздернула подбородок.

В этот миг он повернулся, и я презрительно посмотрела на него. Но это не продлилось долго, ведь выдержать этот взгляд оказалось очень непросто. Его черные глаза были похожи на разверстую пропасть — стоило встретиться с ними, и все мои мысли, словно камни, летели вниз, в непроглядную тьму. Переместив взгляд чуть ниже, я попыталась рассмотреть, что именно он читал. Но палач резко захлопнул книгу. Звук оказался неожиданно громким. Я вздрогнула и едва не попятилась назад. С пожелтевших страниц сорвалась пыль, взметнувшись серым облаком между нами, будто сама книга не желала открывать свои тайны.

— Ваш отец знает о Вас больше, чем Вы думаете.

— Потому что любит меня, — резко ответила я, сморщившись от взмывшей пыли, — И защищает.

На миг в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Любит? — тихо переспросил он.

— Да. И я не желаю больше с тобой разговаривать.

Я попыталась пройти мимо, но он неожиданно схватил меня за запястье. По спине пробежала дрожь.

— Ты забыла, что видела в подземелье?

— Они заслужили это.

Его пальцы сжались чуть сильнее.

— Заслужили?

— Отец сказал

— Конечно, сказал.

Он шагнул ближе. Слишком близко.

— Идем.

— Отпусти меня!

— Я покажу. Что они чувствуют.

От его голоса внутри все сжималось и холодело.

— Куда ты меня ведешь?

Но он молчал, продолжая тащить меня за руку. Мы почти вылетели из библиотеки, миновали темный коридор и свернули к лестнице. Я хотела было выкрикнуть «Я княжна!», но гордость не позволила мне кичиться собой в такое напряженное мгновение, а любопытство подстегивало идти за палачом. Спускаясь вниз, я уже догадывалась, куда мы направлялись. Чем дальше мы шли, тем холоднее становился воздух. Под ногами уже не скрипели деревянные половицы — их сменил грубый камень. Когда мы оказались в подземелье, он отпустил мою руку. Кожу на запястье щипало, я схватилась за него другой рукой и покрутила, морща лоб. Он не запер дверь, но сердце затрепыхалось в груди, когда та глухо захлопнулась за спиной. Я оглянулась: мы были здесь совершенно одни. Тишина подземелья давила, словно мы находились под толщей речной воды. Где-то вдалеке мерно падали капли, и каждый звук отдавался в каменных сводах тревожным эхом. Палач молча прошел вглубь темницы. В пляшущем свете факелов его широкая спина казалась еще массивнее. Под темной тканью перекатывались мышцы, когда он остановился у стены, где висели тяжелые цепи. У меня пересохло во рту.

— Что ты собираешься делать? — мой голос прозвучал куда тише, чем хотелось.

Он снял с крюка одну из цепей. Металл звякнул, словно предупреждая меня об опасности.

— Подойдите сюда.

Я не сдвинулась с места.

— Зачем? Он медленно повернулся.

Черные, леденящие душу, глаза встретились с моими, затягивая в омут тревоги.

— Ты хотела знать правду, княжна. Так узнай ее.

Я судорожно сглотнула. Дверь по-прежнему оставалась незапертой. Я могла уйти. Просто развернуться и подняться наверх, к свету и теплу. Но тогда слова палача продолжили бы преследовать меня.

— Если боитесь, можете уйти, - он словно прочитал мои мысли, - Но тогда придется забыть обо всем и избегать этого места.

Я облизала пересохшие от страха губы и отрицательно помотала головой. Глупая. Сжала пальцы в кулак, заставляя себя не смотреть на дверь. Не смотреть — значит не признавать, что она существует.

— Я не боюсь, — выдохнула я.

Палач ничего не ответил. Держа в руках цепи с кандалами, он стоял у стены, чуть сбоку, как будто отрезал мне путь своим присутствием. Потом повернулся и посмотрел на меня.

— Тогда прошу Вас, княжна, — его хриплый голос пробуждал во мне странное ощущение. Непонятное, незнакомое мне. В животе зарождался не то страх, не то любопытство. Но моя пытливая голова, в которой умещалось огромное количество прочитанных книг, не могла распознать и точно назвать это чувство. Тишина растянулась между нами, плотная, вязкая, как смола. Он шагнул ближе, и только после этого я сдвинулась с места, словно боялась того, что предрекал этот шаг.

— Сюда, - он указал на стену, с которой свисали устрашающие цепи.

Я округлила глаза и раскрыла рот от оцепенения. Он прочитал ужас на моем лице и понизил голос:

— Я уже сказал, - вывел он меня из ступора, - Вы можете уйти.

Я ничего не ответила. Сжала пальцы еще крепче, так, что после на коже останутся отметины, и выступила вперед, вытягивая руки в согласии. И тут он резко перехватил их и одним легким движением задрал вверх, нависая надо мной. Я оказалась прижатой к холодной, влажной стене, перед ним, словно перед громадной темной тучей. Он прищурился, и его большие, черные глаза сузились. Как хотелось сорвать с него этот дурацкий мешок и понять, улыбается он или хмурится. Но я стояла неподвижно, тяжело дыша и подрагивая от поглощающего меня страха. Он зазвенел цепями, не отрывая от меня глаз. Вены на его исполинских руках вздувались, а грудь вздымалась, словно передо мной стоял не человек, а оживший утес. Когда он застегивал тяжелые кандалы на моих запястьях, крупные пальцы случайно коснулись моей кожи. Прикосновение было мимолетным, но в животе что-то перевернулось. От страха. Только от страха. Я очень надеюсь, что именно от него.

Щелчок... И с моих губ сорвался судорожный вздох. Палач отошел в сторону, словно собирался оставить меня вот так, одну, в сыром подземелье, скованную железными кандалами. Однако спустя несколько шагов он остановился и опустился, чтобы поднять что-то. Я не могла разглядеть, что именно. Только когда он подошел, я поняла, что в своих руках он держал длинную плеть. Сердце пропустило удар. На веревке красовались пятна запекшейся крови. Я сморщилась в попытке закрыться от удара. Но он ничего не делал. Он ждал. Ждал, пока я испугаюсь до смерти. Именно это со мной и случилось. Я почувствовала, что задыхаюсь, мир перед глазами расплывался, словно веки залили воском. Каменные стены подземелья качнулись, факелы размазались золотистыми полосами, а лицо палача вдруг оказалось слишком далеко, словно между нами разверзлась целая пропасть. Мир поплыл, распадаясь на отдельные, бессвязные образы: блеск цепей, черный силуэт, тусклое мерцание...

И тогда о каменный пол с оглушительным треском ударила плеть. Земля ушла из-под ног. Я моргнула, ощутив на своем лбу выступившие капельки пота. Заметив, что я почти лишилась чувств, он отбросил плеть в сторону и потянулся ко мне, чтобы снять кандалы. Я сжала и разжала веки, чтобы поскорее прийти в себя. Он приблизился вплотную, зачем-то приподнимая край мешка. Ткань зацепилась за выступающие скулы, открывая моему взору его губы. Они оказались пухлыми и расплывались в ухмылке, которую я могла бы назвать притягательной. По ним и по коже вокруг можно было с уверенностью сказать, что палач выглядел молодо. Но желание снять мешок никуда не делось. Напротив, оно только возросло с небывалой силой. Он поднял руку и дерзновенно провел большим пальцем по моей губе. Предательская волна дрожи поднялась во мне сразу. Но самым страшным было то, что она показалась мне приятной. Проклятье!

— Теперь ты знаешь хотя бы часть того, что чувствуют пленники, - прошептал он, очутившись так близко, что наши губы слегка соприкоснулись.

Едва заметно, но достаточно, чтобы я задышала быстрее.

Снова щелчок... Снимая, наконец, кандалы с моих рук, он скользнул пальцами по моей коже, и я поняла с пугающей ясностью: так ощущается не только страх. Так ощущается власть, которой не сопротивляются.

Глава 7

«Ибо всякая тайна подобна углю под

золою: чем дольше сокрыта она, тем

жарче пламя, когда приходит её

час.

В тот день жарким оказалось не

только пламя неправды»

Из сказаний о Ледяном Взмахе, свиток VII
Зара

Я бегу по залитому солнцем полю, а вокруг меня кружатся тысячи белых пушинок.

— Смотри, нянюшка! — смеюсь я, срывая пушистый одуванчик. — А говорят, облака бывают только на небе!

Я дую на него изо всех сил, и белые семена взмывают вверх, подхваченные ветром.

— Они будто сне-е-ег!

Прасковья улыбается, поправляя выбившуюся прядь у моего виска.

— Точь-в-точь как она...

— Кто?

Но нянька лишь смотрит в небо, туда, где среди облаков кружатся белые пушинки.

Ветер становится холоднее. Пушинок становится всё больше. Они падают мне на лицо, тают на ресницах. Тают? Снежинки. Настоящие. Я опускаю взгляд. Одуванчиковые пушинки обретают еще более причудливую форму, лишаясь зеленых стебельков. Под ногами лежит нетронутая снежная белизна.

И в следующее мгновение передо мной прямо на этот чистый, белый снег падает отрубленная голова. Алые брызги взмывают вверх, расцветая на белом снегу, словно чудовищные цветы. Я застываю. Кровь медленно растекается по снегу, окрашивая его в багряный. А потом мёртвые глаза распахиваются и смотрят прямо на меня.

Меня никогда не мучили кошмары. Никогда. Я жила спокойную жизнь в тереме: читала Псалтырь, переписывала буквы на восковых дощечках, как меня учили в детстве, бродила по скучным коридорам, представляя себя на месте героинь летописей о русских богатырях. Но теперь, когда я побывала в подземелье, когда я увидела пытки, когда познакомилась с этим проклятым извергом в надоедливом мешке, все изменилось. И зачем я только сунулась в это подземелье! Наказывал мне батюшка строго-настрого: туда - ни ногой!

Я глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Потом потерла заспанные глаза, подняла подушку и схватила сверток, лежащий под ней. Развернула и в сотый раз перечитала написанное «Она много знает». Я пробежалась глазами по каждой букве. Еще. И еще раз. Интересно, у палача есть доступ к отцовским архивам? Наверняка где-то там затерялись бумаги, в которых подробнее рассказывается об убийстве Прасковьи. Они должны быть там.

Я отбросила шелковое покрывало, слипшееся с меховой соболиной накидкой, и вскочила с кровати, как ошпаренная. Отыскала огниво, зажгла свечу, прихватив ее с собой, вывалилась из покоев и зашагала на цыпочках по коридорам терема. Проходя мимо покоев матери, я невольно остановилась. Потопталась на месте, раздумывая над тем, чтобы расспросить ее о Прасковье, о подземелье, о тятеньке. Но сомнения одолели меня тотчас же. Она редко заходила ко мне. Мы лишь иногда разговаривали о том, что я сшила, что прочла, какие наряды мне привезли... Но никогда о чем-то большем. В детстве она не сидела со мной. Вместо нее за мной ухаживала Прасковья.

Что это я!... Матушка всегда хорошо ко мне относилась. Никогда не обижала. Но отчего-то я не решилась к ней заходить. Наверное, потому что теперь мне казалось: никто не бывает до конца честен со мной. Или я просто не знала, кому верить.

Я спустилась в подземелье так, будто оно стало моим вторым домом. Ноги несли меня сами, выбирая искосые пути, чтобы не попадаться на глаза батюшкиным слугам. Но зайдя за знакомую гнилую дверь, я обнаружила, что палача там нет. Неудивительно. На дворе ночь, Зара! Думаешь, палачи сутками пытают бедных пленников, не уходя домой, чтобы поспать? Я зашла в соседнюю, незапертую дверь в надежде найти что-то интересующее меня самостоятельно, но не обнаружила там ничего, кроме старых, ненужных вещей. Зато отыскала завалявшуюся в куче пыльных безделушек бумажку и написала палачу письмо. Как хорошо, пусть и странно, что он умеет читать! В нем я просила его зайти к моей служанке, когда у него появится чуточка свободного времени. Я знала, что княжне не следует встречаться с мужчиной наедине, особливо с палачом. Но иного выхода у меня не было. Только он один был ключом к ответам.

Однако он не объявился. И на следующий день, и еще через день - тоже... Я ждала, прислушиваясь к каждому шагу в коридоре, вздрагивая всякий раз, когда служанка сообщала о госте. Но за мной приходили лишь наставницы, портнихи да девки с новыми нарядами.

Матушка тоже не приходила. После подслушанного мной разговора с батюшкой она словно вовсе забыла о моём существовании. Но ничего. Так ведь живут все княжеские дочери. Наверное...

На третий день ожидания я больше не выдержала. Если гора не идёт к княжне, княжна сама отправится к горе. А ведь палач такой здоровенный и широкоплечий, что и правда казался горой.

— А где нынче палач обитает? — как бы между прочим спросила я у своей служанки, пока та подготавливала мне наряд.

Ефросинья заметно побледнела.

— На что Вам это, княжна?

— Да девки страшилки рассказывали про то, что там, где живёт он, черти живые бродят, — соврала я, удивившись тому, как легко это получилось.

Служанка перекрестилась.

— Не врут девки.

— Правда? - удивилась я.